rollercoaster

      Они с Фэн Синем прошли многое.       Разбитые коленки, порванные шорты, вечные споры, кто быстрее добежит до дома Се Ляня, старую тормозящую приставку с незаурядной стрелялкой и смерть его собаки.       В детстве всё было так просто и так сложно одновременно: они часто дрались, кусались, норовили вырвать друг другу волосы, но при этом всегда считали себя друзьями, делились конфетами и вместе собирали конструктор.       Фэн Синь называл Му Цина плаксой, а тот в ответ лупил его по голове плюшевым медведем, и в этом была какая-то своя идиллия. Фэн Синь дразнит — Му Цин бьёт, но не сильно, не так, как когда Фэн Синь начинает спорить и толкаться. Он злится, но не хочет причинять боль, потому что знает, что Фэн Синь прав — он действительно много плачет, но разве это плохо?       Фэн Синь перестаёт называть его плаксой, когда Му Цин вдруг не выдерживает: толкает со всей силы и кричит, что в этом нет ничего такого, что он просто эмоциональный — так говорит мама — и чувствительный человек. В отличие от самого Фэн Синя.       Му Цин и вправду ни разу не видел, как Фэн Синь плачет. Его лицо всегда оставалось невозмутимым и немного хмурым — даже тогда, когда он разбивал колени об асфальт или получал от него кулаком по лицу, он словно и не чувствовал боли. Му Цин долго считал его бесчувственным куском плоти, точно таким же, как и те роботы, которых он так любил. И только потом, спустя много лет, он будет сидеть на пустующей кухне и ненавидеть себя за то, насколько сильно всё-таки ошибался.       Им всегда казалось, что их связывает лишь Се Лянь, и каждый из них по-своему считал себя третьим лишним. Му Цин говорил, что Се Лянь — его лучший друг, Фэн Синь — тоже, удивительно, но на этот счёт они никогда не спорили и не дрались, будто бы сразу смирились с тем, что Се Лянь не обязан быть другом кого-то одного. Они даже вряд ли вспомнят, как познакомились и начали играть втроём, видимо, так просто получилось. И они оба знали, что кто-то второй всегда идёт в комплекте с Се Лянем: если его звал погулять Му Цин — он приходил с Фэн Синем, звал Фэн Синь — брал с собой Му Цина. Сначала это раздражало, но Се Лянь считал их обоих друзьями и хотел, чтобы они могли проводить время все вместе. Позже они привыкли и даже не злились — недовольно бурчали друг другу при встрече тихое «привет» и шли бросать мяч или собирать цветной конструктор, который брал с собой Се Лянь. У Му Цина вообще было мало игрушек, один только плюшевый медведь да старый футбольный мяч. Фэн Синь тогда не понимал и долгое время думал, что этот зазнайка просто не хочет делиться. Когда Му Цин в очередной раз пришёл лишь только со своим медведем, Фэн Синь вырвал у него из рук синий кубик конструктора и сказал, что это нечестно, он тоже должен приносить свои игрушки и делиться ими. Наверное, это был единственный раз, когда Фэн Синь видел Му Цина настолько потерянным, он тогда стыдливо покраснел, опустил голову вниз и расплакался — совсем тихо, он бы и не понял даже, если бы не увидел, как трясутся его руки и как несколько капель скатываются с белого подбородка на тёмный асфальт. А потом он убежал, да так спешно и расторопно, что забыл на скамейке своего медведя.       Се Лянь рассказал ему, в чём дело, и Фэн Синь до сих пор считает, что это был первый раз, когда он в полной мере ощутил на себе, что такое совесть. Он ругал себя и называл дураком, как можно было сказать Му Цину такую глупость? Он привык к тому, что вокруг него всегда были дети из состоятельных семей, а его собственные родители никогда не отказывали своему сыну, покупая ему всё, что он захочет, кто же мог подумать, что так не у всех? Что в мире есть дети, которые могут только мечтать о большой машине на радиоуправлении или о кукольном доме? Ему стало жаль Му Цина. Он хоть и был той ещё плаксой и врединой, но он всё равно оставался его другом. Другом, помогающим заклеивать пластырем ссадины на локтях после неудачного катания на скейтборде; другом, не отказывающим помочь с разгадыванием головоломок в журналах с комиксами; другом, всегда делящимся конфетами, — только теперь Фэн Синь понимал, насколько, наверное, тяжело Му Цину это давалось, ведь ему, в отличие от него с Се Лянем, вряд ли купят ещё, если захочется.       На следующий день он узнал у Се Ляня адрес и пришёл к Му Цину домой. К счастью, жил он не так далеко, поэтому не пришлось рассказывать о своём позоре родителям, чтобы они его подвезли. В руках у него был забытый плюшевый медведь, печенье, купленное с карманных денег, и игрушечный синий слон — Му Цину он очень понравился, и Фэн Синь решил, что тот обрадуется такому подарку. Двери ему открыла мама Му Цина — невысокая женщина с приятной улыбкой. Она удивилась, увидев у себя на пороге такого маленького гостя, и забеспокоилась, ведь детям не стоит гулять в одиночестве, никто не знает, что может произойти. Фэн Синь соврал, что его сюда привели родители и они встретят его через час. Мама Му Цина вряд ли поверила, но всё же впустила его в квартиру и провела в комнату сына, напоследок сказав, что скоро позовёт их пить чай, в ответ на что Фэн Синь отдал ей принесённое печенье. Комната Му Цина была маленькой, с выцветшими обоями и большим старым шкафом, который практически полностью был набит вовсе не одеждой, а книгами с пожелтевшими страницами и коробками, в которых наверняка хранился какой-то хлам. Му Цин молча застыл посреди комнаты — его глаза заволокло пеленой ужаса, а плечи начали мелко подрагивать. Он не хотел, чтобы Фэн Синь приходил. Не хотел, чтобы видел, как он живёт, чтобы знал, что у него в холодильнике практически пусто, а в его комнате нет полок с игрушками и тем более — телевизора. Фэн Синь не знал, что сказать, он бы и сейчас, будучи взрослым мужчиной, вряд ли сумел подобрать слова, а тогда он был просто маленьким ребёнком, который впервые понял, что жизнь у всех бывает разная, и это осознание сильно ударило его по голове. Он неуверенно протянул Му Цину медведя.       — Ты… Ты забыл.       Му Цин кивнул и выхватил свою игрушку из рук, сразу же прижимая к себе. Она явно была ему слишком дорога.       