Прекрасный день и для Смерти

Солнечный тёплый день. Середина сентября. Осень захлестнула лес яркими красками, начиная с золотого, оканчивая мертвенно-бурым, но кое-где всё же могла проглядывать зелень. Нежно-белые облака неспеша и как бы лениво ползут нескончаемой чередой, изредка прикрывая солнце, что мягко освещало кроны деревьев, безмятежно шелестящих своей золотистой листвой. Где-то там, казалось, совсем далеко, суетились люди. Юноша отправился подальше от всей этой бесконечной хлопотливости в близлежащий лес на одно примечательное местечко, к которому вела полузаросшая дорога через скошенный луг. Всё дальше и дальше он направлялся во мрак и тишь, нарушаемую лишь ветром и шуршанием листьев, исполняющих в воздухе перед самым падением свой первый и последний танец — они были рождены чтобы воспевать ими Смерть. Почему мы заговорили о Смерти? Не знаю. Может, потому что, когда скрылась деревенька, то налетевшие вмиг более крупные и тёмные тучи поспешно скрыли и солнце? Тепло, что давали крохотные и блёклые лучики, пропало. Пропал и свет, стало мрачно, неуютно. Нашего героя мало что волновало в этой жизни, а, точнее, слишком много чего волновало, отчего позднее перестало и вовсе беспокоить что-либо. Осень приносит не только цветовое разнообразие и богатый урожай. В её корзине большую часть занимает тоска, печаль и апатия, на которые и подсел этот юноша. Это помогало забыть о некоторых вещах на время, расслабиться в прострации — единственном уголке его сознания, который не причинял боли. Подходя ближе к реке, было слышно как плещут тёмные и таинственные воды. Вот солнце, вырвавшись лишь на мгновение, осветило реку кротким лучом, словно даруя надежду: бесполезную и глупую. Вода отражала свет словно зеркало, ослепляя и даря столь же короткое удовольствие глазам. Но пропал луч, пропало и сияние, сопровождаемое порывом ветра, теперь уже не такого приветливого, скорее, угрюмого, гонящего прочь, ворчащего: «Не на что тут глазеть, парень!» Молодой человек направился дальше, к угорышку, который, словно облака вокруг крутой и величайшей горы, закрывали ветви сосен, растущих по обе стороны подъёма. Мы уже почти на месте. Ветер меж тем хмуро трепетал и рокотал, завывая в тёмно-зелёной гуще крон деревьев, не пускавших его внутрь. Он будто преследовал, будто хотел что-то сказать, предупредить. Становилось холоднее и мрачнее с каждым шагом внутрь этого лесного храма. Солнце так и не вышло вновь из-за туч, те будто нарочно держали его там, дабы оно не пугало осенних духов, ползущих, крадущихся, парящих, летящих, бегущих под ногами, ероша опавшую листву, манящих и влекущих оплетающими тело потоками воздуха и листьев за собой, словно светлячки, во тьму. Это их место, они здесь хозяева. Пройдя ещё несколько дальше, юноша добрался до того места, куда направлялся: посреди мрачной, полуосвещённой опушки стояли стол и скамейки из цельных брёвен, за приличное количество лет ставших серыми от солнца и дождя, замшелыми. Знаете, почему он шёл именно сюда? Потому что с этого места открывался прекрасный вид на реку и другой берег: золотой, пёстрый. Далёкий. Он никогда там не был. Он бы хотел сидеть здесь целую вечность, вдыхая аромат хвои, и чувствовать — здесь он мог чувствовать, его охватывал трепет. Как прекрасен его мирок. Его мирок? Его? Нет. Он проник в чужой мир, полный тайн и неизведанного, где стоит соблюдать осторожность в желаниях. На опушке было шумно: шелестели листья, шуршала листва, гудел ветер, шёпот леса закрадывался всюду, щебетали птицы, кричали вороны, их было, пожалуй, даже слишком много для одного места. Но… всё вдруг резко затихло. Абсолютно всё. В такой тишине слышно было даже собственное сердцебиение и дыхание, полупрозрачной белой пеленой растворявшееся