Нуждающийся

Возможно, он родился не в том месте и не в то время. Всё начиналось ровно так же, как и везде на любом самом скрытном уголке планеты: он родился маленьким, чудесным ребёнком. Совершенно здоровым и активным. У него развивались актерские таланты и родители свято верили, что их золотой ребёнок, Грелль Сатклифф, имеющий такую яркую внешность и особенный талант, не иначе, как станет актером. И Грелль тоже страстно этого желал, пока в один момент, он и не помнил сам в какой именно, его сердце не кольнула зависть к случайной девочке. Она показалась этому юноше чем-то прекрасным, легким, воздушным в своём муслиновом платье и с длинными локонами, обладая при этом совершенно типичной внешностью. Сам же Грелль всегда выделялся, выделялся яркими волосами, бледностью кожи и не очень формальным строением челюсти. Он не знал точно, нужно ли ему радоваться, что он не такой, как все, или плакать. Но всё чаще и чаще он стал обращать внимание на обычных людей, но ещё чаще на девушек. Он не понимал, почему не является обладателем изящных изгибов талии или широких бёдер, на которых бы прекрасно смотрелось платье и в голове его творился бардак, а ведь ему было всего двенадцать. Грелль действительно боялся своих мыслей. Ему не хотелось думать о том, что его тело не кажется ему своим и что подобные вещи просто немыслимы, а произносить такое вслух — табу. Однажды пик был достигнут и Сатклифф, оставшись дома один, вытащил из шкафа платье своей мамы. Оно было длинным и очень большим, а корсет было затянуть крайне тяжело. И так вышло, вышло совершенно случайно, что именно в этот момент соседский мальчишка заглянул в окно дома красноволосого паренька и увидел странное зрелище, которое в глубине души отозвалось страхом и отвращением. И вскоре об этом знали все: учителя, одноклассники, родители. Жёсткие тиски общественного давления сковали тело Грелля. Но ведь он всего-то хотел приблизиться к своему идеалу. Стать хоть чуточку ближе к нежным леди, которые способны очаровать лишь взмахом тонкой руки. Сатклифф казался себе неправильным потому, что он мужчина, а ещё потому, что он не хочет им быть. Мальчишеское тело в зеркале без выраженной талии, с подростковыми припухлостями выглядело крепким, а не изящным. Когда об эксперименте маленького Грелля стало известно, даже взгляд родителей стал презренным, пропитанный отвращением. Штаны для мужчин, а платья для женщин. И в 18 веке нельзя было говорить иначе, нельзя было говорить, а делать тем более. Сатклифф больше не мог учиться, как следует, не мог жить, как следует. А каждое новое утро превращалось в череду отвращения к себе, а затем и к обществу, которое не хочет слышать дальше своего носа и рамок, которые сложились традициями. И вот ему уже 17 лет, с особенным рвением родители выкинули его за порог, обозвав «ненормальным», и отправили в пучину самостоятельной жизни. Сатклифф услышал, как отец говорил о том, что они, наконец, скинули позор со своей шеи. А сам красноволосый, надев на себя маску непринуждённости, отправился покорять Лондон. Здесь он стал щёголем, привлекающим внимание. Дерзким, вызывающим, излишне драматичным. Поведение его было столь напускное, что каждый обращал внимание на этого человека с именем Грелль Сатклифф. Никто ничего о нем не знал, но в то же время думал, что этот чудик — открытая книга, сама рассказывающая свои секреты. Красноволосый из кожи вон лез, чтобы показать всем свой прекрасный сценический образ, чтобы скрыть от чужих глаз его истинные мысли и желания, а ещё коллекцию платьев. Платья все эти были дешевые, неброские и значилось их в коллекции штук пять, которые он смог купить на зарплату банковского клерка. Работа — дрянь, но больше ничего Грелль найти не мог, со своим скудным запасом знаний и отсутствием физической силы. Его не любят даже здесь, в Лондоне, за слишком вычурный образ, за слишком вульгарный характер и за яркие волосы, которые выделяются на фоне серого города. Сатклифф правда хотел быть обычным или родиться тогда, когда общество бы смогло его принять. Сегодня ему восемнадцать лет. Он стоит в своей дешевой квартире, в дешевом платье и понимает, что вся его жизнь — тоже дешевка. Никто из его коллег не знает, что у него День Рождения и даже собственные родители не писали год. Он действительно чувствовал себя побитой собакой, а все счастливые моменты его жизни оборвались ещё шесть лет назад. И в нем говорит не излишний драматизм, коим он отличался на публике, а чисто человеческое, что-то, что кричало внутри него и этому уже не суждено было вырваться наружу. Грелль собрал края платья, чтобы они не мешались, и толкнул ногой табуретку, которая до этого отделяла его от вожделенной смерти. Бледный, хрупкий труп в петле — жалкое зрелище. А ещё более жалко то, что его некому было найти и никто бы и не захотел его искать. Смерть в полном отчуждении и одиночестве. Вот она судьба восемнадцатилетнего человека, родившегося не в том месте и не в то время.

