Равноценный обмен

То, что младший брат был той еще врединой, Том знал не понаслышке. Мотать нервы он любил и умел, совершенствуя свои навыки на близнеце практически с ползунков. Этот вечер не оказался исключением. Спустившись зачем-то в подвал их гамбургского дома, Том оторопел от неожиданности, едва не влетев лбом во внезапно перегородившую знакомое пространство свежевозведенную бетонную стену. Забыв от удивления, что ему понадобилось на стеллажах, часть которых как корова языком слизнула, — они просто исчезли за солидной дверью — Том дернул на всякий случай за массивную ручку. Дверь оказалась предсказуемо заперта. Парень в недоумении провел рукой по шершавой поверхности стены и, почесав зудящий от туго заплетенных брейдов затылок, прикинул, что таинственная перегородка выросла за последнюю неделю. И явно не без участия его дражайшего брата — не собаки же строителей вызывали! Медитировать дальше было бесполезно, и Том, развернувшись, резво поскакал по ступенькам наверх, вопя на ходу: — Биииилл! Че за херня-то? Биииилл? Близнец обнаружился в гостиной, в невозмутимой позе восседающий на диване и несказанно увлеченный приватным общением с корректором маникюра. — Биииилл! — Чего ты орешь? Стенку что ли обнаружил? — брат даже не поднял глаз, аккуратно убирая черную каемочку, вылезавшую за границу сияющего глянцем ногтя. — Ну и нахрена она сдалась? — Том слишком хорошо знал близнеца, чтобы повестись на видимое безразличие — уголок рта брата предательски дернулся, выдавая нешуточный интерес к теме. — Это сюрприз, — спокойно ответил Билл. Слишком спокойно. За подобным тоном чаще всего скрывался компактно упакованный ураган с цунами и землетрясением в одном флаконе. Сюрпризы младшего было редки, но метки. И Том, предвкушая что-то грандиозное, судя по внушительности двери в подвале, принял условия игры: — И когда ты успел-то? Вроде же не отлучался почти? — Интернет, Томи, обо всем можно договориться виртуально. А передать ключи рабочим — дело пяти минут. Тому смертельно хотелось узнать, что же там, за дверью, но он знал — братец все равно не скажет, если спросить в лоб. Придется терпеть и ждать, пока этот паршивец насладится муками его ожидания. А тот словно забыл обо всем, кроме своих ногтей: сгибал и разгибал пальцы, оценивающе всматривался в маникюр и отстранял руку — полюбоваться издалека. — Думаю, что черный лак мне все же больше к лицу, чем серый. Как считаешь? — Билл сунул брату под нос свою изящную лапку. — Эммм, к лицу — не знаю, а к волосам черный определенно лучше, — в другой момент Том бы радостно послал близнеца подальше со всеми его штучками, но сейчас пришлось втыкать в ногти младшего, пытаясь изобразить искренний интерес. Получалось неважно. Впрочем, это касалось только лака, смотреть же на руки Билла было одно удовольствие. Том взял его кисть, повертел туда-сюда, вроде как разглядывая, обхватил двумя пальцами тонкое запястье. Он знал, что хрупкость обманчива — руки близнеца были сильными и умело прокачанными. И все же, эта утонченность, эта светлая кожа, порой будили в нем странные, темные чувства. Правда наружу эта темнота не прорывалась. Посчитав, что уделил достаточно времени сиюминутному интересу младшего, Том осторожно спросил: — Хоть на какую тему сюрприз? Намекни, а? — Тебе понравится, — все так же нейтрально сообщил брат. — А когда ты мне его покажешь? — Когда захочешь. Том опешил — вот так просто, без подвохов и условий? — Сейчас? — неуверенно предположил он. — Хорошо, — легко согласился Билл, отбрасывая корректор на журнальный столик. — Одно условие… «Таааак, началось! — подумал Том. — Обломись, Томи, сначала придется добыть шапку-невидимку, ковер-самолет и Елену Прекрасную! Впрочем, последний пункт явно не актуален!» — он хихикнул себе под нос. — … я сейчас спущусь туда один, а ты придешь, ну скажем… — Билл задумался, что-то прикидывая или подсчитывая, — минут через сорок. Дверь будет открыта. Только учти, Томи, твоя поспешность испортит удовольствие тебе же самому. Так что сорок минут — и ни секундой раньше.  — ОК, пойду пока похаваю чего-нибудь, — Том с показной медлительностью потянулся и двинул на кухню, крикнув оттуда: — Ну что, время-то засекать? — Давай! — прозвучало уже с ведущей вниз лестницы. Том вяло жевал сооруженный из чего-то, найденного в холодильнике, многослойный сэндвич и думал о брате. Вопреки массе написанных о них фанатских рассказов с версиями «как все начиналось» он посмотрел на брата «не так», лишь когда понял, что остался в гордом одиночестве. В смысле, «не так» на Билла не смотрел к тому времени уже только он один. Каулицам тогда было шестнадцать с хвостиком. А Билл, как оказалось, терпеливо ждал, оттачивая коготки на ни в чем не повинных мужиках, когда же наконец тормознутый близнец поймет то, что уже давно поняла вся Европа: что его младший брат — секс. Зато за пониманием волной хлынули осознание, признание и воссоединение уже на новом уровне отношений. Близнецов штырило друг от друга, как только может вставлять, переть и плющить от вожделенной мечты, внезапно нашедшей свое воплощение в собственном отражении, для остроты приправленном пикантными различиями во внешности и повадках. Зато букет желаний и фантазий у них оказался один на двоих, что пришлось очень кстати в том вакууме, который создали для них вездесущие менеджеры, блюдущие интересы группы. Дорвавшись друг до друга, меняя роли и позиции, Каулицы оставили весь мир сосать за бортом их страстей. Ближайший стафф догадывался об их истинных отношениях, впрочем, что не озвучено напрямую — не существует, так и твинцест пышно цвел за закрытыми дверями, бросая общественности лишь жалкие крохи провоцирующих намеков. Но после пяти лет «супружеской жизни» им стало… нет, не то что бы скучно друг с другом. Сбив первую оскомину, близнецы поуспокоились, их страсти немного поутихли, а попы перестали болезненно вздрагивать от каждого соприкосновения со стулом. Направо-налево их не тянуло, но за последний год они перепробовали массу игрушек и прочих достижений секс-индустрии. Казалось бы, освежить любовный пыл могли банальные и не очень банальные ролевые игры, но… слишком часто братья были вынуждены играть на сцене, перед репортерами и фанатами, чтобы подобный театр друг пред другом оказался в удовольствие. Конечно же, и канонические «школьницы», и «изнасилования» были ими пройдены, но повторения или разработки новых постановок почему-то не хотелось. Последней каплей для Тома стали розовые стринги, кстати им же самим и купленные, врезавшиеся в аппетитную попу брата, когда он стянул с Билла леопардовый кошмар под названием лосины, тоже одетый по его заказу. Том долго крепился, но в итоге разразился гомерическим хохотом, зарубив на корню собственную эрекцию и получив в грудь розовый комок, в сердцах брошенный обиженным братом. С тех пор ролевухи окончательно канули в Лету. А братья разжигали аппетиты друг друга более действенными в применении штучками. Том толкнул тяжелую дверь и обомлел. Голый бетонный пол, ламинат с которого таинственным образом испарился вместе с подогревом, голые серые стены, в углу … клетка? В центре отгороженного отсека громоздилась ржавая труба, уходящая в пол и потолок. У этой трубы и стоял Билл. В цепях. В грязи. В