Фэн Синь не знал, что говорить дальше и как вести себя. Извиниться? Вряд ли бы простые слова смогли снять груз горечи с худых ссутуленных плеч другого ребёнка. К тому же он знал, что Му Цин не злится и не винит его: откуда Фэн Синю было знать? Он никогда ничего не рассказывал, даже про свою семью и словом не обмолвился, приходил всегда один и уходил тоже, зажимая в руке серого медведя. В его словах никогда не было и намёка на то, что ему чего-то не хватает, что у него нет ни новых книг со сказками, ни большого набора фломастеров всех известных цветов. Он всегда молчал и слегка неловко, будто бы не веря, что ему можно, брал из протянутой руки Се Ляня очередную игрушку, будь то робот или лего, которое они любили собирать наперегонки. Теперь же Фэн Синю стало понятно многое. И старый футбольный мяч, и потрёпанные кроссовки, и горящие глаза Му Цина, когда Се Лянь приносил сладости, купленные им с родителями в очередном путешествии, о которых сам Му Цин тогда мог лишь только мечтать.       Они долго стояли посреди комнаты, в метре друг от друга и совершенно молча, не зная, что можно сказать. У Фэн Синя всегда были трудности с подбором правильных слов, и в тот момент он совершенно не понимал, какие из них подойдут под ситуацию, поэтому просто вытянул вперёд руки с принесённым слоном.       — Это тебе.       — Зачем?       Фэн Синь пожал плечами.       — Просто. Он же тебе понравился.       — Но он твой.       — Теперь твой.       В этом возрасте многие вещи случались у них впервые. И это был именно тот момент, когда они впервые обнялись: Му Цин тихо всхлипнул и, положив медведя на кровать, крепко обхватил руками его шею, а Фэн Синь так и стоял, застыв от неожиданности с зажатой в правой руке игрушкой. Му Цин никогда прежде даже не касался его, если, конечно, не считать тех моментов, когда они дрались, но сейчас это было другое. И это другое было совершенно неизвестным, но… приятным?       Мама Му Цина испугалась, увидев сына в слезах, но он поспешил заверить её, что всё в порядке, и показал ей подарок Фэн Синя. Женщина улыбнулась и потрепала всё ещё неподвижно стоявшего на месте мальчика по волосам, после чего сказала, что Фэн Синь очень хороший друг, и она рада, что у её сына есть такие друзья.       Чай они пили мятный, с кубиками сахара и из старых, но красивых чашек. Они были похожи на посуду из фильмов, снятых несколько десятков лет назад, которые иногда всё ещё показывали по телевизору и которые его папа так любил пересматривать. Родители учили его быть вежливым и приветливым, поэтому он решил, что будет правильно сделать женщине комплимент — сказал, что ему очень нравятся эти чашки и чай; он не соврал, ему и впрямь очень нравился мятный. Мама Му Цина улыбнулась и в ответ пригласила его как-нибудь заглянуть к ним на чай ещё раз — она тогда обязательно испечёт свой фирменный лимонный пирог. В тот момент она выглядела совершенно неловко, но счастливо, её старую посуду уже давно никто не нахваливал и слышать что-то подобное (пусть и от ребёнка) было приятно. Она словно вернулась на много лет назад, когда в этой самой квартире, доставшейся ей от бабушки, разливала ароматный зелёный чай по этим самым чашкам. Тогда они были ещё совсем новые, их привезла ей в подарок тётя из другой провинции, и все вокруг нахваливали её сервиз, ведь он был такой один — ни у кого подобного не сыскать.       Её тёмные, добрые глаза светились теплом и чем-то по-домашнему уютным. Чем-то, напоминающим весенние лучи солнца, пробивающиеся сквозь шторы, запах свежих фруктов на завтрак или горячий шоколад с мягкими, только испечёнными кексами. Она скользила взглядом по сидящим напротив детям, и Фэн Синь чувствовал, как вся та скованность и напряжение, нависшие над ним, стоило ему переступить порог, начали понемногу отступать. Ему стало легче дышать.       Отпускать его одного, конечно же, никто не стал. Сразу после того, как их чашки опустели, мама с сыном оделись и вышли на улицу вместе с Фэн Синем, чтобы проводить его домой. Женщина добродушно улыбалась и просила его быть аккуратнее, всё же маленьким детям не стоит разгуливать по улицам в одиночестве. Он стыдливо кивал и обещал, что такого больше не повторится, а Му Цин тем временем неловко отводил взгляд: мама не знала, что он частенько выходил из квартиры погулять, когда она уходила на работу. Иногда он мог и вовсе один читать одну из захламляющих его шкаф книг, сидя в парке неподалёку, или во дворе у дома набивать ногой старый мяч под смех соседских мальчишек. Это злило, но он не обижался: у него и правда получалось плохо, да и футбол он не любил, просто играть ему больше было не с чем, а сидеть дома было слишком скучно — ему нравилось вдыхать свежий воздух и чувствовать на своём лице тёплые лучи солнца.       Когда они пришли, мама Му Цина снова потрепала Фэн Синя по тёмным волосам, а сам Му Цин, улыбаясь, помахал ему на прощание рукой. Под левой подмышкой у него был зажат смешной пухлый синий слон, и глаза его сияли ярче любых звёзд.       Они с Фэн Синем прошли многое.       Первые плохие оценки, суматошливые перемены, драки с одноклассниками и ужасную математику.       Начальная школа оказалась для них настоящим испытанием. На то она и школа, верно? Их разбросали по разным классам, но на каждой перемене, сбегая от шумных одноклассников, они встречались в каком-нибудь из школьных коридоров, обсуждали уроки, жаловались на домашнее задание и ели принесённый с собой обед. Сначала всё было гладко и мирно: дети постепенно притирались друг к другу, заводили новые знакомства и учились жить в социуме, в мире за пределами дома, где нет ни мамы, ни папы, где нужно было начинать отвечать за себя самому. Но ведь вечной идиллии не бывает, правда? На смену тихим и безмятежным будням пришли проблемы. Много проблем. Особенно у Му Цина, тот будто был для них магнитом.       В классе его не любили. Ни девочки, ни мальчики не хотели общаться с молчаливым всезнайкой, чей интеллект они воспринимали за высокомерие. Му Цин всегда учился хорошо, он был умным и способным ребёнком, а таких, как известно, часто не любят. Его обижали и дразнили, дёргали за длинные волосы, выхватывали из рук книги и прятали его рюкзак. Что поделать — дети жестоки. Особенно к тем, кто выбивался из толпы. Он старался не плакать и давать сдачи: огрызался, бросался ядовитыми словами и отчаянно толкался, напоминая загнанного в угол дворового котёнка. Но куда ему одному до толпы презрительно усмехающихся и больно пинающихся одноклассников?       Оставалось только крепко сжать зубы и терпеть, изредка сопротивляясь. Ему, увы, не привыкать — его и так всю жизнь пинали.       