build a new world for us two

07:59 Когда Лука просыпается, он чувствует солнечный свет на своих глазах и теплые простыни, запутавшиеся в его ногах. Он моргает один раз, затем еще, позволяя своему разуму медленно догнать тело. Он лежит на животе, одна половина его лица утопает в подушке, слабо пахнущей дымом и дождем, а другая – сталкивается с солнечным светом, льющимся из окна. Лука снова моргает, и его взору открывается бледная обнаженная кожа, усеянная родинками, освещенная мягкими желтыми и золотыми оттенками. Голова отвернута от него, и каштановые волосы торчат в разные стороны. Тонкая и мускулистая рука, сужающаяся к ладони, свободно лежит на матраце между ними. Он похож на мечту, на те самые мягкие, самые желанные мечты, которые приходили к Луке во время занятий по генетике, пока вещи окружающие его — голос профессора, постукивание пальцев по клавишам, жужжание флуоресцентных ламп — не превратились бы не более чем в приятную дымку, и Лука, прикрывая глаза от полуденного солнца, пробивающегося сквозь окно, думал о нежном утре с незнакомым парнем, который, открывая глаза, замечает напротив себя Луку и улыбается ему. Лука никогда и никому не говорил об этих фантазиях. Никогда. Но он задается вопросом, возможно ли то, что кто-то услышал его, кто-то, у кого есть сила привносить самые сильные желания в реальность, кто-то, кто создал парня из теплого и нежного смеха и сказал: иди, иди и найди Луку Лалльмана. Он мечтал о тебе. И Лука не хочет его разбудить, правда, не хочет, но он также желает убедиться, что это больше, чем просто сон, что он не на занятии по генетике и у него нет галлюцинаций последние десять часов. Что это реально. Вытянутые пальцы его левой руки медленно поднимаются и приземляются на его плечо, поджимаясь, когда достигают гладкой кожи. Пальцы спускаются вниз по плечу, вдоль его бицепса, до его локтя, до его предплечья, затем опускаются до его ладони, где они на мгновение замирают, рисуя круг на тыльной стороне. Рука дергается, и Лука отдергивает свою. Он не уверен, чего ожидал, может быть, небольшое доброе утро, надеясь, что это не почему ты все еще здесь? Сначала поднимается ладонь, затем за ней следует оставшаяся часть руки, раскрывая правую сторону для Луки. — Иди сюда, — говорит он приглушенным голосом, утопая в подушке, и Лука улыбаясь самому себе, пока он сдвигается под его руку, и оба они удовлетворенно вздыхают, когда она оборачивается вокруг его спины. — Еще слишком рано, — грубо говорит Элиотт. Он поворачивается и утыкается лицом в шею Луки, дыханием согревая его кожу: — Давай еще поспим. Лука издает смешок, который едва ли можно принять за звук: — Помню, ты сказал, что поцелуешь меня, когда проснешься. Элиотт вздыхает и целует шею Луки, прижимаясь поцелуями вдоль его обнаженного плеча: — Спи, — мягко приказывает он. Лука не в силах сдержать маленький зевок: — Ладно. Они оба снова засыпают в течение нескольких минут. 00:42 На самом деле, идти до квартиры Элиотта от Селин не так уж и долго. Плюс-минус двадцать минут они, переходя от одного студенческого района к другому, огибают край кампуса. Идти недолго, но прогулка ощущается бесконечной, пока они идут, делая медленные, блуждающие шаги по венам Парижа, разговаривая обо всем и ни о чем. Говорят что-то о темноте, о том, как необычно тихо, несмотря на то, что сейчас вечер субботы, что-то о городе после дождя, что-то о том, как Элиотт выглядит под уличным светом, что-то о том, как он не перестает улыбаться Луке, когда тот говорит, и может быть, все эти вещи заставляют Луку чувствовать, что он может сказать Элиотту все что угодно. Он чувствует, словно они знают друг друга на протяжении нескольких лет, а не только одну ночь. Рука Элиотта приятным грузом ощущается на плечах Луки на протяжении всей прогулки, и Лука прижимается к боку Элиотта так, что это удивляет даже его самого. Он не думает, что вел себя также с кем-либо, обнимая Элиотта за спину и кладя руку ему на грудь, когда они останавливаются у уличного фонаря, поднимаясь на цыпочки, чтобы прошептать ему на ухо. Шокирует то, как Лука ведет себя, посылая сигналы я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя, но не переживает об этом, потому что он думает — я думаю, я надеюсь, я уверен — Элиотт чувствует тоже самое. Что они оба по уши в этом, и вода продолжает прибывать. Сделай глубокий вдох. Кроме того. Лука испытывал боль ранее, когда был уверен, что имеет что-то стоящее, не осознавая, что давно уже был отвергнут, пока не стало слишком поздно. И он едва ли знает Элиотта, но уже сейчас все ощущается по другому с