В рассветный час

Грэмми помешивает тесто. Чересчур уж поспешно, но со спокойным выражением на мордочке. Санни думает, что ей показалось и про Кабби, учудившего очередную — случайную — пакость. Но больше всего — о Густо, его слишком долгом и трёхдневном отсутствии, скрытом от любых посягательств — он занят, не беспокой. — Густо до сих пор не пришёл? Спрашивает Тамми, смотрит на маленький водоворот в миске и многозначительно замолкает. — Нет, он отсутствует уже три дня. Я волнуюсь. Грэмми наконец постукивает ложкой о бортик, не отдаёт самой голодной пасти, сама смотрит на медленно стихающую воронку. — Ну и хорошо. Санни недолюбливает Граффи — слишком расслабленного и спокойного — особенно в этот момент. — Может он вообще покинул долину, погнавшись за очередной музой? — Держи свои мысли при себе, Граффи Гамми. — Что? Он и правда мог покинуть долину! Или умереть от голода… Тамми содрогнулся, Санни тоже. Грэмми зло посмотрела на медведя. — Раз ты такого мнения, Граффи Гамми, тогда иди и сам проверь! — Но! — Я сказала. — Я могу пойти! — Нет, Санни. Пускай Граффи сходит. Один.

***

Граффи едва не падает в течение, ругается, пьёт сок и прыгает в жилище Густо. Тот стоит, сгорбившись, перед очередной картиной, но на звук нечаянно задетой шторки оборачивается. Гамми прикрывает глаза. Медведь напротив — уставший, лохматый и какой-то слишком красочный. — Граффамандо! Улыбается художник, но улыбка получается оскалом, и он неловко затыкается, продолжая работу. — Что ты здесь делаешь? — Это я хотел спросить у тебя. — Рисую, как видишь. — Я… не об этом. Ты не появлялся почти три дня, все волнуются. — О, искусство требует жертв. Прости, я не хотел напугать вас. — Ещё бы. Граффи осматривается, замечает дремлющего на спинке лежака Арчи и тряпку в углу. Берет, мочит в подручном потоке и зачем. — Подойди-ка сюда, парень. Густо в развалочку и послушно делает пару шагов, замирает. Граффи устало вздыхает, сам приближается, принимается вытирать — удивительно оранжево-бежево-коричневые — лапы, уши, нос, морду и всё ещё зачем. Краска даже на неизменно чистом платке! Заинтересованно смотрит.

***

— И это ты рисовал трое суток?! На картине водопад в белых паровых облачках, в воде примесь оранжевого, синеватого и розового. — Двое с половиной. Густо чихает, отстраняет тряпку от носа, бредёт неспешно назад. Граффи раздраженно фыркает и преграждает ему путь. — Ты на лапах еле стоишь. — Но там… — Потом дорисуешь. — Потом не будет вдохновения. — Будто оно у тебя есть сейчас. Тебе надо поспать, парень, и поесть. И причесаться. Тем более, мне кажется, что картину ты закончил. — Тебе кажется, Граффамандо, но как скажешь. Мне надо причесаться, поспать, поесть. Ох, и пропадёт же моё великое творение! — Ладно, иди.

***

Граффи откровенно не понимает, что изменилось в области оранжевато-сине-розовых пятен, но Густо кажется очень довольным и сам идёт до лежака. А после засыпает так быстро, что Граффи сказать ничего не успевает. Просто смотрит пару секунд на свернувшегося в почти клубок мишку с приподнятыми уголками губ и поворачивается — уже с обычным недоверием. Не изменилось ничего, абсолютно и никак. Пусть кисть на подставке и сияет синевой. Вглядывается ещё раз, наклоняясь. Картина принимается качаться и падать. Граффи облегчённо ловит её и ставит на место — пытается. Мешает вторая картина, забирает дар речи. На него смотрит его чуть уменьшенный двойник. Недоверчиво, скрестив лапы, очень точный, очень-очень, вплоть до вечно грязных шерстинок на левой щеке, содранных в некоторых местах подушечках, не мягких даже на вид. Стоит и смотрит, подробно-аккуратный, на фоне красивого заката, принятого за настоящий. — Не злись, Граффамандо. Граффи оборачивается, позади лишь подёргивают носом. Смещает взгляд выше и левее, на проснувшегося Арчи. — Что? Я здесь не причём. И, да, это рассвет, а не закат.