Белый шёлк

…Его рука приподнялась, и пальцы раскрылись в воздухе в то время, как он расстегивал кожаный ремешок своих наручных часов марки Tanagro. Длинные, с нежными розоватыми ногтями и мягкими подушечками, эти пальцы словно бы были отлиты из матового тёплого воска, и на их сгибах можно было рассмотреть мелкие складочки и фактуру белой кожи… В форме рук Алана Рикмана был тот особый анахроничный лоск, который можно увидеть на портретах аристократов ушедших эпох. Он всё видел: и её пристальный взгляд, завороженный этим зрелищем, и чуть пересохшие от желания губы, которые она облизнула. Он дотронулся до её щеки – и Katja, прикрыв глаза, начала ласкаться об его ладонь… Все эти дни слились для неё в бесконечность, в которой она не чувствовала земли под ногами. И, если это был сон, то она не хотела больше просыпаться. …Но сном это не было. Очарованная негой, она почувствовала, как кончики его пальцев мягкими подушечками провели по её полураскрытым, горячим и полным сладострастия губам. «Ммм… - протянула она, прикрыв глаза. – Я бы облизала все ваши пальцы… Каждый по отдельности…». И створки её губ с вожделением поймали его указательный палец, который она нежно взяла в рот, почувствовав вкус и мягкость его кожи. Казалось, её губы были самой чувствительной и плотоядной зоной, а пальцы Алана – эротичным возбудителем. С её прикрытых век, подрагивая, спускались длинные шелковистые ресницы: едва ли Katja могла видеть, как внимательно сейчас на них смотрит Алан, и на его лице плавает едва заметная тёплая улыбка. Он как будто изучал страсть и безмолвие этой девушки, поочередно вкладывая ей – как она того хотела – свои пальцы в рот: за указательным пальцем последовал средний, а за ним - безымянный, который заинтересовал её больше всего. …Прошло более трёх недель с их первого вечера в гостиничном номере… Все три недели он больше туда не приходил. Но она… она всё также почти каждый вечер ходила на его спектакль «Семинар». Она уже выучила все его реплики наизусть. И всё также смотрела на него глубокими и странными глазами. Без грусти и без печали. А он… он не старался бежать от самого себя и от памяти о том вечере, в котором они оба так стремительно и так безудержно предавались страсти… Однако после этого он помнил ещё и другие глаза. Глаза Римы, своей давней спутницы и «почти жены». Думал ли он жениться на ней? Иногда его посещали такие мысли. Но он молчал… Он помнил эти её тихие, безмолвные глаза, встретившие его на пороге квартиры, когда, наконец, он вернулся под утро домой после той бурной ночи. Ему было стыдно и как-то садняще больно, как будто он переступил через себя в чём-то… Увидев его, Рима ничего не сказала, а он даже не мог понять, спала ли она ночью или плакала, ожидая его. Она просто решила ему не звонить в тот вечер, ибо какое-то шестое чувство подсказывало ответы на все вопросы. Проблема была в том, что за долгие годы совместной жизни они уже насколько успели привыкнуть друг к другу, что эта привычка обернулась обыденностью и повседневностью. Рима любила его и хотела, чтобы он был счастлив. Счастлив и свободен. Какая разница, каким способом?.. Ревновала ли она? Наверно. Но в тайне. От себя. И от него… В этих глазах было столько бессловесного знания и жажды жизни, что он даже не решился сказать что-либо… - Можешь ничего не говорить. И ничего не рассказывать, - сказала она за него, отпивая утренний чай с молоком из кружки. Старая английская привычка… - будем считать, что тебя задержали разговоры с коллегами по душам после спектакля. Ведь так бывает, правда?.. И ничего другого я знать не хочу. Впервые в жизни её слова так сильно его ошеломили, что он ещё раз утвердился в своём мнении об этой женщине: «Святая… она почти святая… а я…». Чувство неизбывной