***

Работа жнеца это не та работа, на которую можно пройти собеседование или хотя бы получить образование. Это кара для тех, кто сам решил отказаться от жизни, дарованной Богом свыше. Эта работа имеет начало, положенное концом, но не имеет определённого конца. Только тогда, когда самоубийца поймёт, как важна жизнь, он сможет покоиться с миром. Грелль не знал, как относиться к подобному. Он умер, желая избавиться от боли, но переродился и обрёк себя на боль стократ сильнее. Теперь он учится на жнеца и вновь имеет тело из плоти, совершенно живой и физически уязвимой, но всё равно куда сильнее. И ему ещё предстояло разобраться, дар это, или проклятие. Как оказалось, рамки жнецов ничуть не свободнее человеческих. Наоборот, ещё хуже. Всё здесь — работа. И Сатклифф уже знал, как от этого отгородиться. Он носил всё чёрное, как подобает в Академии Жнецов, но маска его, вросшая в тело и душу ещё с прошлой жизни, проявляла себя. Он здесь — актёр, лицедей. Яркий и неугомонный, приставучий. На него обращали внимание. И Грелль думал, что если бы он изменил свой характер, то к нему бы потянулись. Но так страшно было вновь довериться кому-то и случайно приоткрыть завесу тайны, тайны, где Грелль — нежная нимфа, чарующая и совершенно прекрасная. И ему не было смешно от этих мыслей, все, что он мог — горько усмехаться. Когда его учеба началась, он ещё чувствовал себя рыбой, выброшенной на сушу. Он не знал, что делать и как себя вести и даже не до конца смирился со своей смертью. Нет, он не жалел, но и сама суть перерождения его в жнеца покоя не давала. За недолгий период он смог познакомиться со многими такими же, как и он сам. Каждый новый жнец хранил тайну своей смерти, а уж тем более её причины. Самый первый учебный день Грелль не забудет никогда. Он, мальчишка, о котором уже все наслышаны, стоит на линейке. Ещё не наученные дисциплине, все в этой шеренге были небрежно одеты в учебную форму, сутулые, вялые, смотрят на мир через стёкла очков и только один из будущих жнецов выделяется. И это в кой-то веке не Сатклифф. В самом начале их строя стоял высокий, приглаженный парень, одетый строго с иголочки, прямая осанка и холодный взгляд. Словно он уже профессионал. И Грелль смог назвать его необычным. Имя этому человеку было Уильям Т. Спирс. С тех пор Грелль подумал, что это даже не принц из его фантазий, это самый настоящий король. Чтобы стать настоящим жнецом нужно много учиться. И Грелль, который при жизни не смог закончить даже школу, не от глупости, а от бремени осуждения, горел жаждой знаний. Хотя все считали его легкомысленным дураком, который никогда и не приспособился бы к учебе. Про него говорили: «без мозга учиться невозможно», но вообще-то, Сатклифф был лучшим на курсе и средним его баллом было «А», он с напыщенной гордостью и хвастовством напоминал об этом своим однокурсникам. Даже его холодный король, Уильям, учился на оценку «В». Но и это Греллю ничего не давало, он самоутвердился, а все вокруг сделали вид, что ничего его успехи не значат. Работать в паре с ним всё ещё никто не хотел, а первое время это важно, особенно на практике. Им дали косы смерти, совершенно учебные и максимально безопасные — ножницы. Грелль хихикал и грозился покромсать однокурсников этой маленькой штучкой, но от него только отмахивались. Все распределились по парам, осталось только три человека: Уильям Т. Спирс, Грелль Сатклифф и Артур Стайлз. Стайлз неприятно зыркнул на Грелля и обратился к Уильяму: — Не против быть моим напарником? А Сатклифф, обиженный таким взглядом, тяжко вздохнул. У него не было и шанса, но всё же он протянул: — Уиииилли, — и надул губы, — окажи мне, такой прекрасной даме, честь быть моим напарником. Уильям смотрел на двоих жнецов перед собой так, словно и не смотрел на них, а заглядывал куда-то совершенно глубоко в их нутро. Выражение его лица не менялось. — Буду рад сотрудничеству, Грелль Сатклифф, — вежливо произнёс он. И Грелль ещё никогда не был так удивлён.

