Последние удары искалеченного сердца

Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми её. © А.П. Чехов «Чайка»

***

Не проходит и дня, чтобы я в мельчайших деталях не вспоминала нашу встречу. Помногу раз, прокручивая её в голове, я теряюсь в своих же воспоминаниях и мыслях. Они тесно сплетаются воедино, и уже нельзя понять, что правда, а что — моя больная фантазия. Нет, стрелки часов не прекращают свой ход, замораживая время, а мир не застывает в томительном ожидании. Застываю только я, а точнее, моё тело. Ведь сознанием я снова возвращаюсь в воспоминания и заново переживаю тот дождливый день. Проваливаясь в небытие болезненных воспоминаний, я выпадаю из реальности, оставляю бренное тело и исчезаю, прекращая своё существование, как личность. Окунув тощее тельцо в ванну, наполненную до краёв холодной водой, дрожащими пальцами, я кладу под язык ядовито-зелённую таблетку. Шипя и обжигая, она словно превращается в кислоту и разъедает горло. До крови царапая худые руки и через силу глотая «уксус» с привкусом мяты, я погружаюсь не в ледяную воду, а в пучину отчаяния. Сковав себя по рукам и ногам ржавыми цепями страха и гремя кандалами, я захлёбываюсь в недосказанных словах и тону в вязком болоте ужаса. Несмотря на отторжение и нежелание организма впускать в себя непонятное вещество, я сдерживаю рвотные позывы и, надеясь забыться, упиваюсь сладким ядом. Но, как может стать легче от осознания того, что ты собственными руками убиваешь себя? Как мне может стать лучше, если я понимаю, что в последние секунды жизни, буду биться в конвульсиях и терзать своё изуродованное тело, пытаясь хоть как-то заглушить ту мучительную боль, пожирающую меня изнутри. Есть нечто прекрасное и завораживающее в предсмертном, но одновременно самом ярком танце в жизни. Окрашивая разбитые осколки стекла в ярко-алый, под пристальным взглядом костлявой, от которой ничего не скроется, я босыми ногами взайду то ли на суд божий, как грешница, то ли на сцену, как шут. Адское пламя, как объявление о начале дьявольского танца, полыхнёт в груди, и, окровавленными ногами, я запляшу по разбитому стеклу, размышляя о том, как же эти осколки похожи на мои мечты. Желая испепелить сначала искалеченное тело, а потом, и грешную душу, переполненную извращёнными желаниями, языки пламени мгновенно вспыхнут и стремительно разойдутся по телу. Тихое постукивание, эхом прозвучит у меня в голове и, вздрогнув всем телом, я на секунду замру, обессиленно и жалобно взглянув на свою судью с косой в руке. Гордо восседая на троне из костей таких же грешников, как я, она, скрыв лицо под тёмной тканью, пропитанной кровью, отсчитывает отведённое мне время. Наклонив голову, она взмахнёт рукой и, подчиняясь её прихоти, я продолжу вальсировать на грани жизни и смерти, сгорая изнутри и рассекая босые ноги в кровь. Чёрный ворон, круживший вокруг хозяйки жизни, вдруг сядет ей на плечо и, окинув меня взглядом своих чёрных глаз-бусинок, протяжно каркнет, предвещая о неизбежном конце. Оставив приторно-сладкие надежды о недостижимом рае, я, поддаваясь порочным желаниям, давно повязла в грехах, тянущих меня в самое пекло Ада. Не от кого теперь ждать милосердия, и не у кого мне просить прощения. Остаётся только каяться в содеянном и молить о спасении грешной души. Пусть на этом моя жизнь и оборвётся, сгорев и обратившись в пепел, а искалеченное сердце, жаждущее любви, отстучит свои последние удары. Пусть так... Я покорно приму своё наказание. Под оглушительный звон набата предо мной распахнутся врата в преисподнюю, обдавая изувеченное тело жаром горящих душ. Истошно вопя и хрипя от бессилия, захлёбываясь чёрной, как и их прогнившие души, кровью, тысячи грешников протянут ко мне свои обожжённые руки. Глядя в искажённые, от ненависти, лица, навеки застывшие в безмолвном крике, что-то болезненно отзовётся в груди и, встрепенувшись, бешено забьётся. Обхватив гнилыми и липкими пальцами мои окровавленные ноги, впиваясь ногтями в нежную плоть, они радостно завизжат, словно свиньи, испытывающие оргазм. Из последних сил, отбиваясь от тянущихся рук, я запрокину голову и, ищя прощения, со слезами раскаяния на глазах взгляну на безжалостную судью, издалека наблюдающую за казнью. Как похотливая сука, истекающая любовными соками, она, упиваясь моими страданиями, сочилась презрением и отвращением. Холодящий душу смех, громкий, подобно рокоту грома, заглушит все крики и стоны. Маска, за которой так долго, выжидая своего часа, сидел изуродованный и изголодавшийся монстр, трескаясь и осыпаясь, пала к ногам Безжалостной, обнажив истинное лицо.  — Люди грешны, люди порочны и падки на соблазны, но, и вы, так называемые, высшие существа, создания божьи, ничуть не лучше нас...  — Как такая извращённая блядь, которая наслаждается страхом и болью, осмеялась судить и взирать на меня с высока?  — Как ты смела глядеть на меня с презрением, если сама испытываешь наслаждение, когда, вымаливая прощение, пред тобой пресмыкаются и унижаются? Извиваясь всем телом, как змея, загнанная в угол, я всё больше терзала тело об пол, уложенный осколками стекла.  — Я ли тут жалкая и безвольная сука, идущая на поводу у своих желаний? — шипело нечто во мне, сквозь натянутую на моём лице кривую улыбку — Вершить праведный суд… — едва слышные смешки бесследно растворились в гробовой тишине. — А не много ты на себя взяла?  — Неужто возомнила, что выше Бога? — срывая голос, я захлёбывалась горячими слезами и хрипела до боли в горле.  — Как блошивую шавку, тебя держат на привязи, изредка выпуская потявкать, чтобы перестала жалобно скулить. — холодные глаза-льдинки метались в беспроглядной темноте, выискивая любое проявление слабости. — А это твоё мнимое чувство величия… — в кромешной тьме сверкнул звериный оскал. — Ты воистину смешна…  — Не больше, чем ты,— было мне ответом.

