instafinity

      На горах нынче волки не живут, небо перестало быть для них приветливым и чистым. Они стали слабы, как мухи, теперь скрываются, трусостью на земле этой до сих пор веет. Бабки в деревне только о проклятых горах и перешёптываются, детям наговаривают не приближаться, там сейчас вся зеленая поляна усыпана каплями крови, воздух насыщенный и тяжелый, никто не осмеливается и взгляд пустить. А в деревне-то той наговаривают на место смертью пахнущее, а сами яствами его питаются, сами знают, что плодовитое, ба́хари местные навевают, говорят, мол, скушаешь ты с сего местечка, и будешь, как пленный служить этой земле рогатой. А те смеются, отвечают, что пока не сунешь носа в дебри скалистые, жить тебе до конца назначенного. На горах нынче волки не живут, нынче там блуждают звери таких размеров, что за гору ту принять можно, драконами кличут. Ох, и говорят про них, и говорят, кости им перемывают, а те не зубоскалятся: терпят и выжидают. Не грома бояться надо, а тишины. Скотина в последнее время так не спокойна, а народ понимает, что к беде — плюют в сторону, да молятся двумя строками. Пытаются быстрей все собрать, вскопать, да живность накормить и напоить, главное до первых звёзд успеть. Суеверием не обделены старцы, молодые не крестятся на поворотах, и не сплёвывают после черных котов. А те аже волнуются за молодняк, как курицы наседки, и то, пернатые в силу своего хилого здоровья не так пекутся. В этом году, что сказать, что не сказать, вся животина больная да хворая. И снова наводят на треклятые горы, что с каждым днем, будто все темней и больше становятся, ну, а что им еще делать одиноким.              Былички про драконов пришли с соседних деревень, говорят, мол, все красные, как кровь, и смертью пахнут, как не сожгли эти драконы тех говорунов не понятно. Спроси любого, каждый в деревеньке слыхал про надвигающуюся кончину, запах у той имеется, такой тяжелый, как на той самой земле средь гор, что дожди никак не смоют. На сегодняшний четверг обязано случиться чудо, под чудом не обязательно понимать некое яркое и дивное, у каждой твари, даже той, что чудо, есть своя неявная всем сторона. На окраине, куда солнце наступает в утро, стоит домик всего с одной коровой, да парой куриц с красноголовым петухом. Оттуда пахнет травами и клубничным чаем, окна завешаны старыми тряпками, что раньше были шторами, но лет им больше чем этому домику. Возраст дома скрывается за зеленью различной, что покрывает стены, давно временем побитые, тропинки почти не видать: никто и не жалует сюда, кроме хозяина, и тот выходит не так часто. Солнце давно, уже как часа три, осветило в оконце, и паренек давно уж встал — хлопочет, пыль везде вытер, окна и полы намыл, могло, сверкало бы.Только после рутинной работенки, он собрал свои длинные белые волосы в толстую косу, накинул поверх платья с широкими рукавчиками плащ и вышел в свет. Коса наперед, капюшон на голову и вон пятнистую кормить. Корова тоже пташка ранняя: глазенки еще с утреца открыла. Близ живущие семейства разбудила громким «Му». Сено подкинул, даже тряпочкой мокрой протер, ей ведь жарко бедняге в душных пяти метрах, воды целую тару, литров эдак на пять, наполняет и понимает, что закончилась. В руках сжимает ручки ведер и выходит. Куры накормлены, корова накормлена, можно со спокойной душенькой отправляться за водой. Как всегда, спокойного пути до колодца не будет: нельзя выйти из дома, как в тебя выстрелят множество взглядов. Кто-то даже плюет через плечо, и правда, суеверия портят людей, делают их жертвами собственных страхов, также пугая других. Белые волосы, белая кожа, старый дом, но такие прекрасные золотые тоненькие колечки на пальцах, а очи-то те, ох, синева темная, мужиков завораживает. Шепчут со всех сторон «Ведун, ведьма», а тот не смотрит в их сторону, идет к колодцу, ему бы корову до зимы продержать и боле, если сможет. А он сможет.              Трава у тропинки протоптана, но со сторон, где сыро, где водица душевно помогла травинке прорости виднеется нечто серое, завораживающе–блестящее. Он незаметно для других наклонил голову, а в ответ черные бусины черники, да язычок игривый, не острый, как у этих, а простой, быстрый и легкий. Рукой, махнув в сторону, мол, ползи отсюда, смотрел в след ящерице длиннохвостой и усмехался про себя: «Ведьма — так смешно». Отправляет ведерко на дно, а после тягает, пока теперь холодное у носа не вылезет. Ребятня бегает вокруг, да покрикивает: «Я — маленькая ведьмочка, я хвостиком верчу. И заклинанья сильные на свечечку нашепчу!». А Юнги только тихо посмеивается с этой детской наивности, и обиды на них нет, может любовь к мелким сорванцам так действует на него. Берет уже второе наполненное до краев ведерко и ступает обратно. Столпотворение с утра растворяется, галдёж сходит на такую природную тишину. Однако некоторые не так злобно относятся к пареньку, к примеру, те же детки, ребячество не перешло в агрессию, или молоденькие девушки и парни, приходящие за травами от недугов. Одна из таких встречает его почти у порога его же дома, видит напряженные, скрытые платком плечи, мягко улыбается, говоря, все хорошо, я тебя ждал. Оставляет тяжесть около коровника, подзывая гостью в дом, пытается сделать все незаметно, аже ей тоже не так давно переточили все косточки своими языками.              — Ты у порога не стой, лучше сразу с солнцем ко мне приходи. Негоже себе грабли ставить. — снимает капюшон и пышные пряди спадают на лик светлый. Сразу отходит к печи и снимает сушняк веток с веревки, кидая в мешок. — Уста чужие молву попрут, не надо тебе этого. — и отдает мешочек в руки девицы.              — Спасибо, Юнги, не волнуйся, мне сплетни нипочем, главное сейчас ребеночка выносить, да на свет явить. — благодарственно улыбается та, а после прикусывает губу, спрашивая. — Юнги, а ты не можешь в будущее глядеть?              А тот качает головой, говорит:              — Не могу я… — и вдруг в окно что-то ударилось.              Юнги хмурится и отворяет окно, смотрит, а на земле ворон. Суеверие вселяет в людей страх, а он, Юнги, в них не верит, он верит природе, та так и говорит ему об опасности. Отправив девицу, он проверяет скотину, а после ступает в сторону гор. Тучи надвигаются на встречу, а парень обходит каменную высь стороной, идя по поляне. Чувствуется некая сила, к которой все больше приближается, а ветер дует в лицо, шепчет, абы повернул, но нельзя. И вот вдали появились они. Драконы. Так и думал. Войны, либо разбойники, он может назвать их только убийцами: те самые горластые соседние деревеньки почти пеплом осели, а люди-то напуганы, половина села убита. Они идут по той самой чужой когда-то земле, волки тут были, а теперь что, драконы? Юнги слышит крики детей, играющих не далеко от своих домов, разговоры соседских баб, да стариков, и страшно становится. Вскакивает, чуть черненькие балетки не теряет, с уверенностью спускается к своей деревне, снимает капюшон и, смотря в глаза людям, говорит расходиться по домам, закрыть окна и двери, не выпускать детей. Могли обороняться, да вот и нечем, они животину и себя нормально прокормить не могут, о каком оружии может идти речь? И сам прячется, берет нож и садится за стол у окна, периодически выглядывая. Солнце не видно, тучи закрыли все небо, стало так темно, что хоть глаз выколи. Слышится топот копыт и громкий хохот, парень видит их красные доспехи, оружие, черных, как ночь коней. Крепкие мужчины спускаются с лошадей прямо посреди деревеньки, тот, что с длинным высоким хвостом выходит вперед, улыбается внезапно, а после кричит, чтобы разбивали тут лагерь и вытащили всех из домов. Они добрались до всех: женщин, детей, мужчин, даже стариков не обходили стороной. Он был последним, схватили и кинули, как собаку на землю, что начала пропахивать кровью, хотели стянуть капюшон, но даже так, люди, во всей этой суматохе увидели и стали кричать, мол, нет, не снимайте, ведьма проклята, а тот дурень и поверил. Юнги сидел тихо на земле, пытался не плакать от криков женщин и парней, которых брали против их воли, а их мужчин заживо вешали на близ стоящих деревьях. Детей не тронули. Пока. С наступлением ночи там началась настоящая оргия, пиршество, распутство девиц и пареньков, что прибыли с ними и некоторые с деревни. Юнги почти заснул под этот греховный шум, но услыхал мельком скрип. Выглянул в сторону, а там девчонка рыжая, совсем еще малёхонькая, вышла из хибары, да давай красться к лагерю. Юнги ждет, когда мамонька или батька выйдут, занесут обратно, но нет. Ни одна свеча не горит в оконцах — все спят, либо мертвы. Он выскочил за ней, прихватив нож, тихо побежал за ней, а рыжая уже в походном шатре. Парень прокрался к входу в шатер, отодвинув занавес в сторону, узрел, как эта дурочка тянется к золотым украшениям, но внезапно ее руку перехватывает мужская рука. Она пищит от страха, а тот в тени стоит, но даже сюда чувствует, что улыбается.              — Кто же тут у нас? — раздается бархатный голос. — Деревенские нынче совсем одичали, на чужое глаза навострили, да ручки тянут. — видимо, сжал сильнее в руке кисть: девчонка вскрикнула и начала плакать. — Я ведь руку отрублю и глазом не моргну.              — Отпусти ее. — ровным тоном произнес Юнги. — Отпусти, иначе не пожалею ножа, искупаю в твоей крови.              — Мое имя Лонгвей, так и обращайся ко мне, как следует. — налился сталью голос.              Но руку почему-то отпустил, а рыжая срывается и убегает, только крик снаружи и отвлекает. Повернувшись, парень увидел, как ее схватил какой-то мужчина, а после и перед ним оказался чужой лик. Нож отлетает в сторону, а его самого откидывают на одеяла. Шею щекочут черные волосы, кисти болят от медвежьей хватки, капюшон слетает с головы, открывая синие очи и белые локоны. Теперь он видит его, мужчину над ним, у того черные, очень красивые глаза, и сам он прекрасен для Юнги. Он слышит удивленный вздох, а обладатель сам упивается ответной красотой, но лицо вдруг искажается в злости. Достает кинжал и заносит над грудью парня, говоря:              — Наконец-то я тебя нашел. — но не дает ему закончить греховное дело мягкая ладонь на щеке. Все вокруг будто бы замирает.              — Болен ты, Лонгвей, и смерть твоя близка. — приподнимается, дыхание на устах оба чувствуют. — И не проклятие, а хворь тебя погубит, Величие дракона.              Тот, как от огня обжегся. Тени по лику пробегают, жаль не гладят, жаль не дарят ласки, может, не рычал бы, словно зверь, не приставил бы острие к вые, да не прошипел бы, как змея.              — Откуда знаешь? — напряженно спрашивает мужчина, а после себе кивает. — Я знаю, кто ты: мне молоденькие рассказали. У нас принято ведьм сжигать.              — Костер мне не страшен. — а дышит тяжко. — И постусловий на языках в этом месте хватает. Будешь верить всему, что скажут — сгинешь раньше назначенного.              — Я твой вырвать желаю, чтобы меньше глупые слова говорил. — надавил на грудь, заставляя упасть обратно на мягкости шерстяные. — Так ты сумеешь хворь побороть?              — Я могу, но желаю ли? Спасти твою душу — смерть множества других. — говорит правду. — Убивай, как я уже сказал, мне смерть не страшна.              А уста того тянутся, теперь он видел улыбку дьявола, никогда не забудет, знает, будет дьяволом убит. Зовет своего пса, вставая, так и сказал: «Пес», и в руках шрамовых рыжая брыкается, в мгновение замирает от хватки на шее. Юнги не глуп, понял, что невинная жизнь на кону поставлена, поэтому, плечи расправляет, поднимается, в сторону откидывая плащ, смотрит в глаза дракону.              — Мне необходимы мои травы, молоко и твоя кровь. — переплетает волосы уже в хвост.              Лонгвей хохочет, и все кто услыхал рядом тоже, но парень выражения лика не меняет. Дракон смотрит очами, а после поворачивается к братьям своим.              — Не заставляем красу ждать, выполнять. — и уже громиле, держащему девчонку. — Привяжи к столбу, если же что-то пойдет не так, убьешь.              Тот, как и подобает верному псу, кивает, да зубы скалит от предвкушения ночи с мелкой девицей. Юнги обещает, долгожителем от него не пахнет. Теперь. Луна освещает через прорези шатра обстановку: меховые одеяла, бокалы с недопитым вином, которые наполнялись из жадности по нескольку раз. Подходит свободно к мешкам, что золотом не обделены, так и норовят порваться. А взгляд сжигающий чувствует, но не позволяет себе страшиться. Когда же, наконец, топот по земле слышится, поворачивается, вздрагивая от близкого горячего тела, Юнги готов молиться на эти глаза, если бы только те не принадлежали человеку, чью душу за ними не видно: темнота непроглядная. Парню не хочется думать, что сие и есть его душа. Обходит, забирая свое, что от рук неумелых почти испорчено, и прогоняет. На явный приказ в голосе в сторону своих людей, Лонгвей лишь вскидывает бровь. Юнги садится, начинает растирать сушеные цветенья, бормоча что-то под нос, мужчина уместился перед ним. Растирает по своей белесой ладони, медленно ведет по кругу, в чашу с молоком опускает, достает, указательным и большим пальцами между собой перетирает, а потом по проклятым устам ведет, носу очам и лбу. Не спрашивал, руку чужую взял, провел острием по ладони, от чего красные забегали. Шептать не перестает, обмакивает в молочной водице, которая гнилью пахнуть начинает, свою и его руки. Глаза, что стали ярче, поднимает, тянется и с уст молоко слизывает. А тот поражен, глядит, как краса со вздохом, ножом, окровавленным, по дну чаши царапает и понимает, нож в крови его парень все же искупал. Только из дум выходит, да успевает тело свинцом налитое словить, и заляпать кровищей своей ткани белые. Юнги спит, но сна не видит, он ему и ни к чему, аже давненько не высыпался. Проходят вторые сутки, а Юнги так и нежился в теплых перинах и шерсти. Хвост уже расплелся, волосы по всем подушкам разлетелись. Только на третьи лучи солнца, просыпается парень, с пустым пузом, да голодным глазом. Встает наряду с хрустом косточек, знать, сколько дремал в чужих покоях, не желает. Под свист птиц, вздыхает, да так громко, что аж мужики, что снаружи трепались, замолкли и разбежались. Ему предоставили такие платья и обувь, о которых он и мечтать не мог, а Юнги сидит, все понимает, благодарности такие бессловесные тихо и спокойно принимает. Тут же виновник соизволил явить себя, смотрел и смотрел, кажется, наглядеться не мог, а Юнги в ответ. Дракон стоит перед ним, Юнги, без оружия и доспехов, рядом умещается, пальцами длинными за ухо пряди пушистые цепляет, да по подбородку гладит. А парню не привычно в глазах мужских видеть нечто иное, кроме восхищения. Боги, его никто так не касался. Приятно, но голову отворачивает от ласк, смотрит перед собой, спрашивает, где его одежда, тому, что ее сожгли, Юнги не удивился. Прикрыв одеялом до груди нагое тело, просит подать одежи, в руку ткань прошитую золотом получает, да только потянуть на себя не может, а очи напротив ответы на все вопросы являют. Ему остается покачать головой.              — Я останусь здесь, эта земля — мой дом. Меня на свет породили, абы тебя развлекать? — начинает злиться, а злость тому на смех.              — Может, для меня и был рожден? Я полвека своего потратил на тебя, искал, осточертело это. И вот, ты передо мной, такой баской. Я отродье дня, но на такую луну, как ты, голодным волком выть завою.              