Маме он не рассказывал — у неё и без этого забот хватало. Но иногда, присаживаясь вечерами рядом в гостиной, он брал в свои маленькие руки иголку и говорил, что временами чувствует себя везде лишним, словно ему нигде не рады. Словно весь мир, готовый его принять, ограничивался лишь старой гостиной, тонкими иглами и рассыпанным по столу бисером. Мама переживала. Её пальцы, умело вдевающие иглу в ткань, начинали мелко подрагивать, а губы совсем прискорбно поджимались — этого она и боялась. Му Цин был хорошим ребёнком, жаль только, что кроме неё это мало кто мог разглядеть. Он старался учиться, помогал ей по дому, много читал и каждый вечер усердно занимался шитьём, чтобы хоть как-то облегчить ей работу, до красноты обкалывая ещё совсем неумелые руки. Она корила себя за то, что всё получилось вот так вот: кроме своей любви, ей больше нечего было ему дать, и её сын, её умный и талантливый мальчик, был обречён на вечную борьбу за выживание, за своё место под солнцем, которое пока что совершенно не хотело светить в его сторону.       Мама никогда при нём не плакала, она — точно так же, как и сам Му Цин, — всегда держалась из последних сил, лишь бы не давать ребёнку видеть свою боль. Ведь она должна быть той, кто погладит по голове, крепко возьмёт за руку и скажет уверенное «у нас всё получится», а вовсе не той, кто совершенно в это не верит. Однако Му Цин, конечно, всё прекрасно понимал. Понимал и старался изо всех сил: приносил хорошие оценки, мыл за собой посуду, неумело подметал пол и усердно продолжал учиться шить. Мама не заставляла — ему просто нравилось. К тому же он надеялся, что через несколько лет, освоив искусство игл, нитей и тканей, наконец сможет помогать ей с работой, и тогда она будет больше отдыхать и беречь свои глаза, которые постепенно начинали подводить.       С Се Лянем и Фэн Синем вне школьных стен он теперь встречался редко: нужно было делать уроки, читать несколько тем наперёд, чтобы уж точно получить хорошую оценку, и помогать маме. Но в какой-то момент всё поменялось, и они с Фэн Синем оказались сидящими в парке с открытым учебником по математике.       Если у Му Цина были проблемы с одноклассниками, то у Фэн Синя они были с уроками: особенно проклятая математика оказалась настолько сложной, что он едва понимал, о чём вообще идёт речь, и даже примеры с яблоками и грушами совершенно не помогали. Он злился, пыхтел, колотил кулаками злосчастную книгу и говорил, что никогда в жизни не будет ей пользоваться — зачем ему нужно ещё что-то, кроме умения считать? Он был худшим в классе, и родители ругались, а сам Фэн Синь всё никак не мог понять, почему должен делать что-то, что у него никак не получалось. Однако на помощь вдруг пришёл Му Цин — закатил глаза в ответ на его очередные причитания о сложности математики и назвал его идиотом. А потом вдруг предложил свою помощь. Вот так вот просто передёрнул плечами, сложил руки на груди и, горделиво глядя куда-то в сторону, сказал, что мог бы ему помочь, математика ведь совсем не сложная.       Фэн Синь удивился. Настолько, что даже пропустил мимо ушей колкое «идиот». Неужели Му Цин и впрямь хочет его выручить?       Так они и оказались вместе на одной скамейке с исписанным черновиком и упаковкой купленных Фэн Синем желейных мишек на двоих. Получалось у него плохо. Настолько, что глазные яблоки Му Цина закатывались практически каждую минуту — и где он вообще этого набрался? Синяя паста рябила перед уставшими после нескольких уроков глазами, а цифры всё никак не хотели становиться понятными. Кто вообще придумал, что два умножить на два будет четыре? Почему не пять? А почему не десять? И как вообще решать эти странные задачи?       Сначала было сложно, и Фэн Синь постоянно злился, отшвыривал от себя то ручку, то учебник и ругал этот чёртов предмет схваченными в новом коллективе словами. Му Цин терпеливо слушал, а потом снова объяснял — просто и с находчивостью, как и свойственно ребёнку. Он раскладывал на белых тетрадных листах мишек, червячков и квадратные жвачки, реже — сахарные ягоды, конфеты и орешки в белой глазури, зависело от того, что на этот раз купил или утащил из дома его друг. Со временем становилось легче, Фэн Синь начинал осознанно кивать и сам просил повторить ещё раз — чтоб лучше запомнить. А через несколько недель он и вовсе умело пересказывал всю таблицу умножения и решал даже самые сложные (на его взгляд) примеры, которые Му Цин — ничего себе! — придумывал сам. Это определённо был успех. И пускай многое всё ещё оставалось для него непонятным, но первые успешные (хоть и совсем маленькие) шаги в математике стали для Фэн Синя настоящим потрясением и поводом для гордости. Неужели у него получилось?       Благодарил он его сладостями, принесёнными из дома бутербродами и своим скейтбордом — давал покататься. Фэн Синь хмурился, называл его кривоногой неумёхой, но доску не забирал. Продолжал наблюдать за дрожащим от страха упасть Му Цином, чьи маленькие ступни неуверенно держались на деревянной поверхности, словно это было не дерево, а лёд, и он вот-вот поскользнётся, и изредка недовольно покачивал головой. Иногда Фэн Синь держал его за руку, когда равновесие совсем подводило, и Му Цин начинал клониться в сторону, ещё реже — показывал, как правильно, но смысла в этом не было. Му Цин оказался блестящим в учёбе, но полным нулём во всём, что касалось скейтборда. И это ужасно его злило — почему у идиота Фэн Синя всё получалось легко и плавно, а он так и норовил встретиться лицом с асфальтом?       Для Му Цина было странно проводить столько времени вместе с Фэн Синем. Обычно с ними всегда был Се Лянь, который, как казалось раньше, был единственным, что их связывало, но теперь, вот уже почти месяц, были лишь они, пачка чего-то сладкого, деревянная доска на колёсах и зажатый подмышкой у Фэн Синя учебник математики для начальных классов. Это было… непривычно. Им словно чего-то не хватало, словно какая-то деталь выпала и потерялась, но при этом ни один из них не чувствовал себя неправильно. Неужели они и впрямь могли вот так дружить? Могли вот так идти в сторону дома, жалуясь на слишком строгих учителей, и не хотеть друг друга ударить? Точнее, ударить-то хотелось, но теперь это желание стало в разы меньше.       Впервые о проблемах Му Цина Фэн Синь узнал случайно. Они с Се Лянем тогда долго ждали его возле буфета, но он всё никак не приходил. Раньше такого не случалось, поэтому они забеспокоились и решили подойти к нужному кабинету, вдруг что-то случилось? Они и подумать не могли, насколько были правы: Му Цин неуверенно жался к стене, а толпа галдящих детей плотной волной надвигалась на него — кто-то дёргал за волосы, а кто-то уверенно толкал руками, словно и не боялись вовсе, что их могут заметить.       