Ангел-хранитель

      Пуля звучит по-особенному, когда летит прямо в твою грудь. Обычно она ревет и свистит где-то в стороне, а тут будто волна воздуха перед ней продавливает пространство, презрительно подвывая «фу-фу-фу».       Владимир поправил тыльной стороной ладони сбившуюся челку. Пот застилал глаза, тек по щекам и невидимо капал на мундир командира, по которому все шире разливалось красное пятно. Проклятые горцы, подловили в засаду! Хоть бы успеть!       «Фу-фу-фу»…       Это пуля его, поручика Корфа. Ну и пусть! Куда важнее сейчас спасти того, чья жизнь принесет неизмеримо больше пользы Отечеству, чем его собственное никчемное существование. Наверное, поэтому совсем не страшно. Он даже отцу не нужен и не интересен. Лети пуля, вгрызайся в пространство… и в сердце… уже почти у своих.       Резкая боль в груди опалила шоком, небо качнулось и схлопнулось, и только отдаленные звуки речи лились, словно сквозь тягучий русский мед.       Он донес раненого командира. Теперь можно и умереть.              Яркий свет заполнял пространство. Он был вовсе не белый, как Владимир почему-то представлял вход в райские чертоги. Сияние переливалось всеми цветами радуги и вызывало тепло и умиротворение. Казалось, за чарующим многоцветьем скрывалось вечное прибежище, безусловная любовь и сама суть бытия.       — Твое время еще не пришло, — нежный голос не звучал словами, но почему-то Корф понимал, о чем шла речь.       — Ты можешь вернуться обратно при условии…       — Каком условии? — подумалось в ответ.       — При котором воплотишь свою судьбу. Ты станешь ангелом-хранителем одного из людей.       — Кого?       — Поймешь, когда придет время.       Вернуться обратно — в мучение и исполнение долга, к отцу и… Анне?       — Я согласен.              