Элиоттом. Ему хорошо с ним. Лука чувствует себя хорошо с ним, и он едва знает Элиотта, но он нравится ему. Он думает, что он нравится ему до такой степени, что он готов выставить себя дураком, поэтому, когда они, наконец, дойдут до входной двери Элиотта, Лука спросит у него кое-что. Они взбираются по извилистой лестнице, Элиотт тянет Луку за руку, и Лука хочет спросить его. Они добираются до верха лестницы, затем до тускло освещенного крыльца и красной двери, и Элиотт открывает ее, и Лука хочет спросить его. Элиотт возникает рядом с ним спустя секунду после того, как они оказываются внутри, прижимает Луку к стене, держа его лицо в своих руках, целует его, и Лука нуждается в том, чтобы спросить его. — Хей, — говорит он, толкая Элиотта в грудь: — Хей, — Элиотт полностью отстраняется, но Лука определенно не хочет этого, поэтому он цепляется за кожаную куртку Элиотта и слегка притягивает его ближе. — Ты в порядке? — спрашивает Элиотт. С серьезным лицом он смотрит на Луку: — Ты… сколько ты выпил? — Нет, не в этом дело, — Лука качает головой. Да, сейчас он не трезвый, но и не пьяный: — Это не… — он делает вдох: — Я хочу у тебя кое-что спросить. Лицо Элиотта немного расслабляется, но он все еще сосредоточен, его напряженные глаза смотрят прямо на Луку. Луке трудно выдержать такой взгляд, будучи не привыкшим к чьему-то вниманию. Особенно к вниманию от такого, как Элиотт. Его собственный взгляд в замешательстве опускается вниз. — Хей, — повторяет Элиотт так же нежно, как и Лука ранее. Большим и указательным пальцами он наклоняет подбородок Луки, ожидая, когда их глаза снова не встретятся: — Нам не нужно ничего делать. То, что ты здесь, не означает, что что-то должно произойти. Лука хочет, чтобы что-то произошло. Он очень, очень, очень хочет раздеть Элиотта. Хочет ощущать руки Элиотта повсюду. Хочет, чтобы Элиотт снова поцеловал его и не останавливался. Никогда не останавливался. Но… — Дело не в том, что я не хочу ничего делать, — Лука борется с желанием снова опустить голову: — Я действительно хочу это сделать. Но я не просто хочу это сделать? — его голос повышается в конце, словно он спрашивает, и он вздрагивает. Да, вот так уладил, Лалльман. Элиотт улыбается и качает головой: — Я не…— он смеется: — Я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду. — Блять. Да, прости, — делает вздох Лука. Рука Элиотта перемещается от подбородка к шее, кончиками пальцев мягко прикасаясь к его коже: — Я имею в виду, я не хочу просто переспать, хорошо? Я знаю, что мы встретились только сегодня вечером, и я не хочу быть… странным, но я хочу больше, чем просто секс на одну ночь, и если ты тоже этого хочешь, то круто, но если не хочешь, то тогда ситуация становится всё более неловкой, и я, вероятно, должен уйти, на самом деле ... — Лука, — Элиотт сталкивает их лбы, и Лука, останавливаясь, перестает говорить, перестает даже дышать: — Я тоже этого хочу. Я это и имел в виду, когда говорил ранее. То, что я хотел, чтобы ты пришел сюда, потому что я хотел остаться с тобой, что бы это ни значило. Я это и имел в виду, когда сказал, что хочу проснуться с тобой. Если ты странный, то и я странный, — Элиотт пожимает плечами, бросая взгляд наверх на потолок и обратно: — Разве ты не чувствуешь, как... что-то происходит здесь? Что-то. И вот это опять здесь. Возможности. Может быть, это начинается сейчас. — Что-то, — повторяет Лука, и одинаковые улыбки возникают на их лицах: — Да. Я думаю, это так. 09:13 Когда Лука снова просыпается, солнечный луч продолжает светить ему в лицо, но теперь все иначе. Вместо подушки он утыкается в что-то более теплое и крепкое, что-то, что поднимается и опускается в такт небольшим движениям. Лука еще глубже зарывает в это свое лицо, и оно пахнет дымом и дождем и парнем, ощущая, как на затылке мягкие пальцы медленно скользят по его волосам. — Привет, — бормочет Элиотт на ушко Луки. Лука в ответ гудит, зевая, вытягивает ноги, проводя ступнями по икрам Элиотта. — Привет, — шепчет он в ответ. — Если хочешь, можешь поспать еще немного, — Элиотт целует его в лоб, пальцами продолжая мягко поглаживать волосы Луки. — Но ты не будешь? — Возможно, нет. — Тогда я тоже не буду. Лука больше чувствует, чем слышит смех Элиотта, как его грудь вздымается под щекой Луки. Лука наклоняет голову, чтобы поцеловать его там, и отстраняется, когда замечает пурпурный синяк в очевидной форме зубов. — Ох, дерьмо, — хихикает Лука и нежно нажимает на синяк: — Прости. — Хорошо, что же… — другая рука Элиотта попадает в поле зрения Луки и продолжает подниматься, направляясь прямо к его шее, и в отместку