крови. Физическую жестокость в своих играх братья никогда не применяли, всевозможные истязания оставались для них пряной приправой, приемлемой лишь с экрана монитора. И все же… иногда… Но мысль о том, что можно осознано сделать больно близнецу, загибалась в корчах, не успев сформироваться. Братские разборки с применением стульев и сковородок были из другой оперы и в счет не шли. Садо, оно, конечно, мазой, но не до членовредительства же! Поэтому в следующий миг Том сообразил, что алые разводы на шее и запястьях близнеца — всего лишь грим. Но выглядело это жутковато и… возбуждающе. Они не раз баловались и с бондажем, и с наручниками, но чтоб вот так…обнажающе-откровенно считать и изобразить его полуосознанное, тайное? На руках и ногах Билл были не тонкие браслеты из секс-шопа. А самые настоящие железные кандалы. На шее не мягкая кожаная бижутерия в аккуратных заклепках, а тяжелый грубый ошейник. От всего этого веяло холодом и обреченностью, которую лишь подчеркивали опущенные плечи, бледность, усиленная мертвенным светом галогеновой лампы, и толстые монтажные цепи, сковывающие руки и ноги и намотанные на столб. От ошейника поводком тянулась еще одна цепь, удерживающая голову брата склоненной. О том, что все это бутафория, игра, раз он сам исхитрился себя заковать, Том даже не подумал. Просто жадно ел глазами тонкую фигурку в разодранной на груди майке и привычно обтягивающих штанах. Буро-черные разводы на обнаженной коже, так похожие на ссадины и синяки, добавляли тюремного шарма и окончательно выносили мозг — Билл выглядел сейчас совершенно беззащитным и покорным своей участи. По крайней мере, казался таковым, пока не поднял взгляд, равный по силе небольшой ударной волне. Том невольно попятился, кожей чуя, что не будь сейчас близнец опутан цепями, бросился бы и сожрал прямо с одеждой. « Дааа, видно не хило братик завелся в процессе подготовки шоу!» — довольно отметил он про себя. Билл похоже задался целью воплотить в одном образе все самые яркие фантазии старшего брата. Со времен «грязной фотосессии» Том тайно перся от расхристанной блузки и перепачканной в грязи впалой груди. С американского турне ему не давало покою «бондажное ассорти» брата: гроздья цепей вперемешку с подтяжками, ремнями и ошейником. Образ «сегодня ночью я твоя, если сумеешь взять» из «фотосессии с яйцом» вообще засел прямиком в его собственных яйцах. А сейчас похоже рождался (или просто осмеливался заявить о себе?) новый фетиш — мнимо беспомощный, избитый и замученный Билл, с горящими голодным блеском глазами. — Ох бляяя! — только и смог вымолвить Том, зачарованно глядя, как брат «тушит» взгляд, и приоткрыв рот, натягивает на лицо выражение несчастной жертвы. А потом, опуская зачерненные веки, — надо же, и накраситься успел? — Билл выгнулся, прижимаясь к трубе всем телом. Лязгнули цепи, отдаваясь эхом в животе Тома, и он, сделав наконец шаг вперед, осторожно взял близнеца за руку, изумленно оценивая тяжесть оковов — теперь и на вес. Контраст прозрачно-белой кожи, дорожки псевдо-синяков на запястье, грубого железного браслета и идеального черного маникюра чуть не затянул в темную воронку, на дне которой уже он, Том, оставлял черно-красные метки на нежной коже брата. Неужели Билл догадался? Зачарованно погладив пальцем зажатую в металл хрупкую шею, Том приподнял лицо брата за подбородок, так чтобы тот не отводил глаз, и восторженно-неверяще спросил:  — Билл? — Сейчас я твой пленник, — тихо шепнул тот и медленно лизнул железные звенья короткого поводка, притягивающего его голову к столбу. Штанга тихо звякнула о цепь, и шерсть на руках Тома встала