***

Отдаваясь пульсирующей болью в голове, с обкусанных до крови тонких губ сорвался истеричный смех.  — Умереть в холодной воде, плавая в своих испражнениях… — лицо исказила кривая улыбка. — Не комично ли? Прожить всю жизнь в дерьме, и в нём же подохнуть. Через силу усмехнувшись, выдавила я из себя, запуская тонкие пальцы в мокрые запутанные волосы.  — Почему бы меня просто не расчленить и, как тупую скотину, выпотрошить, раскрасив белые стены в ярко алый?! Я ступила босыми ногами на холодный пол, оставляя после себя мокрые следы. Шатаясь из стороны в сторону, подошла к зеркалу и облокотилась руками на ржавую раковину.  — Если мне и суждено гореть в Аду, то, чего бы мне не стоило, я утащу эту тварь за собой, — не обращая внимания на боль во всём теле, я горько усмехнулась, растягивая губы в пугающей ухмылке.

***

Натянув на лицо до тошноты фальшивую улыбку и скрыв за маской доброты свои порочные желания, я, приоткрыв губы, не своим, слишком высоким, дрожащим и чуть не срывающимся на крик голосом, до неприличия громко произнесла:  — Конечно, я люблю тебя, братик! <Всеми фибрами души я ненавидела это озлобленное на весь мир, похотливое животное, что, забыв о морали, поставило свои первобытные желания превыше всего.  — А ты, братик, любишь меня? —Притворно обиженно надув губы, я слегка нахмурилась и, наклонив голову набок, скрещивая руки на груди, сделала шаг назад. — Просто, ты так редко говоришь мне об этом… Как же тошно.  — Глупышка, неужели ты засомневалась? — прищурившись, он вскинул бровь, хищно ухмыляясь.  — Или тебе не хватает моей любви? - проведя по блондинистым волосам и раскинув руки в стороны, мужчина угрожающе двинулся на меня. Внутри всё сжалось и похолодело. Казалось, ещё секунда, и меня вывернет наизнанку.  — Малыш, да ладно тебе! Не дуйся на своего любимого старшего брата! — ещё шире улыбаясь, проговорил он, подходя ко мне вплотную. Омерзительно.  — А то, я и сам могу на тебя обидеться. — от его слов по телу пробежали мурашки и, вздрогнув, я неосознанно отшатнулась от него, пытаясь увернуться от тянущихся рук. Неужели, никто не видит этот фарс?  — Ну, куда же ты? — сделав резкий шаг в мою сторону, он схватил за руку, больно сжимая запястье. — Решила сбежать от меня? — негромко, почти шёпотом, промурлыкал мужчина, притягивая меня к себе. Хватит.  — Негодница!— прижимая к груди, чуть ли не рыча, произнёс он, медленно поглаживая плечи. — Никуда ты от меня не убежишь. — поцеловав в макушку, сказал блондин, зарывшись пальцами в волосы. Прекрати.  — Ты скользишь по очень тонкому лезвию, мразь… — тихо, чтобы никто кроме меня этого не услышал, прошипел сквозь зубы мужчина, наклоняясь к моему уху. — Не буди во мне зверя. — уже отстраняясь, хрипло проговорил он.