отпускается на нее, и Лука не может сдержать потрясенный выдох, который он выпускает, потому что это больно, но это своего рода приятная боль: — Я думаю, что оставил на тебе получше. — Что? — Лука кричит, вырываясь из рук Элиотта: — Идиот, по крайней мере, тот, который я тебе оставил, легко спрятать! — он хватает подушку, и, опуская ее, бьет Элиотта с глухим пуф. Но Элиотт, смеясь, размахивает руками, пытаясь отобрать подушку у Луки, а затем Лука тоже начинает смеяться, не в силах устоять перед глазами Элиотта и его дрожащими плечами. Этого достаточно, чтобы его следующий удар вышел слишком медленным и слишком легким, чтобы Элиотт легко успел схватить подушку и отбросить ее к подножию кровати, чтобы Элиотт успел обнять своими длинные руками талию Луки и потянуть его обратно вниз. У Луки вырывается уф, когда он падает на матрац, но затем Элиотт переворачивает их на бок, достаточно близко, чтобы их носы встретились друг с другом. Их смех превращается в тихое хихиканье, энергия в комнате, такая наэлектризованная и яркая всего минуту назад, превращается во что-то туманное и розовое. Элиотт медленно проводит пальцем по шее Луки, зависая над засосом, обводит его края, это прикосновение настолько легкое, что заставляет Луку задрожать. — Это тебя беспокоит? — тихо спрашивает Элиотт: — След наподобие этого? Лука выражал свое мнение парням о публичном проявлении чувств, о засосах и о всех вещах, которые всем хорошо известны, но дело в том — — если он будет полностью честен с самим собой — — Нет… — шепчет он в ответ: — Меня это не беспокоит. Улыбка, которую посылает ему Элиотт, спокойная, застенчивая и ярче солнечного света. 01:09 В комнате Элиотта темно, единственный свет исходит от окна над столом Элиотта, приглушенные оранжевые тона от уличных фонарей, простирающихся по паркетному полу, не в состоянии достичь кровати. Но это хорошо для Луки. Это хорошо, потому что он и Элиотт в темноте, так легче всего обхватить руками плечи Элиотта, вонзить ногти в спину Элиотта, задыхаться напротив рта Элиотта, изгибаясь дугой, когда он атакует шею Луки своим ртом и присасывается к ней. Они оба в трусах, и Элиотт, окружая его, своим весом придавливает Луку к матрацу, плотно сжимая бедра Луки, обернутых вокруг его талии, задыхается в открытый рот Луки. Это преимущественно хорошо, и в мыслях Луки лишь Элиотт, Элиотт, Элиотт. Он — запах в воздухе, кожа под его пальцами, вкус на его языке. Элиотт сталкивает их бедра, и он твердый, они оба такие твердые, и Лука думает, что он может взорваться — возможно, в прямом смысле, ощущая, как знакомый жар поднимается по позвоночнику, предупреждая его о том, что он намного, намного ближе, чем он думал. — Элиотт, — бормочет он между одним поцелуем и следующим, последняя т была поймана языком Элиотта. — Лука, — на автомате отвечает Элиотт с задержкой, и слово — его имя — так сладко ощущается на губах Элиотта, на вкус, словно желание, он чувствует, как Элиотт говорит Лука, а еще, как он говорит embrasser moi, rester avec moi*. Лука больше не хочет слышать, как кто-либо еще произносит его имя, никогда. Он забыл, что собирался сказать, особенно когда Элиотт прикусывает нижнюю губу, затем последующим движением языка успокаивает боль. Лука стонет в глубокие, жаждущие поцелуи, которые дает ему Элиотт, от того, как его руки так внимательно прикасаются к нему, почему у него только две руки? Рука, которая была на бедре Луки, скользит вниз, проводя ладонями по его бедрам, а затем продолжает спускаться к заднице Луки и крепко сжимает ее, практически поднимая его, чтобы встретить толчки Элиотта в неряшливом, отчаянном, но невероятно хорошем темпе. — Ох, — задыхается Лука, прижимая голову обратно к матрацу. Элиотт ныряет обратно к его шее и целует ее по всей длине, добираясь до ключицы Луки, а затем до его груди. Он слишком удачно подбирает момент, когда прижимается к одному из сосков Луки, скользя рукой под нижнее белье Луки, и этого достаточно для Луки. Сила его оргазма застигает его врасплох, как и эхо от криков, исходящих из его рта. Он едва может вспомнить, когда в последний раз он кончал таким образом, просто скользя напротив другого парня; не тогда, когда ему было шестнадцать, когда все, что он делал, вызывало волнение и отчаяние, которые приходили с чем-то новым. Элиотт молчит, пока Лука переводит дыхание, опуская бедра назад к матрацу, а рука на его заднице возвращается к бедру. Он не выглядит беспокоящимся о повторных толчках Луки, и в любом случае у Луки нет сил на смущение из-за недостаточной выносливости, будучи слишком взволнованным тем, насколько