дыбом, как у ощетинившегося от опасности зверя. Или — в броске за добычей? Что во рту резко пересохло, он понял, когда глухо выдавил не своим голосом: — И что я могу с тобой делать? — Все, что хочешь. «Потому что животное вам доверяет» — внезапно всплыл в голове рекламный слоган. Билл чувствует его извращенное желание, и не боится предстать провоцирующее беззащитным? Наоборот, словно подстрекает этим своим гримом и гребаной покорностью. Пальцы Тома дрожали, когда он погладил призывно блестящий колечком сосок, бесстыдно выглядывающий из прорехи. Билл потянулся было к его лицу, но цепь дернула его назад на полпути. — Хочу — все! — Том прижался к спине брата, притискивая его к трубе и вжимаясь топорщащимся уже пахом. Ладони скользнули под рваную майку, сжимая соски. Билл охнул и машинально накрыл руки Тома своими. — Нет, не так! — Том уже осознал всю прелесть предложенного подарка. Оставалось только правильно открыть его — не сломав ненароком. Потянув кисти Билла за сковывающую их цепь вверх, он обмотал болтающийся конец вокруг столба, закрепляя на торчащий штырь, и снова вернулся к груди, лаская и размазывая по коже жирную грязь. — Вот теперь ты совсем мой! — довольно прошептал он в ухо извивающегося под его руками близнеца и, не удержавшись, сильно толкнулся бедрами в его зад. Билл гортанно застонал и подался навстречу. Стиснув его так, что чуть ребра не затрещали, Том, зарычав, хотел привычно прикусить за загривок, но уткнулся носом в нагревшийся от тела металл. И это неожиданно торкнуло так, что он понял — снять штаны уже не успеет. Вжавшись в попу Билла, он лихорадочно задвигал бедрами и буквально через несколько секунд облегченно выдохнул, кусая таки брата в плечо. Хоть один синяк пусть окажется натуральным! Тот слегка дернулся, но смолчал. — Вот же бля, как школьник! — расстроено пробормотал Том, виновато оглаживая тощие бока младшего. Тот стоял, прижавшись к столбу, подозрительно тихо. — Билл? Ты слишком… Это просто…- впечатления были слишком сильны, Том никак не мог сформулировать, насколько ему сорвало крышу от вида перемазанного, опутанного по рукам и ногам железом брата. Бросив попытки выразить свои чувства буквально, он сбивчиво зачастил: — Подождешь пять секунд? Я сейчас… — и повернул к себе лицо Билла, намереваясь наконец поцеловать его. Но едва коснувшись приоткрытых губ, услышал четкое: — Развяжи меня. — Биииилл? Ты обиделся? Прости, я просто не смог сдержаться. Давай я… — Том вместо продолжения опустился на колени и красноречиво посмотрел на ширинку младшего. — Просто распутай цепи. Том неохотно поднялся и начал снимать оковы, даже не подумав ослушаться. Через несколько минут Билл был свободен и, облокотившись спиной о столб, принялся оценивающе разглядывать брата. Тот невольно поежился: — Что? — Ты же не думаешь, Томи, что ты один лелеял подобные фантазии — о беспомощном, скованном близнеце, полностью находящемся в твоей власти? — Аааа уууу ммм, — неразборчиво промычал Том. — Вот и я так думаю. То, что ты не сумел воспользоваться своим положением в полной мере — только твоя вина. Я же не собираюсь упускать такую возможность! Глаза Тома испуганно распахнулись: — Ты хочешь…? — Руки, Томи, — обманчиво-ласково, но металлом в голосе скомандовал Билл. — Давай сюда руки! И Том дал, тупо глядя, как защелкиваются на запястьях тяжелые кандалы. И так же беспрекословно повиновался, когда брат усадил его спиной к столбу и, заведя назад руки, прикрутил их к ржавой поверхности. Том только жалобно пискнул, когда близнец, устроившись перед ним, потянул его к себе за бедра, попутно стягивая умеренно широкие