вины не позволило ему додумать о себе… Теперь он помнил об этом даже тогда, когда выходил на сцену и играл роль Леонарда. И даже тогда, когда при финальных аплодисментах его глаза неизменно натыкались на девушку в зале с этим славянским именем “Katja”. Иногда он старался не замечать её, фокусируя взгляд на свете софитов в дальней точке. Но теперь в нём поселилось это странное чувство мятущейся раздвоенности – и он пока не придумал, что с этим делать. С одной стороны, его мучила вина перед Римой, с другой стороны, - что-то в той девушке не давало ему покоя… Ведь он почти совершенно её не знал и в то же время был уверен, что знает… Он был взрослым мужчиной и должен был в этом разобраться. Её страсть и молодость его не пугали. Перед ним был всё тот же Нью-Йорк. Это была странная зима в его жизни… Но теперь на его благородно высеченном царственном лице отразилось то самое невозмутимое величие Алана Рикмана. Он посмотрел на неё сверху вниз. На неё – на эту маленькую дерзкую девчонку, так бесстыдно лижущую его пальцы… «Тебе нравится?» - внезапно вывел девушку из состояния транса его тихий, по-кошачьи баюкающий, но властный голос. Ему, этому седовласому, статному красавцу, самому начинало это нравиться, ибо он чувствовал влажную, почти невинную, но такую порочную мягкость и настойчивость этих губ. Теперь, освободившись от сладости вкуса его пальцев, её губы будто слегка горели, борясь с ощущением прерванного наслаждения… «Мне нравится доставлять Вам удовольствие, мистер Рикман…» - ответила Katja. В ведёрке с шампанским таял лёд. Она заказала себе бутылку в номер, совершенно не ожидая, что Алан снова придёт. Это было чистым совпадением. Ей просто хотелось устроить себе маленький праздник и ни о чём не думать. Тем более, ни о чём не жалеть. И вот на выкатном столике теперь была эта бутылка шампанского, а ещё – клубника и сливки. - Послушай, ведь я совершенно ничего о тебе не знаю, - заговорил Рикман. – Кто ты и откуда… Я только слышу твой нездешний акцент, Katja… И знаю твоё имя… - А разве это имеет значение?.. И какой же акцент из «здешних» Вам известен? - Калифорнийский… - улыбнулся Алан.– Я просто хочу хоть что-нибудь узнать о тебе. У меня странное чувство, как будто ничего не зная о тебе, я знаю тебя… Она ничего не ответила и только, лёгким жестом подтолкнув, заставила его лечь на постель – и он повиновался её движению, подтянувшись на локтях к изголовью кровати. В его глазах она видела одновременно тот самый фирменный прищур и бесконечное снисхождение. Алан с интересом наблюдал за ней. Katja скинула белый шёлковый халатик и уселась на Рикмана верхом. Лёгкий шелк её короткой рубашечки на бретельках заманчиво привлекал к себе. От её кожи веяло тонким, едва уловимым душистым ароматом. Алан учуял его, и его руки крепко обхватили её талию. Эта странная девушка пробуждала в нём неведомый внутренний огонь, которого он боялся и одновременно желал. Она, почувствовав, как плоть в его брюках напряглась, склонила над ним своё милое, загадочное лицо. Не по возрасту чувственные, полнокровные губы Алана приоткрылись навстречу её поцелую… Он пьяняще и нежно целовался… В её руках оказался широкий пояс от халатика из белого шёлка. Наклонившись вперед, Katja обвила его в три раза вокруг перекладины в изголовье кровати. Один его конец затянулся легким узлом на крупном сильном запястье Алана Рикмана. Потом другой конец – на втором. «Ах, вот оно что! – усмехнулся он. – К кровати меня ещё никто не привязывал». В его глазах заиграли знакомые насмешливые искорки. От Алана Рикмана исходила особая, ни с чем несравнимая аура равновесия и могущественного спокойствия, терпеливого снисхождения и в то же время мягкой силы. Katja чувствовала себя маленькой, и власть над ним казалось