Таким Му Цина им пришлось видеть впервые. Обычно он был колким, ядовитым и острым на язык, всегда огрызался и кидался драться, но сейчас их прежнего друга будто подменили: он понуро опустил голову вниз и даже не шевелился, позволяя озлобленным детям себя пинать. Они не знали, что он уже давно сдался — его жалкие попытки не дать себя в обиду были настолько ничтожными против целой толпы, что и предпринимать их не было смысла, это бы всё равно не помогло. Уж лучше он немного потерпит и задушит в себе кричащую гордость — так они хотя бы отстанут быстрее.       На памяти Фэн Синя это была его первая массовая драка: они с Се Лянем как сумасшедшие оттаскивали и толкали в сторону зло скалящихся школьников, не чувствуя ничего, кроме бурлящей ярости. К счастью, закончилось это всё быстро. Нет, не потому, что они оказались сильнее, просто в класс вернулся учитель — они настолько потерялись в своём гневе, что пропустили момент, когда начался новый урок. После этого все оказались сидящими у кабинета директора, и именно в тот момент, подпирая спиной окрашенную в белый стену, Фэн Синь понял, что давать Му Цину подзатыльники и видеть, как его, загнанного в угол, пытаются сравнять с полом — это разные вещи. И становиться свидетелем последнего он больше не хотел. Никогда.       Они с Фэн Синем прошли многое.       Сигареты за спортивным залом средней школы, первые шумные вечеринки у кого-то из одноклассников, обжигающий горло алкоголь и неумелые, наивные поцелуи. Не друг с другом, нет.       В средней школе дела обстояли лучше: озлобленные маленькие дети, которые только оторвались от родителей и почувствовали мизерную долю свободы, наконец-то начали понемногу успокаиваться, акцентируя своё внимание на чём-то другом. Му Цин по-прежнему оставался сидящим в конце класса тихоней — познакомиться с новыми одноклассниками он даже не пытался, — но теперь его, к счастью, никто не трогал. Лишь несколько девочек приветливо улыбались ему по утрам, в ответ на что получали молчаливый кивок головой — заводить дружбу Му Цин ни с кем не планировал. Се Лянь просил его не быть таким категоричным, а Фэн Синь недоумевающе ворчал и называл его идиотом, после чего они снова громко ссорились, даже дрались иногда, но не так сильно, как когда-то раньше, нет; воспоминания о том злосчастном случае в начальной школе всё ещё плотно сидели внутри Фэн Синя. С годами к этому прибавилось ещё и понимание всего происходившего, и он ловил себя на мысли, что больше не может толкать Му Цина как прежде, не может давать ему сильные подзатыльники и оставлять синяки от своих кулаков по всему телу. Он лишь слабо пинался, слегка отталкивал в сторону и несильно отвечал на удары, так, что на белоснежной коже его друга не оставалось и следа. Зато сам Му Цин себя никак не ограничивал: давал Фэн Синю по голове тяжёлым учебником по биологии, ударял кулаками под рёбрами и грубо толкал, да так сильно, что тот иногда врезался спиной в твёрдую стену. Фэн Синь злился, но держал себя в руках. Он знал, что их извечные драки с Му Цином отличались от того, что происходило между ним и его бывшими одноклассниками, знал, что Му Цин не злится и легко может дать сдачи, не оставшись в долгу, но… Он не мог. Рука не поднималась. Перед его глазами сразу возникал силуэт сжавшегося у стены ребёнка с безвольно опущенной головой и спутанными волосами, за которые так и норовили ухватиться чужие руки, и он, занеся кулак, резко останавливался, словно его ударяло током. Он начинал чувствовать себя одним из них.       Они с Му Цином дрались всё время, сколько он себя только помнит. У них вообще была странная дружба, люди со стороны даже думали, что они друг друга ненавидят, но это, конечно же, было не так. Они кричали, ворчали, спорили, агрессивно толкались и называли друг друга всеми известными ругательствами, но это всё ещё была дружба. Крепкая и настоящая. Мама качала головой — Му Цин ей не нравился. А как мог нравиться кто-то, от чьих проворных рук у её сына всегда оставались синяки да ссадины? Но она не понимала, как не понимали и все остальные. С Му Цином это было по-другому. Это была не вражда и ненависть, это был словно ритуал, распространявшийся только на них двоих. А теперь… Теперь всё изменилось. Теперь он чувствовал вину, когда его раскрытая ладонь с хлопком давала Му Цину подзатыльник, а локоть до боли давил под рёбрами. Это перестало казаться чем-то особенным.       Се Лянь улыбался и хвалил его за сдержанность, а Му Цин не понимал. Почему Фэн Синь вдруг стал таким? Почему он уворачивается от его пощёчин и лишь хмурится в ответ на его удары? Почему он слабо толкается и каждый раз старается уйти от скандала? Разве это не он так любил энергично размахивать руками, доказывая свою правоту, а потом называл его идиотом и пинал, да посильнее? Разве это не он кидался в него цветными кубиками конструктора, стоило ему только сказать, что дом, который построил Фэн Синь, — это то ещё дерьмо? Разве не он лупил его джойстиком от приставки Се Ляня, как только начинал проигрывать? Он не понимал, какая муха укусила Фэн Синя, но разговоров об этом предпочитал не заводить — у него вообще была с этим проблема. Он привык держать все переживания внутри, боясь быть непонятым, поэтому и эти вопросы похоронил глубоко в себе. Возможно, когда-нибудь он и решится спросить у Фэн Синя, что же всё-таки произошло, но не сейчас. Не сейчас.       Учёба проходила гладко, а вот то, что было после неё, — не всегда. Му Цин не был душой компании и тем, кого обычно звали погулять после школы или зависнуть у кого-то дома, пока родители были в отъезде. Он мог поспорить, что не все одноклассники помнили хотя бы его имя, не говоря уже о ребятах из других классов, — они его попросту не знали. Зато они знали Се Ляня. Знали и не забывали отослать ему приглашение на очередную шумную вечеринку, лелея надежду хотя бы немного сблизиться с сыном новоиспечённого мэра. Се Лянь же всегда таскал их за собой, ведь одному ему там делать было нечего. Он вообще был парнем тихим и скромным, не любил шум и предпочитал оставаться дома или спокойно прогуливаться до ближайшего фастфуда вместе с Му Цином и Фэн Синем. Но ему было неудобно отклонять искренние (как он наивно полагал) предложения, поэтому он отправлял сообщения с благодарностью и заверял всех, что они придут. Му Цина туда никогда не звали, а Фэн Синь лишь изредка мог удостоиться такой чести, но если соглашался прийти Се Лянь, то наличие этих двоих мало кого волновало — так уж и быть. Му Цину и Фэн Синю это не нравилось. Они не любили ощущать себя лишними, однако отпускать Се Ляня одного в компанию диких и пьяных подростков было страшно, поэтому они скрипели зубами, отпирались, возмущались, но всё равно шли, ведь безопасность друга была превыше любого дискомфорта.       