без слов.

       - Поль, руки фу, - Стасу даже оборачиваться не надо, чтобы понять, куда Ипполит, у него за спиной на подоконнике сидящий, руки тянет. У него это вообще одна из фишек любимых, проверять, получит или не получит за очередную попытку то Стасовы сигареты закурить, то свои, безалаберной продавщицей в магазине на углу его дома отпущенные. Стас и отбирать пробовал, и ругаться, и уговаривать - что только за эти два года не перепробовал, чтобы Полю курить отучить и договориться с ним об этом до какого-то разумного диалога, а не “положи - не хочу”. Именно такие вещи Стаса периодически и заставляли вспоминать, что Ипполит как ребенком ему достался, так им и оставался по сей день, и подход к нему очень часто нужен был… Особый. Абсолютно не такой, как Стас спросил бы со своих сверстников, взрослых уже ребят, за неразумное и самоуничтожительное поведение. С Ипполитом нужно было быть мягче и тверже одновременно, и часто Стас уверял себя, что за те два года с момента, когда они познакомились, он ту грань уже нашел. Ипполит раз за разом убеждал его в обратном. - Не хочу, - и язык показывает, паршивец такой. Стасу не нужно даже поворачиваться, чтобы увидеть это, все слишком хорошо по тону слышно. Сидит, болтает длинными стройными ногами и с огромнейшим удовольствием треплет ему нервы. За это его Стас, наверное, и любит. - Потому что ты маленький еще, непослушный мальчишка. Овощи солить? - Соли. Но спать со мной тебе это не мешает?, - и смеется чуть хрипло, закурил все-таки, пользуясь тем, что Стас занят. По заднице бы ему надавать, как Стас давно угрожает, чтобы неповадно бесоебить было. Правда, всякий раз после этих угроз Ипполит ржет над ним в голос, но решимости рано или поздно до него с ремнем добраться это не убавляет. - Мне это и сесть вполне не мешает, но я же как-то сдерживаюсь, - Стас фыркает и закрывает сковородку крышкой, прежде чем руки полотенцем вытереть и к Поле повернуться. Тот и правда на подоконнике сидит, ногами болтает и затягивается с широкой и наглой улыбкой. Порнографично, радостно и абсолютно по-блядски, и выглядит при этом, как маленький дорвавшийся до сладкого ребенок. Как у него получается это объединять, Стас до сих пор не понимает. Но любит в нем это бесконечно, хоть и трижды себе за это иногда педофилом кажется. Но есть что есть - разбился о мальчишку пятнадцатилетнего, которого на выпускной из девятого класса фотографировал. В объектив смотрел и падал - падал - падал, в травяной зелени больших печальных глаз тонул и в темных кольцах волос терялся. И сам не знал, что происходит с ним, только после съемки подошел и пригласил еще посниматься у себя в студии. Ничего такого, только красивые фото и можно даже с родителями. Поля на это (тогда еще - Ипполит Муравьев - Апостол, господь, из какого ты девятнадцатого века, дитя) тогда только фыркнул и приехал один. На обратном пути, пока Стас его до дома подвозил, очень хотелось целоваться и дать себе по морде. Поцеловал его сам Поля через четыре прогулки - и еще миллион раз после. - Уж пожалуйста, удержись. Мне без тебя будет грустно, - и снова улыбается, тушит сигарету в чашке и с подоконника спрыгивает, руки к Стасу протягивая, - Тебе не идет быть занудой, Стась. Ну правда. И жмурится, на носочки встает и целует в губы. Стас полотенце неглядя отпихивает куда-то на стол и притягивает к себе за тонкую, изящную талию, губы сухие и дымом пропахшие сминает в неспешном, долгом поцелуе. С Полей целоваться - отдельный вид самоубийства. Многократного, сладкого и невозможного, потому что Поля сам - невозможность. Сто семьдесят пять сантиметров нулевой вероятности, которая сбывается раз за разом. И сколько бы Стас не кричал, что так не бывает и невозможно, это все происходит с ним наяву.        