Если вам будут говорить про меня гадости, верьте каждому слову

      Я бродила по городу, уже давно не обращая внимания на то, где нахожусь. Орали вороны. Где-то вдалеке был слышен шум электрички. Порой я терялась в толпе на звонких улицах, порой — оставалась в полном одиночестве посреди чиста поля. Сути дела это в любом случае не меняло.       А сутью дела была моя абсолютно безысходность и... даже некое равнодушие.       Оказалось, что я не нужна родителям, которые выкинули меня из дома, как только мне стукнуло восемнадцать: денег они больше, как опекуны, не получат, а на меня тратить придется... Какой же я была идиоткой, раз не замечала их отношения ко мне! Какой же была идиоткой, раз списывала холодность на занятость! Какой же была идиоткой!..       И я бы непременно это пережила, не сломилась бы, лишь дрогнула, если бы не несколько маленьких обстоятельств... Выйдя из дома, я слонялась по улице, не желая пока возвращаться в общагу, в которую я заселилась с поступлением в универ, желая иногда жить в веселой компании ровесников, а не с родителями. Почему я не хотела идти туда? Черта с два, меня ненавидел весь универ! Пару месяцев назад мне чуть не проткнули руку ножом, после чего мне пришлось провести почти всю ночь в травмпункте. За что? По-моему, и не было особых причин. Может, дело было в зависти: я посещала лекции исключительно по праздникам, но получала прекрасные оценки. Может, потому что я была довольно слабой телом и характером, и надо мной можно было измываться, не получая за это никакого наказания. Может, меня даже и не ненавидели, а просто любили... поуничтожать, следуя примеру одного мажорика, который и начал танцы-пляски вокруг моей скромной персоны...       Как бы то ни было, в универ я решила не идти. Сунулась в квартиру к парню, к которому, как мне тогда казалось, испытывала сильные взаимные чувства. Сунулась и застала его, не ожидавшего моего прихода, с бабой, с которой мы раньше частенько гуляли втроем, потому что, как объяснял Егор, она была его лучшей подругой.       Стала звонить подруге детства, близкой до сих пор, с просьбами ненадолго приютить — потом, авось, сниму хату, летом я подрабатывала в магазине косметики, в которой меня, к слову, обожали поунижать богатые клиентки, просто потому что могли. Подруга сказала, что к ней приехали родственники из деревни, мол, у них изба погорела, вот им и жить сейчас негде. Видно новости недавно про погорельцев посмотрела и вдохновилась...       Полезла в сумку искать бабки, чтобы остановиться на ночь в хостеле, и — как вы полагаете, что? — не нашла их. Стоило бы догадаться, что мои родаки бы не оставили мне ни копейки.       Я тогда долго смеялась. Смеялась, сидя на проезжей части и надеясь, что меня собьет какая-нибудь тачка, окончив все мои мучения, — сама бы я на такой шаг пойти не смогла. Неудачница! Неизлечимая неудачница! Я смеялась во все горло. Смеялась, глотая горькие слезы.       И вот уже как черту известно сколько часов я — тот самый человек, которому нечего терять, потому что у него ничего и нет. Человек, которому некуда стремиться, потому что он априори ничего не получит. Человек без надежд на будущее. Без будущего.       Сил ни на слезы, ни на истеричный смех, ни на вообще какие-либо эмоции у меня больше нет. Похоже, я погасла. Сломалась. С концами.       Ну и пусть. Души у меня больше нет, а значит, скоро и тела лишусь. Вот и прекрасно. У меня все равно больше нет причин оставаться на этом свете. Да и на том, вообще-то, тоже...       Я где-то стояла. А может, сидела. Или лежала. Мне было неведомо да и наплевать.       Я видела под ногами асфальт, слышала возгласы сигналящих машин, мат водителей, но мне уже не было до этого всего никакого дела.       — Че ты здесь стоишь, дрянь? Че хочешь? Сдохнуть? В мучениях? — услышала я голос над ухом.       — Шлюха походу. Неэлитная. Помятая вся. Мужик выставил и без оплаты оставил, — заржал другой голос.       — Эй, мать, может обратишь на нас свое царское внимание? — затряс меня за плечо кто-то третий, что-то недобро бубня.       Они сочли меня за проститутку? Ну, здорово. Значит, сейчас изнасилуют и убьют... Не медлите, братья, что треплитесь, приступайте к растерзанию. Избавьте меня поскорее от этого всего.       — Если вам захочется попользоваться мной и убить, — собравшись с силами, еле вымолвила я, чувствуя, что братки, приставшие ко мне, собирается стоять и болтать между собой, — то я вам с радостью помогу. Скажите, что мне надо сделать.       — А ты че, суицидница, да? — хохотнул первый. — Типа, эмарька или готка?       — Ого, оно разговаривает! — захлопал в ладони второй.       — Какая эмарька, Митяяч, ты че? Шлюха она, шлюха простая, — возразил первому третий.       Долго они еще будут вести эту увлекательную беседу?       — Мальчики, — повернулась я к собеседникам, в тот же момент увидев перед собой трех наглого вида мужиков с недешевыми цепями на шеях. Все ясно, криминальные боссы, — может, вы прекратите базарить, прекратите муки водителей и оттащите меня с дороги, а дальше что-нибудь со мной сделаете? — с надежной поинтересовалась я. Сама идти я была не в состоянии, а еще я сочувствовала сигналящим, теряющим терпение и готовым сбить меня водилам.       — Тащи ее, Ромка, правда, — приказал наиболее богато разодетый из тех троих самому молодому.       — Есть, Митяяч, — вздохнул Роман и, резко схватив меня за плечо, потащил на тротуар. Мне, наверное, должно было быть больно, но я этого не почувствовала. На сердце все еще было куда хуже.       Я отключилась на некоторое время, а, когда очнулась, мне стало ясно, что я нахожусь в довольно сыром подвале и до сих пор жива. Я увидела перед собой жирную морду Митяяча, спину Ромки и лежащего на полу третьего.       — О, она походу живая, — констатировал факт повернувшийся ко мне Ромка, а затем обратился к «коллегам»: — Братаны, а мы долго еще тут отдыхать будем? Место-то по-моему не самое прозаичное... Нет, мне, конечно, ясно, что тебе, Режик, хочется чего-то новенького, но... Может ну это?       — Завали хлебало, мы еще с телкой не окончили, — сквозь зубы выговорил Режик.       Не окончили? Но, полагаю, уже начали. Странно, я ничего не почувствовала, хотя по идее должна была: с полуживыми шлюхами такие осторожничать не станут.       — Я не некрофил, — загоготал Ромка.       — Ну, тогда я ебну ее в последний раз, и пойдем, — кивнул Митяяч, подходя ко мне, по всей вероятности лежащей на полу, ближе.       — Ну, ты там как, эмариха? Готова к моему стволу? — пнул меня ногой «босс».       — В прошлый раз ты меня этим даже не разбудил, — слабо хмыкнула я. Со мной все равно скоро покончат, а боли я не чувствую, так что могу позволить себе все, что угодно.       Я еще раз рассмотрела вынимающего свой «ствол» мужика. Толстей, пыльный, надутый и облезлый... Ромка с Режиком получше будут. Блондин с шатеном моложе, тоньше, мускулистее, отесаннее и чище. Жаль, что я пропустила их стволы. Мне бы всегда хотелось перед смертью чем-нибудь насладиться.       Последующие... минут пять в меня совал свою не самую обворожительную тычинку то ли старик, то ли сильно запустивший себя мужик. Совал с силой, с размахом, так сказать. Но я вообще не возбудилась, хотя мне не было противно или что-то вроде того. Видимо, вместе с болью ушли и все приятные ощущения.       Жаль, что предсмертным развлечением для меня будут потрахушки с полуовощем. Уж лучше бы с Резиком или мудаком Егором... Рассудив, я вновь провалилась в небытие.