в морозном воздухе. «Бывает так, что идёшь через луг и вдруг кажется, что все звуки исчезли: трава не шепчет, птица не кричит, даже ветер перестаёт дуть. Всего на минуту, две. Когда природа так вмиг затихает, то это значит, что где-то неподалёку нечисть. Осторожнее, не дай им забрать тебя.» Стало жутко. Возникло ощущение, что прямо позади тебя кто-то стоит и в любой момент, что станет для тебя роковым, может положить свою костлявую тонкопалую погребально-холодную кисть на плечо. Юноша задержал дыхание, прислушиваясь к звукам вокруг, его взгляд остановился на одной точке, а развернуться не хватало духу. Но тут звуки снова возродились: сначала шуршание листьев, потом бормотание деревьев, отдалённое журчание реки и всё остальное. Можно было выдохнуть, но, показалось, будто кто-то шепнул его имя, легко выдохнув его прямо около уха, совсем близко. Юноша обернулся — никого за его спиной нет — только тонкие стволы сосен. Он всматривался в дымку леса, разглядывал в коре ложные лица, за кочкой от покорёженного пня видел сгорбленную фигуру и прочие порождения воспалённого воображения. Но никого не было. Когда он совсем успокоился, убедившись в том, что ему ничто не угрожает, а сердце прекратило испуганно бухать в грудной клетке, он повернулся обратно к реке. Он вздрогнул, но не от страха, больше от неожиданности. Теперь он был не один на скамейке. Рядом с ним, скраешку, будто прилетев в кручёном потоке листвы, сидел некто в тёмной мантии, она казалась древней, словно её носят вот уже… целую вечность? Но всё же, она была чиста и опрятна, если не брать в счёт листья, ненароком зацепившиеся за ткань. Что зацикливаться на одежде? Какое нам дело? Ах, да, ЛЮБОПЫТСТВО ПЕРЕД НЕИЗВЕСТНЫМ. Непонятно, как в его голове зародился этот ответ. Будто кто сказал ему это. Стоит всё же отметить, что лицо незнакомца было спрятано в тени капюшона этой самой мантии. Скрещенные в замок невероятно худые, болезненно-бледные руки с длинными пальцами покоились на его коленях. Да и по телосложению незнакомец был чересчур сух и худ, мантия была ему явно мешковата. — ДОБРЫЙ ДЕНЬ… Я НАДЕЮСЬ, ВЫ НЕ ПРОТИВ… — проговорил тихим, спокойным голосом прибывший, как бы извиняясь за столь неожиданное появление. — Что вы, конечно… Вот, присаживайтесь… — без страха или недоверия ответил юноша, слегка пододвинувшись вбок, освобождая немного места. Незнакомец уселся поудобнее. Выдержалась пауза. Она была приятной, вежливой. Будто встреча была назначена. Будто эти двое знали друг друга с самого сотворения мира и сейчас общались без слов, обмениваясь умиротворённым молчанием. — Прекрасный день, неправда ли?.. — почти риторически, с мягким восхищением спросил юноша, не отводя мягкого взгляда от одного из деревьев на том берегу. — НЕСОМНЕННО, — так же вдохновенно ответил приятный незнакомец. — ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ И ДЛЯ СМЕРТИ, — выждав мгновение, добавил он, словно сбросив на тебя огромный булыжник, придавив им тебя, зажимая сердце. Юноша посмотрел на своего собеседника и только сейчас заприметил косу, что была аккуратно прислонена к стоящему рядом полуголому дереву. Очевидно, что это была Его коса. Он понял, кто сейчас с ним разговаривает, но ни тени страха не мелькнуло на его лице, ни судорожного смятения. Он просто знал, кто это. Так, отметил для себя. Потом слегка ухмыльнулся и повернулся обратно, к живописному осеннему пейзажу. — Вы за мной? — просто, и даже с долей любопытства поинтересовался он. Фигура в мантии повернулась корпусом к нашему герою, будто пристально всматриваясь в него, также отмечая что-то и для себя, многозначительно промолчала и медленно повернулась обратно. Паренёк снова ухмыльнулся, легко кивнув головой, как бы сверяясь с чем-то. Его