чертовски хорошо это было с Элиоттом. Его разум разлетается в разные направления, одичавший от того, насколько хорошими могут быть другие вещи с Элиоттом, и только тогда, когда Элиотт небольшим движением сдвигается напротив него, но его достаточно, чтобы привести разум Луки в одно конкретное место туда, где Элиотт все еще таким твердым ощущается напротив него. — Ложись на спину, — приказывает Лука, не обращая внимания на хныканье Элиотта, когда он выскальзывает из-под его рук, поворачиваясь так, чтобы он мог сидеть на коленях на матраце. Он наблюдает, как Элиотт медленно, немного грациозно движется, как его длинные конечности сгибаются и разгибаются под слабым светом. Лука даже в темноте может разглядеть, как глаза Элиотта расширяются в темноте, когда Лука ползет вверх по его ногам, пока он не останавливается на одном уровне с промежностью Элиотта. Пальцы Луки тянут за верхнюю часть трусов Элиотта, но останавливаются, ожидая. — Да, — задыхается Элиотт: — Да, да. Пожалуйста. Лука. Лука стягивает трусы с бедер Элиотта, вниз по его ногам и, не задумываясь, бросает их на пол, потому что Элиотт лежит прямо перед ним, его руки приподняты над головой, грудь вздымается от глубокого вдоха, бледная кожа и выступающие кости таза и ... — Ты такой красивый, — шепчет Лука, желая взять слова обратно, как только он произносит их, так болезненно ощущая в них благоговение, пока он не видит, как Элиотт улыбается, замечая, как он слегка наклоняет свой подбородок, словно стеснясь. Поэтому Лука говорит: — Красивый, — опять, убеждая Элиотта в том, что он говорит и целует колено Элиотта, подпирающее его плечо. На нем татуировка, которую он не может разглядеть, но он также целует ее, затем целует место, где колено переходит в бедро, затем целует его внутреннюю часть бедра, прикусывая мягкую кожу, прежде чем он полностью ложится между ног Элиотта, прижимая свое лицо к складке бедер Элиотта. — О, блять, — стонет Элиотт, и Лука поднимает взгляд и видит, как Элиотт смотрит на него с таким выражением лица, словно он собирается умереть, что он с радостью готов сделать: — Просто чтобы ты знал, я собираюсь кончить примерно через пять секунд. Лука смеется и целует Элиотта в живот. 10:46 Лука слышит скрип половиц за дверью Элиотта, слышит звук закрывающейся двери ванной, с неохотой вспоминая, что внешний мир все еще существует, пока Лука потерян в белых простынях и мягкой коже, осознавая, что можно и дальше тянуть время, пока он не подтолкнет себя, не сказав: прости, я должен идти. — Это, должно быть, Софьян, — говорит Элиотт приглушенным голосом, лицом утыкаясь в живот Луки: — Идрисс никогда не встает до полудня по воскресеньям. Лука прислоняется к спинке кровати Элиотта, его глаза бегают по комнате Элиотта, в то время как обеими руками продолжая ласкать его тело, одна — потерялась в волосах, другая — вдоль его плеч и спины. Он не думает, что после того, как они проснулись в первый раз, был момент, когда они не касались друг друга. Он детально оглядывает комнату Элиотта, те вещи, которые не видел в темноте прошлой ночью. Здесь несколько рисунков, приклеенных к стене, стопка холстов в углу, небольшая книжная полка, прогибающаяся под тяжестью учебников и книг в мягкой обложке, пепельница на подоконнике, заполненная окурками. Он хочет видеть большее. Хочет пролистать книги Элиотта, рассмотреть его холсты, открыть его ящики, узнавая его секреты. Я хочу узнать тебя, думает он. И, я думаю, что хочу, чтобы ты узнал меня. Он проводит пальцем по носу Элиотта и смеется, когда Элиотт пытается укусить его, отводя руку назад. На прикроватной тумбочке телефон Луки гудит четыре раза подряд, но он игнорирует его. Не сейчас. — Как долго ты живешь с ними? — спрашивает он: — С Идриссом и Софьяном. — Недолго. Всего несколько месяцев. Я жил с родителями в течение долгого времени, — Элиотт поджимает губы, похоже, внимательно обдумывая свои следующие слова: — Мне нужно было преодолеть кое-что, определенные вещи, где мне требовалась помощь. С их помощью я разобрался в этих вещах. Или, — глаза Элиотта устремились к стене, к рисункам на ней: — Выяснил, что я смогу жить самостоятельно. Лука хочет надавить, хочет спросить, с чем Элиотту нужна была помощь, но он этого не делает. Он думает о том, что сказал Элиотт прошлой ночью… Ничто из этого не делает тебя менее значимым человеком и не делает тебя менее достойными любви. Поверь мне, я знаю. …и он думает, что на самом деле Элиотт уже многое сказал ему, добровольно открыв какую-то часть себя Луке. Он не спрашивает. Вместо этого он наклоняется, целуя Элиотта. Поначалу