Поначалу это было странно. Громкая музыка, дешёвый алкоголь, шумные разговоры и бессмысленные пьяные развлечения. Се Лянь старался не кривиться и приветливо всем улыбался, отвечал на нелепые вопросы и с благодарностью принимал стаканы с чем-то высокоградусным, которые сразу же отправлялись на ближайшую горизонтальную поверхность, стоило этому щедрому человеку только скрыться где-то в толпе. Му Цин же не растрачивался на вежливости и недовольно закатывал глаза. Обычно Фэн Синя это раздражало, но в таких случаях он был с ним полностью солидарен и едва сдерживался, чтобы не повторить за ним.       Позже они стали привыкать, могли выпить пару банок пива и даже поучаствовать в очередной пьяной игре. Так Му Цин и оказался в одной комнате с жадно целующей его девчонкой из девятого класса. Или из восьмого? Или, может, она и вовсе была приглашённой кем-то старшеклассницей? Он не знал, да и плевать ему было. Единственное, что он знал на тот момент, так это то, что это было отвратительно. Его едва не стошнило, и он спешно отпихнул девочку подальше.       О, это был вовсе не первый звоночек. Он и раньше догадывался, что девушки ему не нравятся, но в тот момент, когда мягкие губы не отлипали от его собственных, а цепкие руки уже готовы были ухватить его за никак не реагирующий на происходящее член, он понял, что не ошибся. Что накрывающий жар при виде толпящихся в душе после занятий по волейболу парней был вовсе не секундным замешательством и игрой гормонов. Что его глаза не просто так искали в толпе спину того красавца из параллели, чьего имени он даже не знал. Что открытый в режиме инкогнито сайт с гей-порно был не просто интересом и жадным до экспериментов юношеским максимализмом. Ему нравились парни. Блять.       Он тогда вылетел из комнаты как ошпаренный, путаясь ногами в бесконечных ступеньках. Домой. Ему нужно было поскорее попасть домой.       Улица встретила его порывистым ветром, тёмным небом и адским холодом, который в тот момент он даже не ощущал. Недавно выкрашенные в светлый цвет волосы застилали ему глаза густыми прядями, но он и не думал их убирать, продолжая двигаться вперёд. С каждым новым шагом злосчастный дом оставался всё дальше, а вместе с ним — и Се Лянь с Фэн Синем, которым он оставил лишь короткое сообщение в общем чате. Сначала Му Цин хотел предупредить их о своём уходе, но передумал, увидев весело смеющегося в компании одноклассников Фэн Синя — они развлекались, и его проблемы не должны были им мешать. К тому же сейчас как никогда хотелось побыть одному. Хотелось вдохнуть свежий морозный воздух и подумать, что ему дальше делать с этой грёбаной жизнью.       Дома было тихо — мама уехала помочь приболевшей тёте, поэтому на ближайшую неделю он был один. Это радовало. Ничто не будет мешать ему привести мысли в порядок или, на крайний случай, вскрыться где-нибудь в ванной.       Тусклый свет старого ночника неприятно ударил по глазам, а так и не застеленная с самого утра кровать встретила его громким скрипом и отвратительно твёрдым матрасом. Он лежал и не шевелился, словно превратился в безвольную куклу, чьи сделанные из дешёвой пластмассы конечности попросту не умели двигаться. Хотелось плакать, но слёзы всё никак не шли, и он молча сверлил взглядом уже давно посеревший потолок.       Он думал об этом раньше. Много думал. Думал, когда парень из параллели улыбался своей белозубой улыбкой подбежавшим девчонкам из класса помладше. Думал, когда в очередной раз среди разнообразия жанров на сайте фильмов для взрослых выбирал именно тот, что состоял из трёх злосчастных букв. Думал, когда очаровательная одноклассница мило хлопала своими глазами и предлагала ему прогуляться после школы, но он отказывался, чувствуя себя крайне неудобно и неправильно. Думал, когда чёртовы волейболисты снимали свои потные футболки и открывали его взору начавший приобретать рельеф торс. Через пару лет, когда они подрастут и сильнее ударятся в спорт, это будут потрясающе развитые мышцы, твёрдые и упругие. Он тяжело глотал вязкую слюну. Банально, но ему правда нравились мышцы. Не на себе, нет, — на ком-то другом. Хорошо проработанные и проступающие под гладкой кожей, по которым, наверное, было приятно проводить пальцами или, что ещё лучше, языком. Стоило ему об этом подумать, как у него начинал вставать, чёртов переходный возраст, чтоб его. Волейбол пришлось забросить, он был хреновым спортсменом, да и полуголые парни с красивыми икрами и подтянутыми животами оказались для него слишком большой проблемой. Он надеялся, что это чёртовы гормоны и юношеское любопытство, что стоит ему уйти, и всё пройдёт, но это оказалось лишь его детской наивностью и бесполезными попытками отрицать действительность. Теннис ему нравился больше. С ракеткой он ладил намного лучше, чем с мячом, а ещё туда ходили в основном девочки, которые мило улыбались и помогали ему освоить новый спорт. У них часто задирались короткие шорты и влажно прилипали к телу вспотевшие майки, но на девочек не стояло. Вообще. И временами он был этому даже рад, особенно когда наблюдал за пожирающими их горящими взглядами парнями, что кучей становились у края корта, жадно следя за игрой. Это было мерзко и отвратительно, они напоминали ему диких животных, капающих слюной на источающую аромат добычу. Это были всего лишь девочки, пришедшие поиграть в теннис, а не куски мяса и источники пошлых эротических фантазий.       Он думал, что ещё не всё потеряно. Что мужские тела вызывают в нём благоговейный трепет лишь потому, что они были ему знакомы, были такими же, как и его собственное. Что стоит ему в будущем начать отношения с кем-нибудь из девушек, и это пройдёт. Сейчас же он горько усмехался и понимал: нет, не пройдёт. Он, конечно же, мог попробовать ещё раз. Мог поцеловать другую девушку или даже попробовать заняться сексом с какой-нибудь старшеклассницей. Он мог много чего, но это было бы бесполезным — он знал. От себя не убежишь, от своей природы — тем более. Он мог сколько угодно продолжать убеждать себя в том, что это не так, но это было абсолютно бессмысленно. Он ёбаный гей, что тут уже отрицать?       