это, кажется, забавляло в какой-то степени. — То есть вот так всё и произойдёт? Так просто? — ВСЁ В ЭТОМ МИРЕ КОГДА-ТО ПОДХОДИТ К КОНЦУ, И Я НЕ В СИЛАХ ЧТО-ЛИБО ИЗМЕНИТЬ В НЁМ. Я ЛИШЬ МОГУ ДАРОВАТЬ ИНУЮ ЖИЗНЬ. — Что ж, значит, пришло моё время? Ответа на вопрос не последовало. Не то чтобы он стремился отсрочить время, он просто устал от жизни, и любопытство перед другой стороной овладело им. Ему было практически всё равно на исход. Листья кружились в вальсе, покидая дом, встречая краткую свободу, и падали на подмёрзшую землю, собираясь там сгнить, покинув сей бренный мир. Птицы с прощальным криком тянулись стаями на юг, сгущались тучи, предвещающие ледяной, как объятия Смерти, дождь. Стало скучно и тоскливо. Печаль закралась в душу, обвивая сердце змеёй, намереваясь отравить остаток жизни. Стало грустно, так грустно, что хотелось куда-то уйти, но в то же время хотелось просидеть здесь неподвижно ещё целую бесконечность. В горле пересохло, спокойствие сменилось гримасой отчаяния и нестерпимой тоски. Тоски по Смерти, словно та была верным другом и спутником по жизни. Она всегда была рядом, но лишь теперь юноша был готов уйти с ней. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Клыки пустили яд, и жизнь опротивела. Чувство было такое, словно он вкусил всю горечь, какая только могла существовать. Хотелось кричать, но крик этот будто зацементирован во чреве юноши. Он нервно стал ёрзать на скамейке, понимая, что хочет сбежать от всего этого, и как можно быстрее. Хотелось уединиться в сырой и холодной яме. Но, пока яд не распространился по всему телу, отравляя кусок за куском, хотелось выжать последние капли наслаждения. Приятель в мантии привлёк его внимание, собираясь кое-что поведать. Юноша повернулся, приготовясь слушать и внимать каждому слову. — ПОСМОТРИ НА ЭТОТ ЦВЕТОК. — Одно лёгкое мановение мертвенной руки, и в тощих пальцах уже был зажат прекрасный цветок. Такого цветка юноша ещё никогда не видел. — ВОТ… — Удовлетворившись собственному результату, знакомый незнакомец протянул цветок ближе к нему. — ТАК ВОТ, СЕЙЧАС, КАК ТЫ МОЖЕШЬ ЭТО ВИДЕТЬ И ЧУВСТВОВАТЬ, ДАННЫЙ ЦВЕТОК СВЕЖ, КАК РАННЯЯ РОСА, И ЧАРУЮЩ, КАК УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА ПЕРЕД САМЫМ РАССВЕТОМ, ПОЧУВСТВУЙ ЕГО АРОМАТ. — Подул лёгкий ветерок, и запах цветка, тончайший и нежнейший, достиг лица юноши. — ОН, ЕЩЁ НЕ РАСКРЫВШИСЬ, УЖЕ ВЫЗЫВАЕТ САМЫЕ ТРЕПЕТНЫЕ МЫСЛИ, А КОГДА РАСКРОЕТСЯ, ТО ПОРАЗИТ ВСЕХ СВОЕЙ НАСЫЩЕННОСТЬЮ И СКРОМНЫМ ВЕЛИКОЛЕПИЕМ, ОЧАРОВЫВАЯ СЕРДЦЕ КАЖДОГО, ПРИКОВЫВАЯ К СЕБЕ КАЖДЫЙ ВЗГЛЯД. НО… — Незнакомец покрутил цветок, и тот стал увядать: быстро и неумолимо, теряя яркость и жизненные соки, постепенно превращаясь в пыль, меняясь до ужасающей неузнаваемости. Юноша с мольбой и болью смотрел на метаморфозы цветка, а пока таинственный незнакомец продолжал. — НО ПРОХОДИТ ВРЕМЯ, И ЦВЕТОК ТЕРЯЕТ ВСЁ ЭТО, СТАНОВЯСЬ НЕОТЪЕМЛЕМОЙ ЧАСТЬЮ ВЕЧНОГО. — Он перебирал на ладони всё что осталось от цветка. — КАЖДЫЙ ЦВЕТОК РАНО ИЛИ ПОЗДНО ПОГИБАЕТ. ЗАЧАСТУЮ В ОДИНОЧЕСТВЕ, ТАК КАК ИМ, БОЛЬНЫМ И ИССОХШИМ, БОЛЬШЕ НИКТО НЕ ИНТЕРЕСУЕТСЯ, ВСЕ О НЁМ ПОЗАБЫЛИ, СЛОВНО ТОГО И ВОВСЕ НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛО. ОТ НЕГО НИЧЕГО НЕ ОСТАЁТСЯ. — С этими словами он пустил прах по ветру. Юноша внимательно глядел вслед рассеивающемуся облачку, пока то не осело наземь. — ВОЗМОЖНО, ТЫ НЕ ЗАМЕТИЛ, НО ТО ЖЕ САМОЕ ПРОИСХОДИТ И С ЛЮДЬМИ, — после паузы добавил незнакомец. — Я заметил. Его собеседник, если бы мы видели его лицо, то могли бы понять, смотрел на него с пониманием и… сочувствием? Для нашего же понимания стоит прояснить пару моментов из жизни этого юноши. Этот молодой человек болен. Его жизнь преисполнена мук и страданий, от него отвернулись все