угол неудобный, прикосновение невинно, но Элиотт изгибается, наклоняя голову в сторону, чтобы соединить их губы, углубляя поцелуй. Громкий стук в дверь Элиотта заставляет их отпрыгнуть от поцелуя. — Йоу! — похоже, это Идрисс, даже не смотря на то, что еще утро: — Совместный бранч у Иман! — пауза: — Лука, если ты все еще там, ты тоже идешь. Лука усмехается, с опозданием хлопнув ладонью по губам. — Я, блять, знал это! Следом звучит голос Софьяна: — Идрисс, оставь их в покое, какого черта, — затем слышится потасовка, словно он пытается увести его: — Мы идем за кофе, — кричит Софьян: — И мы вернемся через час, — последнее слово сказано с дополнительным усилием. С чрезвычайно ненужным ударением, по мнению Луки. Идрисс хихикает, и звук исчезает, когда он и Софьян уходят. Пауза длится всего несколько секунд, затем Лука слышит, как открывается и закрывается дверь квартиры, и их голоса полностью исчезают. Элиотт отодвигает руку Луки ото рта и целует его ладонь. — Ну что? — спрашивает он: — Ощущается так, словно нужно принять душ? — Да, конечно. — Ощущается так, словно нужно принять совместный душ? — Да, — снова говорит Лука, мягко дергая Элиотта за волосы свободной рукой: — Конечно. Элиотт вскакивает с кровати с такой скоростью, которая явно слишком быстра для него в одиннадцать утра, поэтому он, спотыкаясь, слегка наклоняется к земле, вертит руками, пытаясь сохранить равновесие. Лука разражается смехом, перекатываясь на живот на кровати. — Ты похож на маленького жирафа, — дразнит он, подперев голову рукой, наблюдая, как Элиотт роется в своем комоде: — Или на малыша оленя. О нет, подожди, я забыл, что ты на самом деле барсук. Элиотт вытаскивает полотенце из комода и бросает его, попадая Луке по лицу: — Это енот, и ты это знаешь. Лука складывает полотенце в руках и плюхается на спину: — Хм, разве весь смысл искусства не в том, что каждый может интерпретировать его как хочет? — Ты, маленький засранец, — Элиотт хватает Луку за лодыжки, и Лука не успевает среагировать, как его уже притянули к краю матраца. — Элиотт! — взвизгивает он, корчась напротив Элиотта, когда тот скользит одной рукой под коленкой Луки, а другой вокруг его спины, поднимая его. — Я покажу тебе художественную интерпретацию, — рычит Элиотт, сумев открыть дверь своей спальни одной рукой, и несет Луку через коридор, их смешанный смех заполняет пустую квартиру вместе с солнечным светом, который они держали при себе, омывая каждую белую стену, каждый серый уголок яркими оттенками золотого и краснеющим розовым. 01:50 Лука осторожно берет набросок выполненный карандашом со стола Элиотта, держа его за края, боясь размазать линии своими неуклюжими пальцами. Он задается вопросом, должен ли он был спросить, прежде чем посмотреть, задается вопросом, являются ли те рисунки, которые Элиотт хранит в своей комнате, чем-то более личным, чем те, что находятся в галерее на его стене. Лука не может себе представить, как делает что-то подобное, как переносит часть себя на холст, и вешает его, чтобы мир мог увидеть его и осудить. Это смело, думает он. Рисунок в его руке простой, почти мультяшный, с каким-то животным, сидящим на луне, его ноги свисают с края. Мимо пролетает астероид, а в нижнем углу Земля, но кроме этого нет ничего — лишь животное и космос. — Я всегда думал, что было бы неплохо посидеть на луне. Если бы Элиотт не заговорил, Лука не догадался, что он вернулся в комнату, его шаги на деревянном полу легки и осторожны, дверь за ним закрылась с тихим звуком. Звук двух опускающихся стаканов разносится по комнате, затем слышатся приближающиеся шаги. — Это должен быть ты? — спрашивает Лука, не отрываясь от рисунка: — Это ... барсук? — Барсук? — в голосе Элиотта поднимается негодование, парень сам подходит к Луке и тычет пальцем в страницу: — Это енот. Не барсук. — Ох, прости, — хихикает Лука: — Енот, конечно. — Ты не ценишь изобразительное искусство, — усмехается Элиотт. Стоя там с растрепанными волосами, низко посаженными глазами, в своих спортивных штанах, приспущенных на бедрах, он выглядит как нечто, вышедшее из одного из повторяющихся снов Луки, как таинственных, так и до боли знакомых. Лука чувствует тепло, исходящее от его обнаженной кожи и невольно приближается к нему. Он облизывает губы, отводя взгляд от груди Элиотта, его пресса и бедер, возвращаясь к рисунку. — Почему ты видишь себя енотом? — Они классные. Да, они такие! — доказывает он, слыша неуверенное фырканье Луки: — Они носят маски. — Хорошо, хорошо, — Лука проводит пальцем по углу страницы, обдумывая свой следующий вопрос: — Почему ты хочешь