Осознание почему-то оказалось менее болезненным, чем он того ожидал. Наверное, всё было в том, что на подсознательном уровне он смирился с этим уже давно. Ещё тогда, когда у него впервые встал после проклятого волейбола, а может, даже раньше. Он не знал, да и какая разница? Сейчас важнее было понять, что ему делать дальше.       Нужно ли сказать об этом маме? Се Ляню? Фэн Синю? Как они отнесутся к тому, что их сын и друг вовсе не против ощутить в своей заднице чей-нибудь член? Что он из тех, при виде которых брезгливо морщат нос и бросают надменное «педик», из тех, кого многие мечтают убить?       Му Цин знал, что от него не отвернутся. Только не эти трое, нет. Мама всегда была на его стороне, а друзья готовы были расшибиться в лепёшку, чтобы ему помочь, даже Фэн Синь, с которым они вечно ругались и спорили. Он знал это. Знал, но всё равно боялся. А вдруг… Вдруг он ошибся? Вдруг он останется совершенно один? Вдруг как на отброса на него будут смотреть не только мерзкие прохожие, но и те, кто был ему так близок?       Это было страшно. Настолько страшно, что его горло сковало тяжёлым хрипом, а солёные слёзы всё-таки окропили бледные щёки влагой. Не было сумасшедшей истерики, не было паники и разрывающей тревоги. Был лишь страх. Всепоглощающий и ядовитый.       Существовать с этим было сложно. Он всё ещё молчал и продолжал жить обычной жизнью — по крайней мере, он пытался. Но получалось плохо. Очень плохо. И он, таская у мамы из аптечки успокоительное, строил безнадёжные и отчаянные догадки о том, сколько вообще сможет продержаться. В этом он проиграл самому себе — нервы не выдержали слишком быстро, он даже и подумать не мог, что окажется сидящим перед напуганным его сообщением Се Лянем так скоро, но дороги назад уже не было. Нужно было сказать. Ему нужно было сказать хоть кому-нибудь, обсудить это, поделиться своим страхом, понять, что он не один. Что его поймут, от него не отвернутся. На него не будут смотреть как на дерьмо с презрительным «педик» на губах.       Се Лянь испугался. Не его признания, нет. Его слёз. Со временем детская эмоциональность Му Цина улетучилась, на смену ей пришли холодное спокойствие и железная сдержанность. Теперь Му Цин плакал редко. Настолько редко, что сейчас, сидя перед содрогающимся в отчаянных рыданиях другом, Се Лянь совершенно растерялся и не знал, что ему делать. Он молча положил ладонь на его дрожащую руку, а потом не выдержал и крепко обнял. Прижал чужой лоб к своему плечу, погладил ладонью узкую спину и выдохнул на ухо хриплое «всё хорошо». Му Цин всхлипнул ещё сильнее. Зацепился пальцами за его бока и надрывно дышал, не зная, как успокоиться. Он так боялся. Так боялся, что Се Лянь не поймёт, хотя и знал, что это невозможно, но режущие изнутри словно битым стеклом мысли не давали ему покоя. И сейчас, с силой обнимая своего лучшего друга, он чувствовал, как боль внутри начинает отступать.       Когда он успокоился, Се Лянь принёс ему чай. Мятный, как он и любил. Поставил перед ним чашку, а сам сел рядом, неловко поглядывая в его сторону.       — Ты скажешь Фэн Синю?       — Да, — он кивнул.       — А маме?       Му Цин вздохнул и неуверенно постучал пальцами по кружке в своих руках. Он долго об этом думал. Долго наблюдал за мамой, пытаясь понять, как правильно поступить, но так ничего и не смог решить. Это было слишком сложно. Мама болела, загибалась от работы, даже несмотря на его помощь, и каждый день боролась с этой проклятой жизнью, стараясь выбить им хотя бы немного счастья и покоя. У неё было много проблем, слишком много, и Му Цин боялся, что своим внезапным признанием подкосит её ещё сильнее. Она поймёт, он знал это, но наравне с этим он знал, что она будет переживать. За него, за его будущее, за себя, ведь сына-гея она точно не ждала. А он не мог позволить ей страдать ещё сильнее, не мог заставить её переживать ещё и об этом.       — Я не знаю, — он поджал губы и пожал плечами, — думаю, не сейчас.       Се Лянь кивнул. Он и не думал пытаться переубедить его — решение Му Цина ему было полностью понятно. На его месте он, наверное, поступил бы точно так же.       Фэн Синю он рассказал через неделю. Тот стоял за спортивным залом и совершенно нагло курил, словно даже не боялся быть пойманным. Му Цин закатил глаза, но улыбнулся — Фэн Синь был всё таким же идиотом, и сейчас это отчего-то начало греть его изнутри, будто он вернулся в своё относительно беззаботное детство, когда беспощадно лупил его плюшевым медведем в ответ на обидное «плакса».       — Не боишься, что поймают, придурок?       Фэн Синь нахмурился и недовольно посмотрел в его сторону.       — Настучишь на меня?       — Я похож на крысу?       — Ну, твой новый цвет волос…       — Блять, Фэн Синь, — Му Цин толкнул его кулаком в плечо, но дальше продолжать не стал; подпёр спиной бежевую стену и протянул руку, — поделишься?       Фэн Синь ничего не ответил. Молча выудил из новой пачки сигарету и положил её в раскрытую ладонь вместе с зажигалкой. Му Цин часто у него стрелял, и он уже успел привыкнуть к этому. Это даже не раздражало — у того попросту не было денег на сигареты, ему-то и на еду не всегда хватало, особенно когда он пытался откладывать на новую краску для волос или ноутбук, на который насобирать пока совершенно не получалось. Фэн Синю родители скоро купят новый, и он принял решение, что отдаст свой старый ему. Му Цин определённо разозлится и будет отпираться, но Фэн Синю было всё равно, надо будет — вырубит его этим самым ноутбуком и смотается, предварительно впихнув его к нему в сумку.       Му Цин закурил и сделал глубокий вдох. Он думал, что будет бояться, будет трястись и заикаться, но сейчас, при одном лишь взгляде на спокойно выдыхающего дым Фэн Синя, ему почему-то становилось спокойно. Словно время остановилось, а в мире не осталось никого, кроме них двоих, сигарет и стены спортивного зала.       — Я хотел поговорить.       Он не хотел ходить вокруг да около, подбирать слова и обдумывать интонации. Не хотел расставлять паузы и делать драматические придыхания. Хотелось сказать всё, как есть. Просто и прямо, как Фэн Синь и любил.       — Давай.       Его брови слегка нахмурились, а сам он заметно напрягся. Му Цин никогда прежде не подходил к нему вот так вот и не заявлял, что нужно поговорить, поэтому это немного пугало. Вдруг что-то случилось?       — Мне нравятся парни, Фэн Синь.       Отчего-то это прозвучало так легко и непринуждённо, что Му Цин и сам не поверил в это. Неужели он и впрямь может так спокойно говорить об этом? Вот так вот стоять, курить стащенную сигарету и говорить о том, что он, блять, гей?       Фэн Синь развернулся и недоверчиво посмотрел на него. Будто бы думал, что он мог так пошутить, но серьёзное лицо и уверенный, абсолютно осознанный взгляд Му Цина говорили об обратном — он говорил правду.       Фэн Синь затянулся ещё раз, а потом упёрся затылком в стену и усмехнулся.       — Ну, не скажу, что не догадывался.       — Правда? — брови Му Цина удивлённо приподнялись вверх. — А Се Лянь удивился.       — Брось, это же Се Лянь.       Му Цин улыбнулся и, повторив его движение, тоже ткнулся головой в стену, медленно выдыхая дым вверх. Он понял, что его друг имел в виду. Се Лянь был слишком милым и невинным, слишком… неиспорченным. В отличие от других подростков его мало интересовал сексуальный аспект жизни людей, поэтому всё это казалось ему слишком странным и неожиданным, и в этом была своя прелесть.       Му Цин хотел что-то ответить, но его взгляд вдруг неожиданно зацепился за лиловое пятно на шее Фэн Синя, и он выдал лишь неловкое «оу».       — Что?       — Думаю, тебе тоже есть, что мне рассказать, — он опустил взгляд на его шею, и Фэн Синь поспешил поправить воротник рубашки. — И кто она?       Фэн Синь вдруг совершенно смутился и залился краской, а его взгляд неловко опустился вниз, к слегка пожелтевшей траве. Видеть его таким было совершенно непривычно: обычно резкий и вспыльчивый парень сейчас был похож на стеснительного ребёнка, которого впервые чмокнула в щёку соседская дочка.       — Неважно.       Му Цин настаивать не стал, это было не его дело — подружки Фэн Синя его никак не касались. Правда, было удивительно, что они у него вообще есть, он ведь каждую девушку за километр обходит и пугается, стоит им подойти к нему ближе, чем на метр. Му Цин бы мог даже подумать, что они его тоже не привлекают, но то, как покраснели его щёки после вопроса о девушке, чётко говорило о том, что засос ему поставила именно она.       Он молча докурил, выбросил сигарету в урну у главного входа и, поправив спадающую сумку, обернулся назад, наблюдая за тем, как Фэн Синь проделал то же самое.       Домой они шли вместе. Им было по пути, поэтому они часто встречались после уроков и в полной тишине шли по узким аллеям и широким тротуарам, если, конечно, за Фэн Синем не приезжали родители (он каждый раз предлагал ему подбросить его до дома, но Му Цин неловко отказывался, прекрасно зная, что предки Фэн Синя были от него не в восторге) или их двоих не подвозил водитель Се Ляня. Иногда Фэн Синь всё ещё таскал с собой скейтборд. Тогда он неспешно ехал рядом на доске, а Му Цин, бесконечно закатывая свои глаза, шёл широким шагом и хотя бы раз в несколько минут просто так осыпал друга ругательствами. Без повода, он просто злился, что ему, в отличие от этого балбеса, так и не удалось освоить доску, хотя в детстве он занимался её покорением почти каждый день, пока Фэн Синь, сидя на скамейке, боролся с математикой.       Они с Фэн Синем прошли многое.       Ругань родителей, прогулы бесполезных уроков, пирсинг в брови, кривую тату в виде стрелы на предплечье, травку дома у каких-то сомнительных знакомых и даже секс — снова по отдельности.       Старшая школа была сумасшедшей. В пьяном дурмане и вечных попытках доказать свою свободу, которую старательно пытались ограничить беспокоившиеся по поводу и без родители. Но чем больше запретов, тем сильнее становится желание их нарушить, верно?       Первый прокол Му Цина был болезненным, но удачным, дома у тихого знакомого Хуа Чэна, где пахло его вишнёвыми сигаретами и принесённым Фэн Синем пивом. Он тогда долго решался: денег на хорошего мастера не было, а идти к неопытному парню, едва закончившему обучение, было страшно. Но жажда перемен и экспериментов была сильнее любых опасений и сомнений, поэтому уже через пару дней после заманчивого предложения от внезапно появившегося в их жизни парня Се Ляня он сидел дома у немногословного Инь Юя, который, несмотря на всю свою внешнюю хрупкость, оказался обладателем твёрдой руки.       Результат ему понравился: серебристая серёжка смотрелась в его брови так, будто была там с самого рождения. Ему ужасно шло, и даже вечно ворчащий на него Фэн Синь не смог удержаться от немногословного «красиво».       Му Цин был рад. А вот мама — не очень.       Ей, увы, трудно давалось его взросление. Она старалась — очень старалась — его понимать и не показывать своего недовольства, ведь Му Цин был таким же, как и большинство детей: искал себя и хотел чувствовать гармонию со своим внешним видом и внутренним миром. Вот только никто и подумать не мог, что внутренний мир тихого и, казалось бы, самого обычного мальчика окажется таким ярким. Настолько ярким, что слепило глаза.       На краску для волос она отреагировала спокойно, всё же в осветлённых прядях не было ничего такого, но чем ярче и насыщеннее становились цвета, тем сложнее ей было принимать тот факт, что её сын больше не тот молчаливый и миловидный мальчик с серым медведем в руках. Му Цин отрезал и вновь отращивал волосы, выбривал осветлённые виски и бесконечно экспериментировал с цветами. Синий, фиолетовый, розовый, зелёный… Их было так много, что она уже всех и не вспомнит. Но она молчала. Неуверенно приподнимала уголки губ в подобии улыбки и говорила, что ему идёт. Потому что Му Цин был счастлив. Потому что в тот момент, когда она нехотя одобряла новый яркий хаос на его голове, он начинал улыбаться и, пропуская пряди сквозь пальцы, с восторгом заявлял, как же ему нравится результат.       Но волосами всё не ограничилось. Оказалось, это было лишь начало, а к большему она попросту не была готова. Не была готова к тёмному маникюру и неумело, но вызывающе подведённым глазам. Не была готова к заменившему все светлые оттенки в его скудном гардеробе чёрному цвету, который хоть и шёл ему безумно, но казался ей слишком мрачным. Нет, у Му Цина по-прежнему не было денег на новую одежду, он шил её сам: собирал остатки тканей с её заказов и умело превращал их в то, что сейчас висело в его шкафу. А ещё она была не готова к главному, но Му Цин продолжал молчать, стараясь уберечь её от не самой приятной правды.       