ей призрачной и мнимой… Как будто это не она, а он играл с ней… в её же игру… нарочно поддаваясь её вожделенным порывам, как делает это милосердный и умный властитель… Властитель дум, тела и разума. «Может быть, ты сделаешь мне одолжение, и расстегнешь мне ширинку?.. Там стало слишком тесно… - как всегда, с лёгкой иронией, наконец, произнес он. – Раз уж ты взяла меня в плен…». Её пальчики побежали вниз – и она с удовольствием исполнила его просьбу, освободив из плена его возбужденную плоть… Пуговка за пуговкой расстегнула Katja его рубашку. И её губы поцелуями поползли по его груди, спускаясь всё ниже и ниже… Наконец, она вспомнила про взбитые сливки на столике и потянулась за ними… А потом отпихнула столик на колесиках так, что он укатился в другой конец комнаты. Кажется, Алана ничто не могло возмутить. Особенно её изощренная страсть. Взбитые сливки спустились дорожкой от его пупка к низу его живота… и ещё ниже, опоясав кольцами ствол его члена. И Katja начала слизывать сливки с его тела, медленно стирая сладкую белую дорожку влажностью своего языка… «Я чувствую себя каким-то рождественским пирожным…» - усмехнулся Алан. «Вы – лучше, мистер Рикман…». «А тебе не будет слишком сладко?... Аhhh…» - он ахнул от ожидаемых, но слишком стремительных ласк: она оборвала его на полуслове так, как обычно затыкают рот поцелуем. Вот только сделала она это поцелуем в совсем другую часть его тела: её горячие, развратные губы внезапно и резко впились в его плоть, сжимая кольцом край члена и начали всасывать его. «Ahhh… you…» - томительный вздох Алана на этом глубоком английском «you» чуть не довёл до оргазма её саму. А в его голове совершенно насмешливым, предательским образом пронеслась эта пошлая, заученная наизусть фраза из «Семинара», которую он десятки раз произносил со сцены: «Она сосёт мои яйца так, что я вижу звёзды…». Он никогда бы не подумал, что она настолько претворится в жизнь. Её язык вылизал с него все сливки, а её рот продолжал мучить сладкими ласками его плоть. Пальцы Алана крепче вцепились в изголовье кровати и он лишь закусил губу, чтобы не кончить раньше времени. Выглядело это очень эротично. Пряди её волос кончиками касались его тела, в то время как он позволял себе смотреть на неё, слегка прикрыв глаза… Казалось, вот-вот она, наконец, оторвётся от сосания его члена и сядет на него верхом. Но нет… Хотелось ли ему рвануть руками и разом освободиться от шёлковых пут и, овладев ею, сделать эту несносную девчонку себе покорной?.. Нет, он и так знал, что она ему покорна и поэтому величественно дозволял ей делать то, что она захочет. Её ласки обволакивали его сознание: казалось, он не мог и не хотел ни о чём думать. Он старался не терять над собой контроль, но природа человеческой плоти брала своё. «Mmm… - сорвалось с его губ и продолжилось бархатном глубоким мужским полушёпотом: «…oh my God…». Наконец, насытившись, Katja оторвалась от него, облизывая губы. «Вы красиво кончаете…» - сказала она. «Ah… You saucy little minx…», - ответил Алан, почти смеясь. Его запястья выскользнули из шёлкового плена – и он откинул с лица девушки волосы, загребая их между пальцами со словами: «Ну, ты получила то, что хотела?..». Она как-то смущенно усмехнулась, спрятав глаза. Хотя смущение – это совсем не то, что было присуще ей в любовных утехах. Ему казалось, что в ней живут какие-то два человека: один – скромная молчаливая девушка, другой – развратная, ненасытная бесстыдница, готовая окунуться в омут страсти. «Посмотри на меня», - тронул Рикман её за подбородок. Она подняла на него глаза. Его взгляд был мягким, изучающим и очень внимательным: «Ты обещала мне рассказать о себе, детка. Не так ли?». «Да, я помню, мистер Рикман…» «Тогда иди сюда – и она устроилась на его