Парню грешно признавать, что лесть из этих уст приятна для ушей, до дрожи пробирает, да так, что не выдерживает он вздоха. И он думает. Кто-то или что-то его тут держит, кроме дома, в котором он вырос? При воспоминаниях ни капли не грустно, а он всегда хотел узнать, что за теми горами, полями, и неужто небо больше, чем кажется? Прерывает от дум явно довольный хмык. Ничего отвечать не надо, все ясно, как день. Парень забирает платье, стреляет взглядом, и только после закрытых век откидывает меха и натягивает легкую ткань, застегивая тканевые четыре пуговицы. Чтобы пояс, обрамленный камнями, завязать нужно подняться, да только не дают, за ту же полоску тянут назад. Лонгвей сам затягивает узлы, завязывая пояс, специально разок, натянув до стона Юнги. Тот встает, попутно расчесывая волосы пальцами, очами замечая чашу с почерневшим молоком. Оборачивается на мужчину, выдергивая руку того на себя, наклоняет головушку и пальчиком по языку своему проводит, а после и по самой ране. Смотрит и думает, кто же такую хворь на него напустил, кому такое недобро принес. Дракон должен был поплатиться, да вот беда: Юнги с природой на «ты» — против друг друга по жизни идут. Вылез из шатра и вдохнул, прикрыв глаза, Юнги с природой на «ты» — друг без друга не могут. Ветерок гоняет белесые волосы: парень так ленту и не нашел, но почему-то догадывается у кого в кармане та припрятана. Он осматривается, на него люди с родной земли глазеют, перешептываются, снова кости перещелкивают. Давно его во всей красе не видели, только знай, капюшоном своим лик закрывал, да волосы забирал. Мужики смотрят, любуются, чуть язык не у стоп, вот только прикусывают сразу и зорьки отводят, как видят Лонгвея, что стан Юнгиев рукой сжал. А тот и рад, и плевать в сторону, что один взгляд тяжелее десятков, под этими очами он не желает спрятаться, открыто в ответ может смотреть. Хватает одного «Поехали» и сердечко затрепетало внутри. Заметил в толпе рыжую, напрягся весь, ладони сжал, и осмелился подойти, от такого мамоньки своих чад под юбками запрятали, а эта стоит, не боится. Родных ее не видать, значит, сгинули, присаживается около и в маленькие глаза заглядывает, слегка улыбается темно-синим крапинкам. Руку к лику ее подносит и ладонь раскрывает. Девчонка смотрит то на маленькое семечко, то на Юнги, тот же кивком показывает, мол, бери, и та берет, неохотно и с опаской.              — Посади его под крыльцом моего дома, печи топи до вечера, поливать не нужно: дождь справится. — тихо говорит, абы никто не услышал. — Когда исполнится ему пять лет после посева, то плоды по одному собирай, да в реку скидывай. — снимает с ее рубахи тоненькую красную повязку и на концах волос рыжих завязывает. — Последний съешь сама. Судьба тебя ждет не легкая, дорогая моя, но помни, что не каждая судьба это чудо, счастье тоже наступит.              Драконы путь держали за горы, там их дом, там их земля. Юнги впервые на коне, он слыхал, как многие погибали под копытами этих великих животных, а те и не жалели, давили того, кто бил хлыстом по морде, кто велел скакать быстрее, даже тех кого любили они втаптывали в землю. Мужчина сзади создает опору, держит одной рукой талию, второй — поводья. Почему тот искал его, он не спрашивал, сам поведает, когда захочет. Юнги вспоминает того ворона, что влетел в окно, суеверия и правда необоснованные. Лонгвей забрал его с собой, а тот рад уйти из деревни, где демоном его кличут. Они бродили по всем пустырям, что теперь не дышат после походов этого человека, Юнги горестно смотреть на когда-то красивые деревни, леса, но теперь тут покорежена истина человеком, что сидит сзади, греет спину теплом. Проходят горы, реки, поля, что начинают становиться живее. Лонгвей кровью пахнет, и понял, что волки пропали не просто так, сбежали, а небо, как говорили, далеко не причем. Остановились на ночлег рядом с рекой, снова походные шатры вознесли, да кострище развели, парень, заметив бутыли, понял, снова будут тонуть в вине. Вот теперь сидит у костра в одиночестве, но не долго: прилетел ему в плечо мужик с косым взглядом, да давай в руки пихать чашу с красным вином. Юнги желал встать и уйти подальше, но очами зацепил дракона, что девку распутную в тисках зажимал, поэтому, плюнув в сторону, схватил чашку и проглотил все до дна, от чего, сидящие рядом, захлопали, явно внимание чье-то привлекая. Пьяный паренек из чужаков начал на лютне бренчать, а у Юнги на устах побывала не одна капля красного, руки, ноги — все пошло в пляс. Кружился с девчатами и парнями, также охмелевшими, смеялся, не думая, что земля, на которой они веселятся кровью невинных пропитана. От усталости сел, а к нему разговорами приставать начали, как мухи надоедливые. Все из драконов слыхали, что нынче ведьм становится больше, рождаются, как котята по пять штук, а Юнги хохотать и оставалось, спрашивал, почему все так уверены, что он ведьма? А те говорят, мол, ты Лонгвея от гибели спас, все знахари, руками разводили, да пыль в глаза пускали. Парень только улыбается и глядит хитро, не поворачиваясь, руку протягивает в сторону, которую холодное окольцовывает. Все вздрагивают, а тот руку к лику притягивает, в бусины черничные смотрит своими пьяными. Змея серая язычком по устам его пробегается, щекочет. Думает парень: «Ведьма — так смешно», встает с холодной травы и ступает к реке, что деревьями скрыта, водица холодная, даже ледяная, сие не приятно для Юнги, поэтому умещается под деревцем высоким, да на звёзды смотрит, гладя по голове серую, что на коленях свернулась.              — Мужчины жадны, дорогой мой.— шипит длинная. — Если каждый момент плакаться по ним, не выдержит ни одна душа.              — Он обманул меня? Я не краше луны, она великая, а я — всего лишь отродье ночи.              — Он не лгал ни минуты, дорогой мой. Драконы скупы на слова, но говорят правду: сердце у них горячее.              И уползла, оставила со своими думами. Юнги сидит и ругается на собственные чувства, такие как он всегда поддавались эмоциям, такие храбрые, красивые, волшебные, но такие слабые. Поэтому и проживал эти годы в одиночестве, поэтому и не подпускал мужчин к себе, но этот, Лонгвей, подкрался незаметно, и лучше бы ударил в спину ножом, но нет, дракон бьет хлыстом. Хмельное чувство почти сошло, а мысли о той девке и мужчине не прощаются, наоборот, устраиваются поудобнее. Он знает, что это значит. Когда обратно вернулся, все уже валялись то на земле, то на каком-то тряпье, а кто-то развлекался до сих пор. Сам не знает куда податься, аже в шатер к тому идти не хочет, но выбора нет. Только двинулся в сторону покоев мужчины, как оттуда же выбегает та самая распутница, глядит на парня, да зубы в улыбке довольной скалит, а Юнги в ответ очи свои синие не отводит, смотрит внимательно, отсчитывает жизненные часы этой вертихвостки. Недолго ей осталось. Теперь. Прогоняет прочь кивком головы и заходит. Спиной к нему стоит Лонгвей, на нем только штанины, их и завязывает. Волосы черневые по спине плескаются, завораживают, Юнги под хмелем и вином не стерпел, ладонью уверенно от макушки до лопаток по космам провел. Мужчина повернулся, и кисть тонкую перехватил, да потянул на себя ближе, любуется, а после у виска вдыхает.              — От тебя чуется вином. — для тишины голос этот словно раскат грома. — Этот запах и твой лик не сочетается: образ дешевки приманиваешь.              И Юнги не шипит, не злится на противные слова, только ближе к устам чужим становится, да шепчет мягко:              — Ты, видать, забыл, Величие дракона, что я тебе жизнь даровал, против законов жизни пошел, но знай, как душу твою спас, так и погубить могу. — второй ладонью по вые крепкой плывет. — Я по вине твоей, и на свою душу грех взял, да не один. Говорил же, спасти твою душу — смерть множества других. — за него цепляется, откидывается назад, и голову запрокидывает, шею открывает, а дракон за стан держит. — Две жизни погубил, да и черт с ними, не жильцы теперь. И все из-за тебя, они сгинут из-за тебя. — и улыбается дыханию на коже.              — А я тебе говорил, что ты для меня создан, но не существует одного без другого. — устами горячими ведет, почти целует. — Я также твой. Сказали мне однажды, что погубит меня нечто прекрасное, очами цвета моря, но и спасением моим станет. — парень голову поднял и внимательно слушал. — Искал очень долго, но когда тебя увидел, осознание пришло, что не могу. Будь моей погибелью, Юнги. — укладывает на одеяла теплые, но далеко не те дарят тепло. Лонгвей замолк, а после улыбнулся. — И, если судьба все же дарует шанс такому, как я, то обязан проговориться о девице, на кою ты смотрел, не разделял я с ней покои. А разве я могу, когда в мыслях краса такая осела, да выходить не торопится.              — Москолуд проклятый, спасти ее хочешь? А не поведусь я на этот раз, вам мужикам верь не верь — все пустословное. — замечает очи разгневанные. — Скажешь, не правда?              — Мою правду ты услышал, не спал я с ней. Сам себе грабли подставляешь, не веря мне. — и наклоняется.              — Не смей. — слегка напугано приставляет пальцы к устам желанным. — Ты не понимаешь, глупый…              — Я знаю ваши обычаи, ведьма, слыхал, что тот, кто в сердце вашем пригреется, да на губах ваших поцелуем чувства закрепит, тот на веки вашим и останется.              — Я смогу с тяжелой горстью прожить, а ты-то? Подумай, Лонгвей, не существует любви с первого взгляда, не у вас. Такие, как я веками любят одного, и влюбляются с первых прикосновений, считай проклятие, но ты, ты свободен.              — Любви такой не бывает, ты прав, но мы драконы, Юнги, как и волки моногамны, ты приручил меня, тогда, когда жизнь даровал. Второй мой шанс принадлежит тебе.              