джинсы. Сильно разведя его колени, Билл с предвкушающей улыбкой принялся мять поджавшийся зад. Если бы взгляд был материален, Тому бы уже засадили по самые гланды. И ему это нравилось, как и все в Билле. А кто еще способен на такую непредсказуемость вплоть до мгновенной смены ролей? — Сейчас я тебя выдеру! — сообщил Билл, одной рукой борясь с собственной ширинкой, а другой цепляя на пальцы скользкую грязь со своего предплечья, размазывая ее по подрагивающему то ли от ужаса, то ли от возбуждения входу. Том, склонив голову, как в трансе наблюдал за движениями тонких пальцев — белое-черное. Контраст. Темная засасывающая мозг воронка. А если… Биллу тоже знакома? Он протестующее дернулся в гладящих его руках, но близнец успокоил: — Это смазка, Томи, всего лишь смазка! А ты подумал, что я себя в грязи извалял? Нееет, все продумано! Ну, иди ко мне на ручки, — Билл подхватил брата под попу и с блаженным стоном принялся за осуществление своей извращенной мечты. *** — Тебе понравилась роль моего пленника? — Билл, уже восстановив дыхание, успокаивающе поглаживал мокрое от пота лицо близнеца. — Дааа! Только… — Ты все еще расстраиваешься, что не поимел меня у столба? — Ты выглядел невозможно беззащитным и одновременно развратным… — Как и ты! — улыбнулся Билл. — Не беспокойся, я дам тебе еще один шанс! — То есть ты сейчас меня отпустишь, и я могу снова тебя… — Тоооми, ну зачем повторяться? У нас еще есть клетка, — Билл, многозначительно приподнял бровь и кивнул в полутемный угол. — Ты же хочешь меня раком, с притянутыми к прутьями руками и ногами, чтобы я не мог ни сопротивляться, ни уползти, а только стонать и умолять? От вставшей перед глазами картины Том сам глухо застонал и потянул вниз руки, но лишь громыхнул цепью. Темное желание снова набирало силу, но он уже не боялся, понимая, что давно уже нужно было его выпустить. И позволить Биллу сделать то же. Потому что они просто не смогут сделать что-то неправильное. А брат уже отвязывал его от трубы. Через пару часов. — Ты… ты хочешь еще круче? — Том без сил привалился к приятно холодящей разгоряченное тело решетке, глядя на растянувшегося рядом близнеца. — И чего же? Пару мотков корабельных канатов? Колючую проволоку? Дыбу? — Такое представление нуждается в зрителях. Прямо жаль, что никто кроме нас самих не может оценить… — Билл задумчиво замолчал, шаря в куче одежды. — Эээ! Даже не думай снимать меня в таком виде! — Том вскинулся, выпрямляя спину — от брата вполне можно было ждать подобной пакости, сопровождающейся дальнейшим шантажом. — Не, фотки — не то. Представляешь, что бы отдали наши фанатки за минутный ролик братьев Каулиц, извивающихся в цепях? — Билл, уймись! — Том не на шутку испугался, завидев, как загорелись глаза младшего. — Хочешь весь мир посветить в наши игры, эксгибиционист хренов? Скандал со сталкершами цветочками покажется! — А знаешь, Томи, кажется у меня появилась одна идейка, — Билл хитро ухмыльнулся. — Хорошая такая идейка, даже нашим продюсерам понравится… Новая идейка младшего Каулица унесла жизни миллиардов нервных клеток, зато возможно облегчила жизнь десятка-другого подневольных зверушек. Каулиц счел такой обмен равноценным. Вместо эпилога — Задрочу насмерть! — прошипел Том на ухо брату, увидев окончательный вариант рекламных фотографии, где черный лак так красиво сочетался с синяками на бледной коже запястий. Билл ответил фирменным взглядом «имел я весь мир!», впрочем тут же сменившимся характерной улыбочкой, предвещающей появление очередной коварной мысли, и прошептал в ответ: — А знаешь, Томи, обычно знаменитости снимаются для ПЕТА голыми. Может нам…