плече. – И прекрати называть меня мистером Рикманом. Я – просто Алан… И я хочу, чтобы ты запомнила меня таким». «Хорошо, Алан…». «Что ж, я слушаю тебя, Katja… Что же привело тебя сюда, в Нью-Йорк так надолго?.. Расскажи мне о своей жизни… Мне кажется, в тебе есть какое-то не вымещенное чувство…». Она свернулась калачиком, прильнув к его плечу. «Наверное, вы правы… - начала Katja. – Если честно, я не знаю, с чего начать… Ведь я думала, что вы больше не придёте». Рикман мягко улыбнулся: «Расскажи, откуда ты и что происходит в твоей жизни? Я что-то чувствую к тебе… и что-то знаю. Но не могу выразить это словами». «Что ж, наверное, моя история будет долгой, - продолжила она, прижимаясь к нему, как маленькая девочка. – Всё началось довольно давно, ещё в начале 90-х. Тогда я была ребенком и училась в школе. Мой отец был успешным архитектором: ему выпала большая удача – и вместе со мной и мамой он уехал из России. Его пригласили в одну из стран Западной Европы, где я живу и по сей день. И хоть в Европе я выучила два языка, в том числе и английский, но, как видно, до сих пор не смогла приобрести чистого произношения… - Россия… - прервал её Алан с теплотой в голосе. – Я был в России и люблю эту страну. У меня есть там друзья. Значит, ты русская?.. - Не совсем. У моей матери были западноевропейские корни, что тоже сыграло ей на руку при переезде в другую страну. Мне было 10 лет, когда мы переехали, и я не жалею об этом. - Значит, ты живешь в Европе примерно 20 лет? - Восемнадцать, - поправила Katja. – Мои родители были замечательными, добрыми и талантливыми людьми. Они дали мне хорошее образование и научили меня быть доброй и смелой… И ещё… я очень по ним скучаю… Порой, мне кажется, что они были единственными людьми, которые меня и вправду любили… Алан вдруг посмотрел на неё взглядом, полным сострадания и безмолвной боли: - Ты говоришь о них в прошлом времени… значит… их уже нет? - Да, - ответила Katja. – Мамы не стало 5 лет назад. А папы нет уже 7 лет… - Мне очень… очень жаль, - заговорил Алан, крепче прижимая эту маленькую девушку к себе. – Это тяжело – терять родных. Я сам через это прошел. Мой отец умер, когда мне было 8 лет, но я плохо его помню. А моя мать… Она была замечательной женщиной. Она великолепно пела и могла бы стать оперной певицей, но… жизнь распорядилась иначе. Её тоже больше нет… О, боже! Значит, всё это было не зря. Не зря я почувствовал в тебе родную душу… Я не мог сначала себе этого объяснить. А теперь могу… - Вы, наверное, считаете меня ужасно развратной, Алан? – ухмыльнулась вдруг Katja… - Нет- нет. Совсем нет. Я так не думаю… Скажи же мне: кто же у тебя остался сейчас? - Вы, - подняла Katja свои большие грустные глаза на Алана. – Вы, Алан… Но я знаю… - она закусила дрожащие губы. – Вы знаете, у меня был муж. Мы развелись, как только мамы не стало. И как-то всё сразу свалилось на меня в тот год… Мы прожили с ним в браке недолго. Около трех лет. Он говорил мне, что любит. И поначалу наше счастье было безоблачным, и мне казалось, что он действительно меня любит, что я действительно нужна ему. Потом я забеременела… И всё пошло своим чередом. А потом… - к её горлу подкатили слезы, и Katja замолчала, пытаясь перевести дыхание. - А потом? Что же?.. – спросил Алан, боясь услышать ответ. - А потом… Потом я потеряла ребёнка… И… и… оказалось, что этого испытания наш брак не выдержал. Эта трагедия не сблизила нас с ним вопреки всему. А, наоборот, отдалила. У нас стали случаться скандалы и прочие недомолвки. Словом, жить так стало невозможно. Потом заболела мама. И я приняла решение уйти… Её рассказ разбивал Алану сердце. Что-то грустно защемило у него в груди, как будто он понимал гораздо большее, чем мог выразить простыми словами. Его душа от