***

*** Работа шла легко, потому что Грелль отличник, а Уильям очень старательный и они, полные две противоположности, как лёд и пламя, сейчас сошлись, как напарники. За весь их день, посвящённый практики, Спирс часто одёргивал Сатклиффа от разных дурачеств, но никогда не злился. Он напоминал няньку или брата и это крайне забавило красноволосого. — Я уверен, если ты улыбнёшься, то небеса содрогнутся, — насмешливо лепетал Грелль, — Ну же, сделай это. — он упёрся двумя пальцами в уголки губ напарника и потянул их вверх, пытаясь создать подобие улыбки, но выходила лишь сомнительная гримаса, напоминающая улыбку сквозь боль. Но Грелль не сдавался. Он юлой крутился вокруг Уильяма, то и дело пытаясь его заболтать, уговорить и развеселить одновременно. Но уже совсем скоро выдохся и упал на крышу одного из зданий. «Первый раз вижу его с закрытым ртом и полностью без движения», — подумал Спирс. Сам он так и стоял, посматривая на вечерний город. Грелль тоже поднялся. — Не понимаю, почему мы должны заниматься этой работёнкой, — бледный носик гордо вздернули вверх, Сатклифф ещё и фыркнул в дополнение, — пусть помирают себе. — Эта работа нужна, чтобы всё шло своим чередом, а мы смогли понять то, чего не поняли при жизни. — И что, ты действительно чувствуешь какую-то горечь своей смерти, смотря на мертвых людей? — неожиданно серьезно сказал красноволосый. — Эти люди приносят боль друг другу, отравляя мир. Мёртвые они всяко лучше. Мы ведь оказались на поприще жнецов, потому что считали себя бесполезными, каждый из нас, если бы хоть каплю нужен был обществу, не допустил бы концовки своей жизни таким образом. — В голове туманно проносились воспоминания былой жизни, всё это было так смутно, единственное, что ясно вспоминалось — петля и табурет, которые послужили дорогой к тому, что сейчас Грелль стоит на крыше какого-то дома, а под его ногами весь бескрайний Лондон. — Сейчас мы служим на благо равновесия этого мира и порядка, и всяко мы здесь нужнее, чем были бы там, внизу. Уильям Т. Спирс замер. Он и без того стоял, будто статуя, но сейчас он был ещё и крайне шокирован. Столь легкомысленное и беспечное создание, которое просто огнём полыхает каждый день и каждую минуту перед всеми, сейчас просто… стоит и говорит разумные вещи, которые и сам Уильям понимал и чувствовал. Он внимательно изучал глазами стройный силуэт, короткие красные волосы, печальный взгляд ярко-зелёных глаз и всё это в переливах огненного заката. Такого же огненного, как эти волосы. И от такого количества огня в эту самую минуту, нутро Уильяма, полностью покрытое коркой льда, дало трещину. И он глубже, пристальнее посмотрел на своего сегодняшнего напарника. — Я покончил с жизнью, потому что мой отец заставлял меня делать вещи, которые я не хотел делать, — откровенно сказал Спирс, — с детства меня воспитывали не как ребёнка, а как преемника. Я должен был быть лучшим во всем и везде, а если где-то оставался на втором месте, непременно бы получил наказание. Жесткое, суровое, болезненное. Мне не давали свежего воздуха и я решил, что смерть — избавление. Я выстрелил себе в висок из отцовского ружья. Грелль перевёл взгляд, удивлённый и всё такой же тоскливый, на Уильяма. Теперь ему было ясно, откуда эта холодная и стальная выдержка в таком сильном существе. Сатклифф всегда задавался вопросом: почему такой стойкий и талантливый человек вдруг дал слабину при жизни. — Я повесился, потому что я девушка, — довольно резко выпалил Сатклифф, поднимая взгляд на парня рядом. И впервые увидел какую-то смутную эмоцию на этом холодном лице. Это было непонимание. И Грелль, будто опомнившись, глупо засмеялся: — Я леди, которой разбил сердце жестокий принц, — он театрально приложил руку ко лбу. Никто сердце ему не разбивал, да и реального принца, объекта воздыхания, в его той жизни никогда и не было. Но как-то не хотелось, чтобы ещё и Уильям, единственный, кто обратил хоть долю положительного внимания на Грелля, отвернулся. — Тебе идёт красный цвет, — вдруг сказал Спирс. И Грелль в который раз думает, что этот парень необыкновенный.