Это он два года назад встречает в школе пятнадцатилетнего пацаненка, пропадает на месте и следующий месяц глаз не сводит с сотен фотографий, которые сделал за это время в своей студии на цифру и полароид. Он бы каждой оды пел, будь у него слух и голос, но у него есть только раз за разом замирающее сердце. Это он ловит себя на том, что раз за разом вздохи Ипполита впитывает, пропускает через свои лёгкие и не может на него насмотреться. Убеждает себя, что не должно быть так, что против закона и здравого смысла в этой стране влюбляться в подростков своего пола, но ничего поделать не может. И заботится всячески, старается быть п р о с т о старшим другом, но выходит у него, если честно, хреново. Ведь ровно через три встречи и восемь часов, проведённых вместе, Поля целует его коротко и неумело в губы и шепчет, что Стас ему нравится - нравится - нравится, а у того колени дрожат от мысли, что у Муравьёва - Апостола это был первый поцелуй. Так ли это было, он не спрашивает потом никогда. Их - точно первый из сотен тысяч.        Это он полтора года назад понимает, что пропал с концами и утонул в этом мальчишке, как в самых глубоких водах. И это он раз за разом думает, что будет, если их отношения раскроются. Двадцатитрехлетний фотограф из ИТМО и мальчишка - школьник, которого ни по какому закону целовать нельзя еще - ни по государственному, ни по божьему. А он хочет не только целовать, и от этого еще страшнее. А Поля - Поля будто провоцирует. Врет матери и братьям и не краснеет, куда сбегает минимум раз в неделю, врет в социальных сетях и пишет многозначительные твиты и посты в инстаграме о своей огромной любви. Стас их читает и лайкает только, больше укором, чем одобрением. И Поля слишком заметно взрослеет - Стас это понимает, когда вечером одним у своего подъезда в машине Ипполит нежным и невинным поцелуем не ограничивается и нагло перелезает к нему на колени и целует сам. Глубоко, терпко и жарко, всю душу из Стаса вытряхивая через рот и ссыпая обратно как попало.        И это он год назад, как сейчас, прижимает Ипполита к наспех натянутой на диван простыне и выцеловывает созвездия родинок на выступающих ребрах. Стас его хочет - хочет - хочет, что сейчас, что тогда, не суть абсолютно, хочет до дрожи в руках и абсолютного бардака в мыслях. Он с ума тихо от Поли с ума сходит, раз за разом смотря на него, касаясь губами, руками. Бедра ему бледные зацеловывает, как умалишенный, и оставляет расцветающие красно-синее цветы на тонкой коже. И выше тянется, губами обхватывает, зубы старается убирать, не умеет же хорошо, но старается, пока мальчик под ним полыхает. Полыхает и телом, и душой, задыхающийся почти, мечется, сжимая в пальцах простыни, и стонет - стонет - стонет. И не знает, куда деть себя от нарастающего тянущего, сладкого возбуждения, поднимающегося откуда-то с низа живота и выше в сердце. Сердце мечется, почти ломая ребра, когда Стас раздвигает ему ноги и упирается лбом в грудную клетку, входит медленно, не давая зажиматься и прикусывает за сосок, отвлекая от неприятного на мгновение ощущения. Которое тут же бьется на части сотнями осколков, когда он начинает двигаться, задыхаясь сам от того, насколько ему влажно, горячо и тесно, сколько раз до этого они бы не оказывались в постели.        И сколько раз после они в постели разговаривают, пытаясь отдышаться. - Ты невозможный, знаешь? - Стас его рассеяно по животу гладит и осматривается против воли сам в поисках сигарет, сам испытывая желание затянуться. - Знаю. Сигареты в штанах, - Поля улыбается криво и перехватывает его за руку, целует тыльную сторону ладони и переплетает пальцы. И жмурится, расслаблено и устало, как прислушиваясь к чужому сердцебиению и в чувства приводя одним видом.        Он вообще слишком часто понимает Стаса без слов, это маленький демонический мальчик. И Стас его любит за это так, что не может слов подобрать и сам себе в силе чувств признаться. Но обещает себе, что рано или поздно - сможет.        У них вся жизнь впереди.