природы была чуткой и отзывчивой… Эта предательская природа Рыб… И он ничего не мог с этим поделать. И не хотел. Он посмотрел на девушку, которая свернулась сейчас в клубок, словно котёнок, и снова увидел какая она маленькая и беззащитная… - Как же много тебе пришлось пережить, девочка… - вздохнул он, поведя пальцами по ее плечу. – Значит, ты теперь совсем одна… - Последние несколько лет я жила почти затворницей. Я будто не жила, а плыла в каком-то полусне, по какому-то странному отрешенному течению, просто пытаясь забыть то, что со мной произошло. Вокруг меня были люди, но всем им я была как будто чужая. Хотя у меня оставались двое верных друзей еще со времен учебы и старались меня поддерживать. Но это было всё не то… Порой, меня мучила бессонница. И тогда я бесцельно сидела за компьютером, пролистывая страницы сайтов. И вот однажды, в один из таких вечеров, мне попался один фильм. «Ужасно большое приключение». Я вас там увидела впервые в жизни… А до этого не знала. Вы удивитесь, наверное… - Какое старое кино… - улыбнулся Алан. – Прямо как я сам… - Помню, как в этот момент из моего сердца ушла боль. Будто глаза мои открылись. И в голове что-то щелкнуло. Помню, произошло это как раз тогда, когда Вы в фильме (а точнее, ваш герой О’Хара) зашли в гримёрку, в которой Стелла протирала зеркало. Потом подошли к умывальнику. По трубе ещё надо было постучать ногой, чтобы вода полилась из крана. И Вы еще тогда бровью повели… И я поняла, что жить так больше нельзя… И что-то начало меняться в лучшую сторону… О, нет! Я не смотрела «Гарри Поттера». Я даже не стала вашей поклонницей. Это было нечто большее. Я просто поняла, что мне надо увидеть Вас вживую. Странно, да? - Ты вообще странная, - ответил он. – Впрочем, как и я… - Ах, простите! – взволнованно заговорила она. Что-то рвалось и клокотало у неё внутри – от эмоции и чувств, которые переполняли её. И она порывисто метнулась с кровати, закрыв лицо руками, только чтобы Алан не увидел её слез, комком подступивших к горлу. - Простите… я сейчас… Я не должна плакать… Это стыдно, - отвернулась она, подойдя к столику. В ярком холодном лунном свете, падающем струями через окна гостиничного номера, и оттеняющем его приглушенном свете электрической желтой лампы в углу комнаты можно было увидеть, как плечи девушки содрогаются от безмолвных слез. Так же неслышно, будто будучи отражением этого безмолвия, Алан приблизился к ней и, обернув лицом к себе, крепко обнял. Katja уткнулась носом в нагрудный карман его рубашки. «Девочка моя… ты просто устала быть сильной… - произнёс Рикман. – Ты просто устала…». Его голос убаюкивал её, словно морские волны. Она чувствовала теплоту его сильного мягкого тела и слышала, как в груди с полнотой бьётся его великое сердце. Её всхлипывания начали стихать. И он тронул пальцами её подбородок так, чтобы она посмотрела ему в глаза, приподняв голову вверх. - Может быть, ты хочешь немного шампанского? – спросил он вкрадчиво и тихо. - Угу… - шмыгнув носом, как-то совсем по-ребячески начала она утирать сопли, размазывая их по руке. Алан разлил по бокалам шампанское и подал один ей. Грани хрусталя соприкоснулись. - Больше никогда не плачь, Katja… - сказал Рикман. – Теперь у тебя есть я… что бы это ни значило… Звучание её имени, этого «Katja», в его устах вперемежку с чистейшим английским завораживало душу и словно бы навсегда успокаивало. Прикрыв глаза, девушка потянула из бокала игристый напиток, и ей, показалось, что шампанское резко ударило ей в голову. - Шампанское совсем теплое… Лёд совсем растаял… - сказала Katja. - Да… Лёд совсем растаял… - повторил Алан. - Вы такой красивый… И добрый… Его горячие, налитые жизнью губы моментально закрыли её губы поцелуем. Он не любил лести. Даже если эта