посидеть на луне? — его взгляд поднимается к окну, когда он говорит это, туда, где поздней ночью на небе висит луна в форме полумесяца. — Я просто иногда думаю об этом. Как было бы тихо. Спокойно. Тебе так не кажется? Лука пожимает плечами: — Думаю, но это… — он кусает нижнюю губу и снова смотрит на рисунок, на маленького енота Элиотта, сидящего среди звезд: — Для меня это звучит немного одиноко. — Один не всегда значит одинокий. — Но иногда это так. Между двумя парнями воцаряется молчание, и Лука думает извиниться, думает сказать, знаешь что? Забудь, что я сказал. Я не знаю, в чем ты нуждаешься или как одиночество выглядит для тебя, я думаю, что я просто представляю это на себе, потому что я никогда не хочу быть таким одиноким, никогда ... Рядом с бедром Луки приземляется рука прямо на край стола, а затем твердое тело прижимается к его спине, он чувствует тот же соблазнительный жар, проникающий в его кожу сквозь мягкую потертую футболку, которую Элиотт одолжил нему. Он кладет голову на плечо Луки и смотрит на рисунок, волосами щекоча шею Луки. — Тогда ты пойдешь со мной? — голос Элиотта тихо звучит в ухе Луки, рокот напоминающий мед, который почти заставляет колени Луки подкоситься: — Есть ли в этом мире Лука, — он мягко стучит по бумаге: — Который сидит вместе с Элиоттом? — Может быть, — говорит Лука, сжимая в руках рисунок, когда Элиотт подходит еще ближе, прижимая тело Луки к краю стола. Его руки обхватывают Луку, окружая его, голова остается у него на плече, и его дыхание сбоку ощущается на его лице. Бумага мнётся под хваткой Луки: — Может быть, есть. Но, — он слегка поворачивает голову, своими губами почти прикасаясь к щеке Элиотта: — Как бы он выглядел? Элиотт откидывает голову назад, с нахмуренными бровями смотря на Луку. — Если бы тебе пришлось нарисовать меня, — поясняет Лука: — Как бы ты это сделал? Глаза Элиотта бродят по лицу Луки, они все еще плотно прижаты друг к другу, край стола врезался в талию Луки. — Я не знаю, — в конце концов, говорит Элиотт, пристально глядя на губы Луки: — Я должен подумать об этом. — Ох, да? Элиотт кивая, опускает голову назад, зарываясь лицом в шею Луки, и целует кожу: — Это должно быть что-то милое. Обиженный смех вырывается из Луки: — Милое? Разве ты не думаешь о чем-то... загадочном? Опасном? — М-м-м, — рассеянно мычит Элиотт, а рука, которая была на столе, теперь поднимается выше по боку Луки, а другая оттягивает вырез на шее его футболки: — Все это тоже, — говорит он, прижимаясь губами к теперь обнаженному плечу Луки: — Но в основном это было бы что-то милое. Настолько милое, что я мог бы просто ... — Просто что? — Лука задыхается, когда Элиотт прикусывает особенно чувствительное местечко там, где его шея плавно переходит в плечо. Он уже не осознает, о чем они говорят, и это не имеет значения, потому что Элиотт теперь теребит нижнюю часть его футболки, обхватив пальцами то место, где она скрывает верхнюю часть бедер Луки, где она слегка свободно висит на его теле: — Просто что? — напоминает он, когда Элиотт ничего не говорит, руками залезающего под край футболки, чтобы дразня, провести по резинке одолженных Луке трусов. — Попробовать тебя, — низко и грубо говорит Элиотт прямо в ухо Луки, и Лука почти желает, чтобы тот не спрашивал, потому что все это, смысл этого заставляет его стонать, заставляет его изгибаться в руках Элиотта. — Да? — тупо Лука спрашивает, затаив дыхание. — Да. Я хочу… — руки Элиотта пробираются в трусы, сжимая бедра Луки, и тянут его назад так далеко, что Луке приходится опустить руки на стол, наклоняя тело: — Я бы хотел… Лука, не осознавая, начинает задыхаться, царапая ногтями деревянный стол. Все его тело кажется горящим, хотя Элиотт еще ничего не сделал. Он слышит, как Элиотт смещается за ним, оглядывается через плечо и, Господи, вашу мать, Элиотт опускается на колени, прижимаясь затяжными поцелуями к позвоночнику Луки сквозь футболку по пути вниз. — Элиотт, — говорит Лука, наполовину обезумевший от того, как он взволнован: — Тебе лучше сделать то, что, я думаю, ты собираешься делать. Медленно, настолько медленно, что Луку немного потряхивает, Элиотт стягивает трусы с Луки, его пальцы скользят по обнаженной коже Луки, оставляя дорожку огня. — Я хочу попробовать тебя, — чисто и ясно говорит Элиотт, его голос эхом отдается в темноте тихой комнаты: — Можно? — Блять, — выдыхает Лука, опустив голову, почти касаясь поверхности стола, и удивляется, когда прямые заявления стали так его возбуждать. Элиотт кусает заднюю часть его бедра: — Можно? — Тебе лучше это сделать, черт возьми, — удается выпалить Луке, и это последнее, что он может сказать, последнее, что вылетает из его рта, прежде чем Элиотт сдвигает свою футболку по его спине, прежде чем Элиотт опускает свои огромные руки на его задницу, до того, как рот Элиотта наконец-то обрушивается на него, разбирая на кусочки, прежде чем единственное слово, которое Лука может вспомнить — это имя Элиотта. 