***

             — Мои сапоги отвратительно вычищены. Идите надрайте их так, чтобы я мог видеть в них свое собственное отражение!       Владимир усмехнулся напоказ злорадно. Как же она раздражала его, выскочка, зазнайка, кукла!       — Это все?       — Нет. После сбегайте в лавку Мозеса за бутылкой шампанского.       — Я могу идти?       — Да. Извольте.       Корф вытянул руку, приглашая удалиться. Почему ж он так любезничает с этой крепостной? Что останавливает его от того, чтобы…       Потом он в очередной раз повздорил с отцом, по непонятным причинам возвысившим эту приживалку…       Как же тошно и горько сознавать, что ничего не изменилось. Он, поручик Корф, был героем. Храбро дрался за таких, как отец. За то, чтобы тот мог спокойно пить бренди, разъезжать по балам, лелеять сладкоголосую игрушку. И что взамен? Презрение, непонимание, осуждение. Разве он заслужил такое отношение? И эта подлиза… какое право она имеет задирать нос перед ним, боевым офицером, побывавшим на волоске от смерти?! Он почти остался там, среди тех немыслимых гор, оплакиваемый лишь высоким южным небом… Да кто она такая? Крепостная девка, обласканная милостью господина. Холопка, забывшая свое место. Служанка, не умеющая работать. Красотка…       Владимир сам не заметил, как оказался в своей комнате. Он снова рванул воротничок, падая на диван. Спрятал лицо в ладонях. Нет. Надо заканчивать с этой пыткой. Пусть живут, как им вздумается, а он…       Молодой человек вскочил было на ноги, но почувствовал невидимый удар под дых, от которого закачался и вновь рухнул на сидение.                     Перед глазами постепенно прояснялось. Этот радужный туман он уже когда-то видел. Или чувствовал?.. Что случилось? Он снова на грани смерти? Или все так же лежит в лазарете едва живой, а возвращение в Петербург было лишь видением — напоминанием, что возвращаться не стоит. Быть может, еще не поздно отказаться играть роль ангела-хранителя, или кем он там согласился быть…       Туман развеялся, но вокруг оказалась не привычная комната в столичном особняке, и даже не больничная палата.       Игривое солнце гуляло на улыбке прекрасной девушки, бодро шагающей по петербургской улочке. Владимир лишь через пару секунд узнал ненавистную любимицу отца: он смотрел на Анну под странным ракурсом. Не просто свысока, а сверху и сзади, будто заглядывая через плечо.       Господи, да что же это за напасть такая? И во сне он видит ее, эту наглую пигалицу. Причем направляется она, похоже, как раз в лавку Мозеса. Неужто за шампанским идет?       Странное ощущение оцарапало чувства. Картинка была слишком реалистична для сна, будто он парил в воздухе, не чувствуя веса собственного тела. Еще чуть-чуть податься вперед — и он смог бы вдохнуть аромат золотых волос, выбившихся из-под шляпки, дотронуться до хрупкого плеча, впиться губами в нежную шею.       Анна неожиданно остановилась, сведя брови, и вдруг бросилась на мостовую. Владимир в последний момент понял, зачем. Одинокая роза, выпавшая из корзины цветочницы, нарядила дорогу в свою прощальную красоту. Девушка окликнула незадачливую торговку.       Как всегда, этой выскочке больше всех было надо. Никто другой не потрудился помочь рассеянной продавщице цветов. Только она тут как тут!       Топот копыт и стук колес прервали цепочку невеселых мыслей. Владимир не успел понять, откуда взялся смутно знакомый экипаж, несущийся прямо на склоненную девушку. Он сделал инстинктивный рывок вперед…       Анна вскрикнула, запоздало заметив опасность. Ржание осаженных лошадей, суета прохожих, окрики кучера — все смешалось в страшном водовороте…       Офицер, познавший многое в боях, Корф увидел сразу, что это конец. Но если разум настаивал на ужасающей правде, то сердце верить не хотело. Сердце все еще надеялось… На что?       Словно роза на мостовой, Анна лежала недвижимо и невинно. Бледное лицо выглядело умиротворенным и возвышенным. На виске зияла кровавая рана, издали казавшаяся кокетливым украшением в волосах, если бы не безжалостный темно-красный след на брусчатке проклятой дороги.       Владимир смотрел неотрывно, еще не осознавая, что грудь сжимается в тисках невыносимой боли.       Ангел-хранитель! Так вот кого он должен был охранять! И не уберег. Более того, сам направил навстречу страшной участи. Он сам.       Сквозь пелену знакомого тумана молодой человек видел картины прошлого. Анна — забавная девчушка с косичками, расцветающая красотка с котом на руках, талантливая актриса, декламирующая Шекспира. Всю жизнь она находилась рядом. Сейчас же в той области сердца, где была она, воцарилась пустота, как от пулевой раны навылет.       Корф мельком заметил, как из кареты выпрыгнул его лучший друг, который оказался виновен в гибели его…       Грудь нестерпимо заныла в месте ранения, и Владимир очнулся. Он сидел в своей комнате. Все оставалось прежним: те же занавеси на окнах, та же статуэтка на комоде, те же дуэльные пистолеты на столике.       В безотчетном порыве Корф потянулся за оружием: только оно, казалось, еще имело смысл в потерявшем значимость мире. Однако, покачнувшись, он опять упал в вязкое пастельное марево...       Анна, целая и невредимая, снова весело шагала по залитой солнцем улочке. Легкая улыбка бродила по губам прелестницы, которая всем своим видом олицетворяла радость жизни и вечную весну.       Сердце чуть не остановилось, сделало кульбит и продолжило биться с надеждой, повинуясь приказу живительных лучей солнца.       Так это… было предвидение?       Что же происходило сейчас?       Цветок уже упал на дорогу? Репнин куда-то бешено несся в экипаже?       Фокус виденья сместился, ангел-хранитель будто взлетел в невесомом парении.       Цветочница ступила на дорогу, неловко тряхнув корзиной.       — Анна! Нет!       Девушка застыла. Ее лицо побелело, и она, судорожно вдохнув, опасливо обернулась.       Роза полетела на мостовую, следом пронесся экипаж, уродуя лепестки прекрасного некогда цветка.       Она жива! Жива!       — Анна, возвращайся домой. Я был не в себе, когда отправлял тебя с этим нелепым поручением!       Красавица приложила руку к виску, потом мотнула головой. Она его слышала!       — Аня! Ну послушай же. Я не могу тебя потерять. Прости меня за все.       Она чуть не пустилась бегом, стремительно влетев в двери лавки.       Вот упрямица!       Владимир последовал за своей смущенной подопечной.       — Когда я думал, что тебя сбил экипаж, я понял, как ты… мне дорога.       Анна вздрогнула, быстро расплатилась и стремительно покинула лавку. Домой она, однако, шла медленно, время от времени озираясь по сторонам и качая головой.       Владимир неожиданно вошел во вкус. Теперь он мог спокойно сказать ей все то, что таилось в сердце, почти что неведомое ранее для него самого. То, что он боялся осознать, прикрываясь колкостью и отчуждением. То, от признания чего становилось и радостно, и боязно, и ощущалась легкость совершенного безумия.       И так чудесно оказалось наблюдать, как мило вздыхала его убереженная ненаглядная, как очаровательно краснела, слушая его планы на их будущее… вместе.       Владимир вынырнул из сладкого дурмана, увидев, что Анна вернулась в особняк. Он вскочил на ноги, нервно взлохматил волосы, затем загладил их, одернул сюртук, рванул ручку двери и застыл…       За порогом стояла Анна с треклятым шампанским в руках.       Их глаза встретились. Она покраснела, он побледнел.       Бутыль выскользнула из дрожащих пальцев. Владимир сделал шаг вперед сквозь осколки стекла и брызги шампанского. И крепко прижал к груди свою спасенную любовь.