лесть была правдой… Бокал из рук девушки выскользнул и приземлился на ворсистый мягкий ковёр. От губ Алана Katja не могла оторваться. Ей казалось, что пол под ее ногами куда уезжает и кружится. И она знала, что это не от шампанского. Алан обхватил ее бедра, а она обвила его ногами. Одной рукой он держал её за талию. Другой – смёл с письменного стола, стоявшего здесь же, маленькую плетеную корзинку с декоративными цветами. И уложил девушку на него. Алана одновременно охватила страсть и сострадание к этому маленькому, жаждущему любви и ласки телу. Её глаза не давали ему покоя. Порывистым движением он притянул её к себе. И по её телу прошла дрожь от его проникновения. Её руки опустились на его ягодицы, обтянутые тонкими льняными брюками. Katja прижимала его к себе сильнее. Руками и ногами. «Да… Алан… ещё! – срывалось с её уст. – Ещё… Я… люблю… Вас… люблю…». Её пальцы забрались ему под рубашку. Ей хотелось расцарапать ему спину, но она знала, что нельзя – и её пальцы только подушечками сжимали его кожу, оставляя на ней розовые следы, которые тут же таяли… «Ещё!.. Оооо! Дааа… Оооо…», - страсть захватывала её с головы до пят. И Katja полностью отдала себя Алану во власть, ослабив хватку. Прижав её руки к столу своими ладонями, он склонился над её ухом и обжигающе прошептал: «Я усмирю твою ненасытную плоть, девочка…». Мурашки побежали по её затылку. Katja жарко впилась в губы Алана. Плавно двигаясь, его бедра стали, наращивать амплитуду. Она погрузилась в негу безграничного упоения и начала постанывать, когда он выпрямился. Всё это было необыкновенно красиво и нежно. Его чувственность тоже начала достигать пика, и Алан слегка подался назад. «Ооо, нет-нет! Только не выходите из меня! Останьтесь!» - умоляла Katja. Он повиновался ей и с новой силой всадил в неё член: «Ohhh, sweetheart!...Оhh!». С этим чувственным вздохом поток его семени излился в неё… Когда всё закончилось, она присела на столе и крепко обняла Рикмана за шею. И не было на свете человека счастливее её в тот момент на земле. «Sweetheart» назвал он её и, казалось, готов был сделать для неё всё. Для этой странной, милой девочки, которую он случайно заметил в толпе, и что-то ёкнуло в его сердце так, как бывает при встрече с родной душой. А Katja наконец почувствовала, что её любят… Она не знала, что будет завтра. И в то же время знала, что не может, не имеет права отнять его у Римы, если только он сам этого не захочет… Впрочем, это теперь уже не имело какого-либо значения. И, казалось, они провели вот так, в обнимку, целую вечность… В её сумочке лежал билет на рейс из Нью-Йорка через три дня. Но Алан об этом не знал… И у неё оставалось ещё три билета на спектакль «Семинар». Ещё целых три вечера она будет приходить в этот зал и смотреть на Алана… *** …В зале погас свет. А потом зажёгся. Актёры вышли на поклон. Алан посередине в той самой светлой рубашке в тонкую полоску, на которой её слёзы не оставили следов, но, кажется, незаметно пропитали ткань солью. Свет слепящих софитов – как удар одновременно в глаза и в висок… Кресло в первом ряду пусто. Её нет в зале. Он еще не успевает подумать, не успевает сообразить. И кланяется рукоплещущему залу. Её нет. Какая-то неясная тревога кошкой крадется в его сердце… Но он не подает виду. Покидая сцену, идет за кулисы, заходит в гримёрную. Садится перед зеркалом с лампочками на раме и, в раздумии опираясь на локоть, потирает лоб… Как в тумане – бар при театре, стайки коллег, зрителей. Разговоры после спектакля. Служебный вход. И освежающий ночной нью-йоркский воздух, слегка холодный и блещущий огнями автомобильных фар. Швейцар у дверей – стеснительный и маленький человек в очках, с короткой бородой и усами. Он ждёт, чтобы открыть Рикману дверцу жёлтого