11:31 — Тебе не кажется странным, что мы не встречались до прошлой ночи? Лука сидит на кухонной стойке Элиотта, стуча пятками по шкафчику под ним, время от времени совпадая с ритмом дерьмовой песни, разрывающейся с телефона Элиотта, что не совпадает с ленивым воскресным утром, зевающим на них из окна кухни. — Скорее всего, нет, — говорит Элиотт из одной из своих полок, пытаясь найти чай, о котором он рассказывал Луке, когда они выходили из душа, когда он дал Луке еще одну пару нижнего белья и серую, мягкую и достаточно большую толстовку, чтобы Луке пришлось закатать рукава на запястьях, после того, как Лука понял, что рубашка, в которой он был прошлой ночью, теперь пахнет пивом и водкой. Элиотт вздыхает и отступает назад, глядя на полку, где Лука видит тонну специй, мешок муки и сахара, но абсолютно никакого чая: — Я имею в виду, — он пожимает плечами, бросая взгляд на Луку, затем снова на полку: — Я привык проводить время в одиночестве. — Хорошо, — просто кивает Лука: — Не думаю, что это плохо. Я просто нахожу это немного странным. Я имею в виду, ты лучший друг Идрисса, и я знаю его уже несколько месяцев. Как я никогда не видел тебя в его инстаграме или где-то еще? Еще одно пожатие плеч: — Мой инстаграм закрыт. — Разве ты не хочешь, чтобы твои фотографии были в сети? — Нет, — наконец говорит Элиотт, возвращая специи, которые он перенес в неудачной попытке поиска обратно на полку: — Это не из-за этого, — он делает паузу, и Лука тихо и терпеливо ждёт его: — Помнишь, как я сказал, что у меня были трудные времена некоторое время назад? Что мне нужно было кое-что выяснить? Лука кивает. — Я удалил все свои социальные сети в то время. Я не хотел, чтобы меня кто-то видел. И сейчас я возвращаюсь к этому, но, — последний раз он слегка пожимает плечами, сгорбившись в плечах: — Думаю, я просто нервничаю. Я должен привыкнуть к ним снова. — Хорошо, я понимаю. — Прости, — резко говорит Элиотт: — Я продолжаю говорить тебе все эти вещи, продолжаю сваливать их на тебя, когда мы практически незнакомы. Я не знаю почему. — Хей, — осторожно перебивает его Лука: — Если помнишь, когда мы встретились вчера вечером, ты узнал и обо мне кое-что личное. Я не думаю, что мы незнакомцы, а? — он даже не пытается намекнуть на что-то. Он просто вспоминает их разговоры под покровом темноты, обнажающую честность и шепот признаний. Он вспоминает то, о чем думал раньше, думает, что, к черту это, и говорит: — Я хочу знать тебя. Элиотт останавливается. Всем телом поворачиваясь к Луке. Лука чувствует, как теплеет его лицо, чувствует, как сжимается его грудь, но он продолжает говорить, потому что не знает, что он сделал, чтобы заслужить это, чтобы заслужить Элиотта, но он хочет сохранить это настолько, насколько он сможет. Он хочет все, что Элиотт готов ему предложить. (Возможно, говорит голос в его голове, возможно, на этот раз все будет иначе.) — Я действительно этого хочу. Итак, что бы ты не захотел мне сказать, я хочу это услышать, хорошо? Я словно сдерживаюсь от того, чтобы рассказать тебе все, абсолютно все о себе, потому что это то, что я хочу сделать. Потому что так легко с тобой разговаривать. Потому что я уверен, что хочу, чтобы это стало чем-то серьезным. Взгляд Элиотта физически ощущается на его коже, словно лаская ее: — Чем-то серьезным. — Да, — фыркает Лука: — Честно говоря, я едва ли скрывал это. — Я знаю, мы говорили об этом раньше, но я… — Лука может видеть, как нервно сглатывает Элиотт, даже находясь на приличном расстоянии от него: — Я хотел убедиться. Мне хотелось знать наверняка. — Ну что же, — теперь Лука пожимает плечами, движением, которое нацелено на то, чтобы уменьшить давление слов с этой непринужденностью, скрывая быстрое биение своего сердца: — Теперь ты можешь быть уверен. Элиотт улыбаясь, в два шага пересекает расстояние, встаёт между колен Луки и обнимает его за талию, зарываясь лицом в шею. Руками Лука добирается до плеч Элиотта и хватается за них, и выдыхает, не осознавая, когда он успел задержать дыхание. Он подносит руки к челюсти Элиотта, наклоняет голову и целует его. Элиотт тихо постанывает в губы Луки, притягивая Луку ближе к краю стойки. Это напоминает Луке об их положении в ванной комнате Селин на