те, кого он знал и любил. Этой болезни нет названия и определения, она просто пожирает её обладателя изнутри, обращая в живой труп. Болезнь состоится в том, что тот, кто одержим ею, знает, как устроен мир, знает истину. Те, кто подл и лжив, ушли в нежелании знать правду, склоняясь более к лести и обману, носящему маску истины. Им доставляет удовольствие пожирать сладкие плоды обмана, горькую же правду они отпихивают с явным омерзением, опасаясь как чумы. Глаза юноши, обрамлённые теперь тёмными кругами, образующимися после бессонных ночей, полных раздумий и размышлений, не привлекали более внимания: они потускнели, поблёкли, в них пропал живой огонёк. Кожа приобрела бледный цвет, цвет плохо отбеленного сукна. Он начал сохнуть и увядать — прямо как тот цветок. Истина тяжела. — ЖИЗНЬ ДАРУЕТСЯ СМЕРТЬЮ И ЕЮ ЖЕ ОТБИРАЕТСЯ, — как бы подвела итог фигура в мантии, пытаясь на что-то намекнуть, так, если бы мы пытались намекнуть кому-то на что-то очевидное. Он указал на то место, куда осел прах цветка. Юноша удивлённо уставился туда, приоткрыв рот: из того праха выросло множество новых цветов, ещё более ярких и свежих; он улыбнулся, а в глазах проскочил блеск. Ветер ласково трепал волосы, тучи ушли, открывая раскалённое солнце. Сегодня будет видно закатное небо. Вы, вероятно, спросите: «Закат?», — и я отвечу: «Да». Наши приятели просидели достаточно долгое время, хотя и могло показаться, что прошло всего-навсего минут пятнадцать. Скажем так: их беседа подзатянулась. Неважно, каким образом. Необъяснимое. Называйте это как хотите. Да, прошёл уже целый день, время близилось к закату, яркому как огонь. — КАК ЧАСТО ТЫ ДУМАЛ ОБО МНЕ? — Достаточно. — СМЕРТЬ ВО ВСЕ ВРЕМЕНА СЧИТАЛАСЬ ЛУЧШИМ ЛЕКАРСТВОМ. НО СЛИШКОМ МНОГО ЛЮДЕЙ ПОМЫШЛЯЛО О НЕЙ С ПРОСТОДУШИЕМ, НАХОДЯ ЭТО ЗАБАВОЙ И РЕШЕНИЕМ ВСЕХ ПРОБЛЕМ. ГЛУПЦЫ. ТЫ НЕ ИЗ ИХ ЧИСЛА. Юноша промолчал. Кровавый шар плавно опускался за линию горизонта, за ветви деревьев на том недосягаемом берегу, бросая на непроглядные воды реки свои последние лучи. Всё вокруг стало чернеть: лес, трава, река, птицы… День кончался, как и всё остальное в этом мире. Незнакомец как-то по-особому притих. — ПОРА, — вставая сказал он. Полы его мантии подхватились ветром, шурша и развеваясь. Он навис над юношей и, подхватив косу, протянул ему свою хладную руку. Парень молча встал и принял её. Он отдался объятиям Смерти: сладким и вечным, улетая туда, где время не властно, где хранится вечный покой, где находишь себе место, обретаешь безмятежность. Так, уносясь прочь на крыльях ночи, темнее, чем крылья ворона, юноша навсегда покидал это злачное место. Он больше не вернётся сюда. Никогда. Смерть несла его на своих крыльях, не выпуская из худых, но крепких рук. Они поднимались всё выше и выше к облакам и закатным лучам, навстречу новому свету. Ветер веял свежей прохладой в лицо, обдувая мокрые от слёз глаза. Но юноша был счастлив, начиная только-только вкушать чувство свободы и лёгкости. Его бледная кожа в самых последних лучах солнца вспыхнула малиной румянца, розовым, как мечты юных умов. От чувств, переполнявших его, он прикрыл вновь загоревшиеся интересом глаза, смакуя безмолвную радость. Странно: они летели над рекой, но теперь ветер веял солоноватой свежестью моря. Открыв глаза и посмотрев под ноги, молодой человек действительно увидел море, пену волн, словно миллиарды кристаллов, искрящихся и звенящих в морозном воздухе; вдалеке слышны неугомонные чайки. Солнце уходит. Всё дальше и дальше Смерть уносила его от мрачных тёмных мест, как бы из добрых намерений, в спешке и неуклюже пряча от него его собственное теперь уже навсегда остывшее тело с окаменевшим сердцем. Оно там и осталось. Оно осталось тлеть на опушке мрачного леса. Юноша обрёл покой.