такси, которое уже подъехало. Но Алан терпеливо и любезно раздаёт всем желающим автографы – ту самую драгоценность, которую так ждут его поклонники, за которой они едут с другого края света. Он это понимает и не может обмануть их ожидания… Но голова занята другим. Katja… Почему она не пришла? Что случилось? Уж не сон ли она - из какой-то другой, прошлой (а может быть, будущей) жизни? Нет. Не сон… Садясь в машину, Алан Рикман называет водителю адрес отеля. За тонированными стёклами проплывает ночной Нью-Йорк. Алану еще долго здесь быть… Завтра съёмки. А вечером спектакль… Он подлетает к стойке метрдотеля. Называет номер. «Простите, сэр, но мисс собрала вещи и уехала сегодня утром, - отвечает Алану невозмутимый служащий. – Однако просила кое-что передать тому, кто будет её спрашивать. Я полагаю, этот человек – Вы». С этими словами он протягивает Алану запечатанный конверт. «Thank you», - беря бумажку, уходит Рикман. Стоя на промозглом ветру, он вскрывает конверт. «Дорогой мистер Рикман! Просто Алан, как Вы просили себя называть. Простите, если сможете. Но я не могла поступить иначе. Я знаю, что не могу Вас отнять у той, которая тоже любит Вас. Я не могу вероломно вторгаться в Вашу жизнь и разрушать её. Разрушать то, что мисс Хортон выстраивала годами. И Вы – вместе с ней. С моей стороны это было бы подло и слишком эгоистично. Я это понимаю. И моя совесть не позволяет мне поступить иначе. Я не знала, что всё так выйдет. Только в мечтах своих я видела, как целую Вас. И не было ничего слаще этого. Вы мне – родная душа. Но я не могу думать только о себе. Я хочу думать о Вас. И о Вашей жизни. Она ценнее всего. И знайте, всё, что я Вам говорила – правда. Я Вас действительно люблю. И никогда не забуду. Если будет так угодно Судьбе, мы еще встретимся… Неважно, где и когда. Спасибо Вам за всё. Спасибо Вам за Вас. За то, что Вы были, есть и будете… И, пожалуйста, ещё раз простите… Ваша Katja». Он пробежался по этим строчкам. Они резали глаза… Он не знал, что делать дальше. Сегодня вечером, придя домой, он собирался поговорить с Римой, которая стойко делала вид, что ничего не происходит. И всё же в воздухе между ними витала напряженность. Теперь он этого не сделает. Сердце его пронзила короткая боль и смятение: он с ужасом осознал, что Katja не сказала ему самого главного – где и в какой стране она живёт... И он не знал, как её найти… Нет, Рикман не злился на неё и не в чём не упрекал: в её словах было нечто поразительное, но он ещё не до конца осмыслил это… В последний раз он перечитал эти строчки и порвал листок… В его жизни наступал перелом. Жгучая вина перед Римой терзала его, и несколько месяцев он пытался вернуться в прежнюю колею отношений. Рима и вправду была святой. Она простила его и примирилась. Самое удивительное, он не слышал от неё упрёков. И Алан понял, что просто обязан всё исправить. Нужно было что-то менять… Летом 2012 –ого он совершенно неожиданно сделал ей предложение. И, наконец, они официально стали мужем и женой, зарегистрировав брак в тайне от всех, в Нью-Йорке. *** По возвращении домой, через две недели после приезда, Katja узнает, что беременна. Она так никогда и не сообщит об этом Алану. А через девять месяцев родит здоровую белокурую девочку и назовёт её Ланой. И только имя «Лана» как анаграмма имени «Алан» будет хранить эту тайну. 14 января 2016 года мировые газеты запестрят этими ужасными заголовками: «Актёр британского театра и кино Алан Рикман умер». И из глаз девушки хлынут слёзы. Но только маленькая Лана подойдёт к ней и, обнимая маленькими детскими ручками, смешным голосом спросит: «Мамочка, почему ты плачешь?»… Katja, взяв её на руки, лишь ответит: «Когда-нибудь ты узнаешь… Ты – самое дорогое, что у меня есть на свете…». 12/05/ 2020