вечеринке, но также оно так сильно отличается от этого: поцелуи томные и глубокие, а не бешеные и кусачие. Лука не может поверить всему, что произошло между тем моментом и этим. Не может поверить, сколько изменилось с того момента, когда он впервые столкнулся с Элиоттом, когда впервые почувствовал, как его руки ощущаются на нем. Они оба не замечают звук открывающейся входной двери, но определенно не упускают начинающие крики, когда Идрисс входит на кухню. — Ох, черт возьми, нет! Да ладно, ребята, не на кухне же! — Идрисс смотрит на них, словно шокированная тётушка, прижимая руку, которая не держит кофе, к своей груди: — Неужели для вас нет ничего святого? В смехе Луки прослеживается истерическая нотка, Элиотт скрывает свои собственные смешки в плече Луки. Софьян входит на кухню позади Идрисса, держа поднос с тремя стаканчиками в руках: — Вы получите свой кофе только в том случае, — любезно говорит он: — Если вы отойдёте от любых поверхностей общего пользования. Лука спрыгивает со стойки, с нетерпением идя к Софьяну, и протягивает руки к кофе. — Я так и думал, — смеется Софьян, протягивая Луке два стаканчика из подноса. — Спасибо, — говорит Лука, в его словах больше чувств, чем когда либо, и он прижимает теплые стаканчики к груди. — Я знал, что тебе он понадобится. Мы вернулись в ... два тридцать? И я думаю, вы, ребята, еще не спали. Бёдра Идрисса начинают дрожать, а на его лице появляется гребанная улыбка: — Да, они не спали. Лука скривился и пытается отогнать Идрисса, когда Элиотт подходит к нему сзади, одну руку протягивая к кофе, а другой начиная ласкать нижнюю часть спины Луки. — Спасибо, Софи, — пропевает он, делая большой глоток из чашки: — Когда мы должны выходить? Софьян пожимает плечами: — В час? — А до тех пор, вам двоим лучше не возвращаться к своим обжиманиям. — Отвали, Идрисс. — Нет, серьезно. Сейчас утро воскресенья, а это значит, что пора смотреть телевизор, — Идрисс поворачивается и направляется в гостиную: — Я собираюсь смотреть Сейлор Мун, а вы, клоуны, вместе со мной. Все трое, оставшиеся на кухне, смотрят друг на друга, затем молча следуют за ним. Их гостиная — смесь непонятно чего, здесь лохматый ковёр, журнальный столик из красного дерева, мягкое кресло горчичного цвета, бледно-зеленый диван и два пуфика в углу. Элиотт идет прямо к дивану, садится на угол и опускает ноги на кофейный столик. Протягивая руку к Луке, он тихо говорит: — Иди сюда, — и Лука охотно идёт, примостившись под бок Элиотта, зарываясь лицом в его плечо, чтобы скрыть маленькую неконтролируемую улыбку, которая появляется, когда Элиотт, обнимая его, целует Луку в макушку. — Хорошо, вы милашки, мы поняли, — ворчит Идрисс, притягивая пуфик, и плюхается на него, прижимая голову к краю дивана: — Не могу поверить, что Элиотт пошёл с нами на одну вечеринку и поймал Луку, пока я продолжаю сидеть в окопах, — в основном себе бормочет он, увеличивая громкость на телевизоре, когда начинается заставка Сейлор Мун. — И ты скоро что-нибудь откроешь для себя, Идрисс, — Лука вытягивает ногу, чтобы слегка пнуть Идрисса по плечу, пока тот не отмахивается от Луки: — Что-то хорошее, с действительно хорошей девушкой, которая сейчас тоже задается таким вопросом. — Что бы то ни было, — говорит Идрисс, улыбаясь. — Что-то? — шепчет Элиотт в волосы Луки, обхватив его за плечи. Лука поворачивает голову, чтобы встретиться с ним взглядом: — Да, — шепчет он в ответ, проводя пальцем по носу Элиотта: — Что-то. 03:03 Лука с зевком отрывается от губ Элиотта: — Нам нужно поспать, — бормочет он. В его глазах туман. Он так устал. — Не хочу, — в ответ зевает Элиотт, прижимаясь ртом к горлу Луки: — Хочу целовать тебя всю ночь. — Большую часть работы ты уже выполнил, — указывает Лука, беспричинно хихикая на то, что они целовались почти всю ночь, и это довольно круто. Он говорит это же Элиотту, и он тоже смеется, и они оба тихо хихикают под простынями, словно дети на ночевке, все еще находясь под пристальным взглядом полумесяца, продолжая греться под искусственным светом уличных фонарей. — Спи, — говорит Лука с такой силой, какую он только может найти в себе. Он поворачивается на бок, выше натягивая простыни на свое тело: — Поцелуешь меня утром. Элиотт следует за ним, обхватывая Луку руками и притягивая его к груди: — Я поцелую, — шепчет он в шею Луки: — Я сделаю это. Лука снова зевает: — Хорошо, — он так устал. Он так счастлив. — Хорошо. Снаружи луна начинает падать. Просто начинает падать. Может быть, на ней енот, смотрящий на звезды и наслаждающийся тишиной. Возможно, енот не одинок. Возможно, возможно, возможно.