***

Зверь, животное, потерявшее последние крупицы разума и остатки контроля над собой. Что же ты скажешь Безжалостной, представ перед ней с обнаженной чёрной душой, гниющей день изо дня. Будешь ли на коленях вымаливать у неё прощения и ползать в ногах, пресмыкаясь и унижаясь? Или, безропотно примешь наказание, не в силах вымолвить хоть слово, от страха, сдавившего сердце? Как бы не старался продлить отведённое для грязной душёнки время, но уже поздно. Ты давно погряз во всей этой грязи, с каждой прожитой минутой всё больше погружаясь на самое дно, откуда лишь одна дорога, ведущая прямиком в преисподнюю. Очень скоро ты бесследно канешь в бездну. Ведь никчёмная жизнь такого ничтожества, как ты, не стоит и пыли от шагов. Поверь, падение с вымышленного трона будет грандиозным. Я растопчу твою выдуманную корону так же, как и твоё достоинство, и жалобные мольбы о пощаде не смогут усмирить мой праведный гнев, пылающий алым пламенем в груди. В полумраке столь ненавистной мне комнаты, под тусклым светом луны, я явлю своё истинное лицо и, трепеща от ужаса, ты узреешь тобою же вскормленного монстра.

***

Всей насквозь прогнившей душой и искалеченным сердцем, что бешено бьётся в груди, я грежу во сне и наяву, о том, как с блаженной улыбкой на лице медленно, наслаждаясь страшным грехом, я буду истязать связанное тело, с ног до головы покрытое уродливыми шрамами. Вечером, когда в холодном свете далёкой луны распустятся бутоны багряно-красных цветов, я утолю жажду отомщения и, свершив возмездие, навсегда запятнаю руки в крови.

***

Не замечая мелькающих дверей соседей и потрескавшихся стен со слезшей краской, я бежала босиком по холодным каменным ступеням, ощущая как они крошатся. Эхо шагов, биение сердца и сбивчивое дыхание — всё заглушило хрипы, больше напоминающие рычание разъярённого зверя, раздающиеся позади меня. Оглушительный грохот, разрывающий перепонки, впечатал меня в дверь, и, прижавшись всем телом к грязной поверхности, я, затаив дыхание, стала судорожно обыскивать стену. Проскрипев, массивная дверь настежь распахнулась, обдав моё тело порывом ледяного ветра с каплями дождя, словно иглы, безжалостно вонзавшимися в кожу.

***

Оглядываясь по сторонам, незаметно для кого-либо, я выскользнула из крохотного закоулка, всего заставленного мусорными баками. Завывая и шипя пробирающий до костей ветер хлестал в лицо, а дождь, казалось, холоднее прикосновения самой Смерти, смешивался с кровью, что багряно-алой маской застыла на лице. Горячие слёзы, смываемые ливнем, обжигали щёки. Смешиваясь с дождем, они текли по подбородку и шее.  — Вот дерьмо…— дрожащими губами бесшумно произнесла я, поднимая голову к почерневшему небу, терзаемому яркими вспышками молний.  — Почему же ты не мог просто сдохнуть? — прижимаясь спиной к каменной стене, потрескавшимися губами прошептала я, прикрыв ладонью, опусташённые и давно утратившие интерес к жизни глаза. Под оглушительные раскаты грома и ослепительные молнии, разрывающие вечернее небо, в каплях дождя растворились едва уловимые звуки полицейской сирены.

***

Спи мой милый ангел, раскинув свои белоснежные крылья, спи сладко, широко распахнув ярко-голубые глаза. Оставь надежду и полностью отдайся этому вечному сну. Ведь в руках демона теперь моё тело и разум. Не заставить тебе меня верить твоим слезам. Ах, уж слишком они пропитаны фальшью. Плачь! Но не пойму я горе твоё, не сумею проявить сочувствие. Быть может, тебя не станет, и летят из сердца слова прощания, но, вот только, губы мои кривятся в зверином оскале. Лепестки увядших роз падут на землю, но не улыбнусь я, бросившись тебе в объятия. Не дрогнут больше ресницы твои и веки не распахнутся, обнажив глаза цвета ясного неба. От чего так больно внутри? Неужто, вырвали само сердце? Как птица об клетку, больше не бьётся оно в груди. И не слышится рядом смех твой невинно-детский. Сломаны крылья, и всё тише биение сердца, но ты ещё дышишь, прислушиваясь к тихому дыханию Смери. Втаптывая в грязь твоё белоснежное оперение, я плакать хочу, рыдая навзрыд, но тело моё во власти демона, а на лице — маска, что с плотью моею срослась.