***

*** После того разговора какая-то натянутая ниточка в мыслях Грелля порвалась. И к его и без того вызывающему поведению добавился не менее вызывающий образ. Будто бы открывшись одному человеку, он захотел ещё сильнее отгородиться от всех. Он страдал от неприятия и одиночества и заставлял отталкивать его ещё больше. Это было моральное насилие над самим собой, не иначе. Его волосы стали отрастать по мере того, как сам Грелль отпускал себя. Он наплевал на правила академии и работы и чёрный, классический костюм, сменился красными оттенками, ярким плащом. И улыбка приобрела отголоски сумасшествия. Он словно ядовитый жук, который кричит своим окрасом о том, что он опасен. Но были глаза. Ярко-зелёные, но до того холодные, что даже в них виднелась сталь. Они видели дальше «фантика», они смотрели сквозь тело и поведение, заглядывая в самое нутро. Греллю казалось, что эти глаза вскрывают его, как коса смерти и смотрят все воспоминания, даже самые постыдные. Только Уильям Т. Спирс мог так смотреть, только Уильям мог что-то в этом видеть. Они работали бок о бок уже много лет. Давно не юные мальчишки, а взрослые жнецы. И оба профессионалы. И оба неразрывно связаны какой-то тайной принятия и отчуждения. Говорить о своей смерти это было негласное правило, моветон среди жнецов, но они уже давно, ещё тогда на крыше, под жаром заката выложили все карты на стол. Флёр этой тайны окутывал их. Они казались такими далёкими друг от друга, но были самыми близкими. Только в присутствие этого холодного человека Грелль тоже остывал, позволял безумной улыбке исчезнуть, а из интонации уходила фальшь. Глаза не могли скрывать печали. А у Уильяма разгорался огонь в душе, слова будто сами вырывались наружу, а взгляд теплел. Грелль Сатклифф навсегда обречён быть мужчиной, но Уильям нежно целовал его тонкие руки, длинные пальцы и говорил, что он для него самая изящная леди, которую он встречал. И никогда он не смел оттолкнуть своего возлюбленного, ему было всё равно, кем считает себя алый жнец, Спирс видел в нём человека. Куда более душевного и настоящего, человека, который прекрасно всё понимает и человека, который прекрасно играет на публику. Но только лишь на публику.

***

*** Грелль стоял на крыше одного из зданий и посматривал на свои часы. Скоро ему нужно вновь возвращаться к работе. Но закат был волшебный, ещё совсем немного и он пропадёт, поэтому жнец не желал отрываться от созерцания неба, точно покрытого кровью. Плащ его развевался на ветру, а в голове сейчас было действительно пусто. Думать не хотелось, зрелище так зачаровала его, что он не заметил, как на его талии сомкнулось плотное кольцо рук, крепко прижимающее к телу. — Не мог отказать себе посмотреть на закат со своей леди. И они оба вспоминали тот день их учебной практики, когда они оба сказали друг другу вещи куда значимее, чем признание в любви. И Грелль был прав, когда думал, чтобы быть принятым не нужно надевать маски, но он был счастлив, что снял её лишь для одного человека и его приняли. Он действительно нуждался в этом.