Тот вздыхает, в глаза темные глядит и видит в этот раз все, что нужно. Горячее дыхание опаляет, заставляет очи прикрыть, насытится предвкушением, а после вкусить первый поцелуй. Мужчина нависает, да грудью прижимается, талию сквозь ткань мягкую гладит, также мягко, руку на щеку белесую кладет и уста теперь родные открывает, языком язык встречает, и по одной губе обхватывает клыками, но не смеет кровь пустить. Ноги тонкие шире расходятся, от того и подол платья задирается, кожу открывая, где покой нашли ладони драконьи, и Юнги своими по спине и волосам пробегается, от напора чужого в пальцах черные пряди сжимает. Парень впервые такое ощущает, желает большего с каждым мгновением, чтобы было бесконечно и только с этим драконом. Он не знает, что делать, инстинкты помогают, да ладони горячие. Стан выгибает, трется о тело мужчины, пальчиками за одеяла около головы цепляется, да постанывает тихо. Лонгвей развязывает пояс, откидывая после в сторону, и разрывает ткань в стороны, мягкими губами ласкает грудь, облизывает языком, потом засасывает, а ножки притягивают того ближе. Снова просит поцелуи, ему мало, он хочет больше, они хотят большего, поэтому, мужчина задирает подол еще выше. Юнги полон нескончаемого желания, бедра сжимаются от возбуждения, он стонет от рук, касающихся его ягодиц и разводящих их в стороны. Парень понимает, что сейчас происходит, и даже не страшно: они запечатали свою связь поцелуем, теперь его тело принадлежит только дракону. Мысли, тело, душа — абсолютно все, он готов отдать. Чувствует, что будет страдать по нему, но разве это важно, любви препятствий нет. Юнги вознесет его, сделает Богом. Дракон сжечь его своим огнем боится, синим пламенем погубит, знает, но любить не прекратит. Молвит в голове о просьбе, синеглазого сохранить, дьявола о месте рядом с ним молит. Опаляет нежные места на коже, да врывается в тело все больше, слышит, каждый стон с уст улавливает, ни одного не пропускает. Нависает, за талию держа, толкается, от чего парень под ним вскрик не сдерживает, ногтями в плечи широкие впивается и отвечает на поцелуи дорогие, обнимает. Лонгвей открытую шею осыпает укусами легкими, следы оставляет и движется все быстрее, глубже, а Юнги в голос кричит, еще больше распаляя дракона. Он хочет рассказать, что влюбился впервые в жизни, что Юнги все пространство в нем занял, что любит его до бесконечности, но по очам глубоким понимает, тот все знает, слышит его голос. Целует снова и говорит, что страшится обжечь парня своим огнем, тот не выдержит, страдать будет, а в ответ лишь улыбка уставшая, да голос, что шепчет о бесстрашии очага драконьего, мол, сгорит он там с удовольствием. Так и заснули вместе.       Утренние лучи заставляют открыть веки и посмотреть на спящий лик рядом, на который пряди черные скатились. Улыбка тронула уста, а пальчики заправили чернявые за ухо. Поднялся, хотел было платье натянуть, да вот то лежало рядом тряпками, вздохнув, схватил другое, черное с рукавами прозрачными, поверх голого тела плащ накинул и вышел. Все дремлют, да слюни пускают, немногие телами голыми светят, видать не хватило сил одеться после ночи. Хмыкнув, к реке ступает босыми ногами по траве прохладной, что не успела прогреться от солнца утреннего. У кромки воды сбрасывает с себя ткани и перед тем как в воду зайти, в сторону глянул. На ветке за какую-то тряпку подвешена девица, что к дракону свои ручонки тянула, своими губами целовать пыталась, теперь висит, глазами стеклянными смотрит прямо на Юнги, а тот только равнодушно отворачивается. Вода теплее, чем этой ночью, что помогает парню расслабиться, по выю опуститься, а после и с головой нырнуть. Смывать с себя запах Лонгвея не хочется, поэтому лишь белесые пятна стирает, да корни волос моет. Слышит шаги по земле, не поворачивается, аже знает, кто пришел за ним, не найдя рядом. Мужчина хмыкает, когда видит тело холодное, да спрашивает:              — Молодая была совсем. — Юнги голову поворачивает и волосы поглаживает, что на плече лежат. — Погубил жизнь чужую, об этом ты ночью говорил?              — Не я ее погубил, а ты, Величие дракона. — платье надевает, космы назад откидывая.              — Кто еще? — Юнги делает вид, что не понимает. — Ты сказал, что душа не одна, чья еще душа?              — Тот, что чуть жизнь чужую не загубил, руки его шрамами покрыты и руками он этими посмел дотронуться до девчонки рыжей. — берет за ладонь дракона и идет обратно в лагерь. — Ты уж прости меня за грех, но твоего человека ждет смерть, она ходит рядом с нами.              — И ты ее видишь? — спрашивает мужчина.              — К сожалению.              — И как она выглядит?              — Как нечто ужасное, счастливое временами и одинокое.              Драконы собираются продолжить путь, с болью головной они коней кормят перед дорогой, да на парня косят взгляды, а тот привык, что не замечает. Все повидать мертвую успели, да другим рассказали, знают все, чья рука причиной является. Снова на коне впереди Лонгвея садится, руку обнимающую ладонью своей накрывает, да на грудь откидывается. Волосы по ветру высохли, пока летали, стали еще пышнее, будто свободу за столько лет почувствовали и распустились. Лонгвей с Юнги всю дорогу разговаривали, только тихо, абы чужие уши не услышали, говорили о многом, о детстве, родителях, которых давно нет, жизни. Двигались они к городу, в коем Юнги ни разу не бывал, прошли лес, и стены стало видно. Услыхал он свист птичий над головой, поднял глаза на красную трясогузку, вытянул руку, и та села на палец. Он погладил по крылышку, да в глаза пернатой посмотрел. Прошептав