***

      — Вы трусливые пидоры или как? — донесся до меня баритон. — Снуете по подвалам... От нас прячетесь?       — А то, — заржал второй, также незнакомый мне голос.       Я еще не умерла? Странно. Просто удивительно. Неужели братки не расправились со мной и более того забили стрелку в подвале, в котором находилась полудохлая «шлюха»? Нехарактерно для типов высшего криминального ранга.       — Мы тут развлекались, трахались, — услышала я «родной» голос Митяяча.       — Во-во, говорю ж: пидоры, — противоречат захихикал баритон. Красивый у кого-то голос, я бы запала, не будь в такой ситуации, как сейчас.       Кстати, почему я ничего не вижу? Хотя... Некий свет до меня доходит. А. Похоже, мое лицо закрыто какой-то коричневатой тряпкой. И остальные части тела тоже. Спрятали, сочтя за труп? Ошиблись, приняв за мертвую, с их-то многолетней практикой? Чушь. Наверное, просто не захотели светить своим врагам — или кто там сейчас еще в подвале — телку, которой решили пользоваться сами, посчитав, что в себя я приду не скоро.       — С девкой ебемся, — прошипел Режик.       — Я здесь девок не наблюдаю, — усмехнулся баритон.       Я тоже себя на данный момент наблюдать не могу. Почему бы веселой компании не прикрыть меня тряпкой иного цвета?!       Ладно... Я решила лежать смирно. Верно, что я готова умереть, но пусть это случится чуть попозже: редко выдается возможность собственными ушами слышать перебранку криминальных верхушек.       — Короче, че ты там хотел, Дюшка? — очевидно, махнув рукой, вопросил Роман. — Ту партию? Так она не у нас. Ее Жека забрал.       — Пизди больше, — зло бормотнул баритон. Черт, мне все больше хочется увидеть обладателя этого голоса! — Я не про партию... Вы у нас верного человека забрали, Корку.       — Какого Корку, Дюш? — прыснул Митяяч. — В гробу мы твоего Корку видали! Запирать на заброшках шестерок бывших шестерок — дело Роката, не наше.       — Поверю на слово, ты убедителен, — уже куда спокойнее ответил Андрей. — А где сейчас Рокат? В Испанию сбег?       — Он в Финляндии, как я слышал, — вероятно пожал плечами Митяяч. — Еще вопросы остались?       — Не осталось. К тому же, Митяй, ты смог заставить меня верить всем твоим словам. Наверное, очень хочешь жить.       — А кто не хочет? — задал для кого-то, но уж точно не для меня, риторический вопрос Митяй. — Кроме жизни у меня ничего нет. Не будет жизни, не будет и меня. А я себе дорог даже тогда, когда жизнь немила. В конце концов, даже из самой паршивой ситуации можно извлечь приятное. Вот, например... Какой же привести пример? — Пауза. — Вот, например, валяешься ты в подвале изнасилованной, — Я вздрогнула. Пример из жизни? Из ближайших событий жизни Митяя? — Изнасилованной, никому не нужной... Хочешь сдохнуть. Но не стоит. В валянии в подвале есть свои преимущества: интересные беседы неподалеку, неплохие мужики, мои рассуждения о сущем. Так что как-то вот так, — Дмитриевич цокнул языком, а я не стала полностью игнорировать его слова.       Митяй отчасти прав... Да какой там отчасти? Он полностью прав. И он, можно сказать, только что меня спас, напомнив мои же собственные взгляды на жизнь, некогда отточенные обстоятельствами.       Я никогда доселе не сдавалась. Всегда говорила себе, что из любой ситуации можно найти выход, а если нельзя, то можно изменить к ней отношение. Что падать на колени перед судьбой, если она тебе хорошенько наподдала, ни в коем случае не стоит: следует незамедлительно взять и ее желаниям наперекор вмазать ей по самое не балуй, продолжив идти и бороться...       Так что же я, сейчас откажусь от собственных слов, сдавшись какому-то там суду свыше? Предам собственные принципы? Да никогда в жизни! Слышите? Никогда!       Если уж жизни так хочется, чтобы я от нее отказалась, то пусть попытается заставить меня это сделать. Пусть пытается, пока ей не надоест видеть свои постоянные неудачи. А я... Я еще поживу. И поживу в свое удовольствие, даже если за это мне придется отныне бороться, находясь под риском и страхом смерти.       У меня ничего не осталось кроме жизни. У нас вообще ничего кроме нее и нет: в могилу-то мы лишь ее, жизнь, с собой и прихватываем. Ну, что ж. Замечательно. Значит, буду жить.       И буду жить так, как раньше и не мечтала. Куда лучше, чем прежде. Почему я в этом уверена? Ну, просто судьбе-матушке, кажется, хочется, чтобы было с точностью наоборот, а каждый раз, с этого дня, когда ей будет так хотеться, я стану предоставлять ей самое что ни на есть обратное, чтобы она посылала мне все больше и больше испытаний. Ведь без них, в конце концов, очень скучно.       Под давлением обстоятельств сегодня во мне умерла милая девочка, отвечающая на зло добром. Родилась же та еще аморальная дрянь, а еще хищница, обожающая развлекаться.       Говорят, жизнь — это игра. Что же, тогда поиграем.