***

Багряным пламенем зажжётся начало сентября, алыми искрами осыпав тёмно-серый асфальт. Запятнанными руками я, ослеплённая гневом, ожесточённо вскрою старые раны, слепо разрывая те тонкие нити, которым в прошлом бережно зашивала кровоточащую в душе брешь. Пропитанный горечью и болью тихий смех сорвётся с губ. Ведь не дано мне понять совершённый грех! Демон, стоящий за моей спиной, окинет сочувствующим взглядом и, мотнув рогатой головой, отвернётся, понимая, что никогда мне не обрести столь желанный покой.

***

 — Джон, быстро вытащи свою дряхлую задницу из машины и вызови скорою! Ты меня понял? — остановив ногой закрывающуюся дверь подъезда, гаркнул мужчина средних лет, одетый в полицейскую форму.  — Тейлор, чёрт тебя дери! — раздражённо прорычал он, бросив испепеляющий взгляд на криво припаркованную машину, за рулём которой сидел растрёпанный парнишка с ручкой в зубах.  — Уж лучше б вы меня как следует отодрали, инспектор Льюис! — в окне показалось конопатое лицо.  — В последнее время, вы уж слишком раздражительны, так что, если невтерпёж, можете воспользоваться, как вы выразились, моей дряхлой задницей, чтобы снять напряжение! — задрав курносый нос, без какого-либо стеснения прокричал паренёк, высунув ручку изо рта.  — Вам что больше по душе: анал или орал? — спросил он, из стороны в сторону мотая головой и размахивая рыжими кудряшками, которые сразу же намокли под дождём и спадали на его улыбающееся лицо, слегка касаясь густых ресниц.  — Твою мать, закрой свой похабный рот и живо иди сюда! — пытаясь перекричать бушующий ветер и багровея от злости, выкрикнул мужчина, нервно стряхивая мелкие капли с записной книжки в блестящей кожаной обложке.  — Да ладно вам, мистер, — неприступность, величающий себя, как Адам Рассел Льюис, просто признайтесь хоть себе, что у вас колом стоит на мою очаровательную мордашку и, на самом деле, ничуть не дряхлую задницу. — покручивая ручкой, проговорил Джон и, блеснув зелёными глазами, загадочно улыбаясь, томным голосом добавил.  — Кэп, скажу вам по секрету, даже у меня временами встаёт на самого себя.  — Что б тебя! — стиснув зубы, пробормотал Адам, опустив фуражку до самых глаз. — Слушай меня сюда, несносный ты мальчишка, ещё одна твоя глупая выходка, и, я клянусь, ты пожалеешь, что родился на этот треклятый свет! — Вау, полегче, дружище! — усмехнувшись и запихнув ручку в нагрудный карман, воскликнул Тейлор, поднимая руки вверх, будто сдаваясь.  — Я же просто шутил, не стоит сильно горячиться по всяким пустякам. — схватив с бардачка пачку дешёвых сигарет, затараторил парень, открывая дверь машины.  — Так и нервы посадить можно. Про эти жуткие морщины я, вообще, молчу. У вас, вон, на лбу уже одна имеется, — быстро выскочив из машины, и, прикрыв голову какой-то старой газетой двухнедельной давности, которую он ухватил с заднего сиденья, Джон поспешно направился в сторону своего хмурого напарника.  — А если, не дай бог, всё лицо так скукожится? Без обид, конечно, но вы будете выглядеть прям как сморщенный изюм,— по невнимательности, наступив пару раз в лужи и забрызгав грязью когда-то чистые и выглаженные брюки, парень неуклюже и, чертыхаясь на каждом шагу, всё же, добрался до подъезда.  — Так-то, вы и сейчас на него слегка смахиваете, особенно, когда сильно злитесь, а тогда вообще не различить будет! — широко улыбнувшись и пихнув Льюиса в бок, шутливо проговорил паренёк, свободной рукой взъерошив себе волосы.  — Да уж, вот это погодка, — присвистнув, протараторил он, размахивая газетой перед носом Адама.  — Под стать нашему неуловимому. — сказал весельчак, тыкая пальцем в чёрно-белую картинку. Газета ещё в машине была залита кофе, а теперь и так нечёткое изображение только больше расплылось от дождя. — Думаешь, его рук дело? — швырнув помятую газету в рядом стоящую мусорку, спросил Джон, любопытно поглядывая на своего задумчивого напарника. Льюис лишь неоднозначно хмыкнул и отработанным движением привычно распахнул записную книжку, проходя в глубь тёмного подъезда, где при тусклом свете мигающих лампочек свершилось преступление.

***