благодарность, отпустил, а та в лес и улетела, парень грустно вздохнул. Мужчина видит настроение того, ближе притягивает и в ушко шепчет, мол, что случилось. Юнги голову на плечо в доспехи облаченное голову откидывает, да рассказывает, как молодую невестку пьяницы деревенского обхаживал, травы давал, наказывал пить. Носила та дитя, что на свет не должен был явиться, но пришла она к нему, умоляла о помощи, спасти ребенка. Парень помогал, здоровее стала дева, да только мужик ее балбес пил все больше. Как Юнги ушел из деревни, так и та перестала сухие цветы пить, роды сегодня утром начались, но ни плод, ни она не выжили. Тут он смерть победить не смог. Лонгвей за ушком целует, и прощения не просит, все равно бы забрал с собой, судьба его такая. Вот они и прибыли в город, ворота открыты, люди смотрят на драконов, да Юнги, что краше девиц и парней из толпы. А тот глазами все рассматривает, удивляется масштабам территорий. Коней в коннице оставляют и в город за провиантом идут, парень от дракона ни на шаг не отходит, за руку крепко держит, следует с ним по дорогам, что покупателями усыпаны, да торговцами. Мужчина шагает уверенно, прямиком к торгу, за которым стоит полноватый мужчина, улыбается гадко. Крепкие руки сзади обнимаю, а уста спрашивают, чего бы тот хотел. Юнги смотрит с замиранием на украшения прекрасные, солнцем ласканые, и снова шепот на ухо говорит, что знает, как любят драгоценности ведьмы, и что на его пальчиках должно быть только золото, да бриллианты. У Юнги глаза загораются, но выбирает два браслета, кои золотом наполнены, тонкие, словно нить, в пальцах перебирает и показывает Лонгвею. Тот удивленно бровь поднимает, мол, и все, всего лишь это? Да, парень хочет это и больше ничего. Золотом за золото оплачивается, и Юнги берет кисть дракона, цепляет на нем браслет, тому второй протягивает, абы на его руке оказалась эта красота. После улыбается мужчине, сплетает с ним пальцы и ведет дальше. Когда же солнце начало садиться, все устроились в местном доме, по комнатам все расселились, да на гулянья вновь ускакали, только двое и остались. Лежат на кровати, утопают вдруг друге, скрипом кровати наполняя воздух, да запахами своими. Юнги не терпит, стонет громко, как может, инициативу проявляет, сверху оказывается и двигается, плавится от ладоней на своем теле, что сжимают властно. Шепчут слова, но только не о любви: счастье любит тишину. Жаль Юнги не суеверный. Смотрят на друг друга и понять не могут, как он влюбился в такого как я, чем заслужил? Ради друг друга будут совершать ужасное, а за грехи отплачивать надо. Тем вечером умирает тот, чьи шрамовые руки посмели коснуться невинного тела, голова того теперь похоронена под ними. Ночью становится тише, Юнги решает прогуляться впервые по городу, будит почти закрывшего глаза Лонгвея и просится наружу. На улице прохладно, и слишком тихо, они ступают, держась за руки. Их времени пришел конец, так почувствовали оба, когда увидели армию Лонгвея, что настороженно смотрела на них. Они начали наступать, мужчина спрашивал в чем дело, но его и не слушали, схватили обоих, разъединили по сторонам, от чего глаза Юнги стали ярче, как и глаза дракона. Они оба кричали, парень тянул руки к мужчине, чувствовал, как разрывается сердце, воины все голосили, держали Лонгвея, а Юнги тянули куда-то в сторону. Юнги кричал, проклинал такими словами, что тела тех покрывались мурашками. Слов разобрать в криках было трудно, Лонгвей зарычал, когда услышал «Сжечь ведьму!». Приказывал отпустить, смотрел, как его Юнги тащат к заготовленному костру на площади, куда начал собираться народ, кричащие тоже самое под действием толпы. Юнги стало страшно, не от смерти, нет, от того, что увидел в глазах любимых, таких несчастных сейчас. Парень не знает, что будет, не может видеть будущее, мог бы, этого и не случилось бы. Видит, несут факел, для его кострища, где он пеплом осядет навсегда. Снова рык доходит до него и снова на дракона своего глядит очами полных слез, тот вырывается, но его хватают снова, веревками стягивают конечности, даже шею, и так, чтобы видел, как умирает его любовь, сгорает дотла, в огне. Юнги тоже веревками обвязывают к столбу, уже не сопротивляется, лишь улыбку выдавливает, и шепчет, а для Лонгвея, как сто бомб: «Встретимся в следующей», и огонь, что застилает глаза. Дракон вскакивает, и падает на что-то мягкое спиной, дышит тяжело, пот скатывается по вискам. Веки сжимает и поднимается, тянется рукой голове, но замирает, чувствует тепло, что остывает быстро. Глядит, а руки в крови измазаны, и самое ужасное, что пахнет та так же сладко. Поднимает глаза, а перед ним Юнги, с ножом в груди, кровью истекает, да дышать пытается. Его трясет изнутри, душа кричит, молит всех Богов и демонов развеять перед ним картину, да только картина исписана кровью. Тянется к нему, осматривает, поднимает голову того, заставляет очи синие открыть, не понимает, почему? Парень все силы тратит на то, чтобы поднять руку и убрать черные прядки за ухо, за руку эту его хватают нежно, так бережно, целуют в ладонь, куда капает первая и последняя слеза дракона. Юнги уста открывает хрипит предсмертно:              — Я не могу видеть будущее. — сглатывает кровь. — Но могу его показывать, прости меня, Величие дракона.              — За какие грехи тебе это? — дрожит голосом мужчина. — Я хочу умереть за тебя, ты говорил смерть по пятам за нами ходит, пусть погубит меня вместо тебя.              — Я любил тебя еще до твоего рождения, а смерть — это лишь немногое, что я могу получить за эту любовь. Мы встретимся, в далеком-далеком, однажды мы…              — Нет, я буду ждать тебя. — и наклоняется ближе.              — Что? — не понимает Юнги. — Ты не можешь. — а тот пальцы в его кровь опускает и подносит к своему лицу. — Не смей, глупый…              — Омываюсь я кровью, время — быстрое течение, — проводит по своим губам. — Да буду я проклят временем, да покарает меня тот, чью жизнь забрал. — Юнги смотрит и тихо плачет, потому что знает, что навлекает на себя его возлюбленный: в слабых руках сжимает ленту, завязывая на кисти дракона. — Я буду ждать, Юнги.              И тот увидит новый мир, что станет для него бесконечным.              — Вот так Красный дракон обрек на себя проклятие, которое длится до сих пор, легенда гласит, что лента, что завязал на его руке его возлюбленный, должна также обрести покой тогда, когда время решит, что грех свой Дракон искупил, а пока он будет встречать его и наблюдать за смертью дорого человека.              — А сохранились какие-нибудь портреты Лонгвея и Юнги? — спрашивает, подняв руку парень.              — К сожалению, нет: он сжигал все рисунки, на которых были запечатлены он либо Юнги.              — Но почему?              — Он умер, придурок, понятное дело, что он не захочет их видеть. — проворчала его рыжая соседка.              — Тихо-тихо, господа, я, пожалуй, продолжу. Он совершил много походов на другие территории, начиная с городов, и дальше следовал по странам, объединял государства, а после пропал бесследно. Опять же, следуя легенде, он путешествовал по миру, собирая те знания, которые унесет с собой в могилу. — и звонок. — И так, лекция окончена, прошу подготовить конспект на любую тему касающейся «Истории Красного дракона», спасибо, до свидания.              — До свидания, учитель Чон. — хором сказали студенты, что эхо слегка разнеслось по большой аудитории и выбежали. Мужчина устало трет веки, и вертит шеей, что хрустит, и устало вздыхает.              Лекции по истории и литературе сильно выматывают его: каждый раз рассказывать историю, которую знаешь наизусть, немного надоедает, но приносит и некое облегчение, будто делится тяжелым секретом, и благодарен этим сорванцам, что слушают его внимательно, не перебивая, открыв рты. У него еще две лекции впереди, а это значит надо успеть попить кофе. Мужчина встает, подтягивается и облегченно стонет хрустнувшей спине, кажется, кто-то стареет. Погода еще с утра не порадовала, такая пасмурная, противная, желания идти в университет было минимальным и меньше, но работа есть работа. Идет к лаборантской, но слышит, как громко хлопает дверь, повернувшись, замирает. В аудиторию влетел паренек, в белой блузке, черных джинсах, с волосами по плечо, которые были то ли пушистыми, то ли растрепанными до такой степени, в ушах красовались большие золотые кольца, а в руках он сжимал тетради и учебники по истории. Дышит тяжело, смотрит на мужчину, что снова поражается этой красоте, с каждым столетием она становится лучше. Смотрит и спрашивает:              — Извините, это аудитория по истории и исторической литературе? — и смущенно улыбается. — У меня здесь должна быть лекция.              — А в какой вы группе? — тихо спрашивает.              — Дизайнеры.              — О, могу поздравить с опозданием. Лекция уже окончена.              — О, — не выглядит особо расстроенным. — Тогда, я могу посидеть со следующей группой? У меня получается сейчас окно. — и улыбка стала шире.              — Да, конечно. — разве может он отказать.              Теперь он снова будет находиться рядом всю жизнь этого парня, отсчет пошел, и увидит снова, как тот погибнет, либо его убьют, столько разных вариантов видел, перед глазами до сих пор. Хочет уже уйти, но его окликают, повернувшись, вопросительно смотрит в синие глаза, а после на то, что ему протягивает парень.              — Вы обронили. — держит в пальчиках ленту.              А тот, как завороженный, поглаживает место, где она была, где натирала и грела ночами, напоминала о том, как был влюблен, как любит сейчас. Узлом мертвым привязана была, а сейчас освободила. Поднимает глаза на синеглазого, что не понимает заторможенности мужчины.              — Вам завязать? — спрашивает, а того, как током прошибает.              — Нет, не нужно. — и замечает, как рассматривает ленточку. — Можешь забрать, если хочешь.              И засветились глаза, и принес ему он первое счастье. Улыбкой одаривает и завязывает ею свои белые волосы, а сердце мужчина сделало первый за столько столетий стук. Он свободен. Не долго думая, протягивает руку.              — Чон Чонгук.              — Мин Юнги.              И любил он бесконечно, и полюбил он за мгновенье.