Он обещал себе, что расскажет. Обязательно расскажет и не станет скрывать такие важные вещи от самого родного человека, но годы шли, а он по-прежнему не продвинулся ни на шаг. Маме становилось хуже, она едва могла работать, а желание дать ему как можно больше висело на ней тяжёлым грузом, утягивая вниз ещё больше. И он молчал. Кусал губы и давил в себе рвущиеся наружу слова, которые стоило сказать уже давно.       Пирсинг мама всё же прокомментировала — не сдержалась. Разочарованно покачала головой и сказала, что ей такие перемены не нравятся. Му Цин не ожидал. Разве мама не была той, кто всегда с пониманием относился к любому его решению? Разве она не считала, что каждый волен делать свой выбор?       Это его расстроило. Он даже не сказал ничего в ответ, просто ушёл к себе в комнату и написал Цинсюаню, что хочет сегодня выпить. Писать Се Ляню не было смысла — тот был убеждённым трезвенником, а Фэн Синь наверняка снова зависал с девчонкой из параллели. Он не рассказывал, но Му Цин знал, что они трахаются. Это было слишком заметно, не замечал, пожалуй, лишь один Се Лянь, который оставался самым невинным существом на планете, даже вкусив все прелести половой жизни.       Цинсюань учился в одной школе с Хуа Чэном и был самым оптимистичным и щедрым человеком, которого Му Цину только приходилось видеть. Он всегда улыбался, искромётно шутил и абсолютно бездумно тратил, казалось бы, неограниченные запасы средств своего брата. Му Цин даже завидовал немного — хотел бы он тоже так разбрасываться деньгами. Их трудно было назвать друзьями, но иногда с Цинсюанем было приятно провести время. Особенно когда дело касалось вина и задушевных разговоров — тот был на диво хорошим слушателем.       Соврав, что переночует у Се Ляня, он вышел из дома и поплёлся к метро. Ехать было далеко, но он уже привык — из всех его друзей поблизости жил лишь проклятый Фэн Синь, который сейчас наверняка был занят старательным ублажением кареглазой девицы, чёрт бы побрал их обоих.       Дома у Цинсюаня он столкнулся с его братом. Тот уезжал в очередную командировку и стоял в прихожей, недоверчиво поглядывая на переступившего порог Му Цина. Цинсюань наспех их представил, пожелал брату хорошего полёта и, чмокнув в щёку, вытолкал за дверь вместе с чемоданом. Почему-то это показалось Му Цину до безобразия милым. Ши Уду был человеком надменным и хмурым — в этом он опережал даже Фэн Синя, — но вот он, растерявшись, совершенно невинно хлопает глазами, пока брат старательно пытается выпроводить его из дома. И даже не говорит ничего, не ругается, это ведь Цинсюань, как можно на него ругаться?       Пришёл в себя он только тогда, когда перед его носом едва не закрылась дверь. Выставил руку вперёд, удерживая её, и внимательно посмотрел на младшего брата. Уехал Ши Уду нескоро: надавал ему миллион инструкций о том, что и где лежит, кому звонить, если что-то понадобится (кому угодно, кроме Пэй Мина, разумеется), из какой доставки лучше заказывать еду, и напомнил, как зовут их нового водителя. Цинсюань с улыбкой кивал и отвечал, что он, вообще-то, уже взрослый. Ши Уду же недоверчиво ухмылялся — для него брат по-прежнему оставался плаксивым младшеклассником, который обижался на всё подряд и хватался своими маленькими руками за края его футболки, боясь быть отруганным родителями.       Когда Ши Уду уехал, Цинсюань потащил его на кухню. Достал вино и два бокала. Предлагал ещё и виски, но Му Цин отказался — он не был любителем.       Начинать разговор было трудно. Непривыкший говорить о своих проблемах Му Цин то и дело запинался или вовсе замолкал, не зная, как правильно изложить все свои чувства — как вообще люди это делают? К счастью, после первого бокала стало проще. А после третьего язык и вовсе развязался, он удивительно быстро пьянел.       Он рассказал о маме, о проклятом Фэн Сине с его не менее проклятой подружкой, о маячащей каждый день счастливой парочке в лице Се Ляня и Хуа Чэна, которые ещё сильнее выбивали воздух из его лёгких. Казалось, что вокруг у всех всё шло хорошо, а он как обычно тянулся где-то в ряду неудачников, которым ни с чем не везло.       Он и правда не знал, что делать со своей жизнью. У всех были какие-то стремления и цели, а у него — лишь жалкие невыполнимые мечты. Кто он такой, чтобы чего-то в этой жизни добиться?       Му Цин даже боялся строить какие-либо планы на своё очевидно не самое радужное будущее. А какой смысл? Он не сможет поступить в универ, в который так хотелось, не сможет выбрать желаемую профессию (потому что мама считает, что она не прокормит, а расстраивать её ещё больше ему не хотелось, да и доля правды в её словах была — с его-то везением ему точно ничего не светило), не сможет посвятить свою жизнь тому, к чему так сильно лежала душа, не сможет даже найти того, кто его полюбит, ведь кому он такой нужен? Жалкий и саркастичный неудачник, ха.       Не сказать, что у него не было поклонников. Они были, вот только испарялись со скоростью света, стоило им узнать друг друга получше — тёмная и насквозь пропитанная ядом душа Му Цина отпугивала их сильнее любой чумы. Никто не любит сложных людей, этот урок он усвоил уже давно. Всем нравятся милые и простые, без чёрной дыры где-то внутри, которая грозилась поглотить не только самого Му Цина, но и всё, что его окружало. Он был неприятным и неудобным, слишком резким и недоверчивым, с отвратительным характером, но всё же безумно огромным сердцем, что так и оставалось незамеченным сквозь пелену всего вышеперечисленного. До него нужно было добраться, а добираться никто не хотел. Все любили, когда всё было просто. С Му Цином же просто не было никогда.       Никто из них так и не понял, когда разговор плавно перешёл на Фэн Синя. Му Цин жаловался на его едкие комментарии, на вечно хмурое лицо, на его проклятый скейтборд, с которого он по-прежнему продолжал неумолимо падать, но больше всего — на его новую подружку. Нет, Му Цин не оскорблял её и не опускался до отвратительных высказываний, прекрасно понимая, что сама девушка ни в чём виновата не была. Ему не нравилась не она — ему не нравился сам факт её наличия.       Цинсюань и раньше замечал за ним странную озабоченность Фэн Синем, но напрямую спрашивать боялся — ссориться с Му Цином не хотелось. А ссориться, скорее всего, пришлось бы, ведь тот сам наверняка ещё ничего не понимал. Оно и понятно, трудно уловить этот тонкий переход от «хочу тебя ударить» до «хочу, чтобы ты меня поцеловал». У Цинсюаня самого такое было. В средней школе, с учеником по обмену из Франции.       Замечать Му Цин начал не сразу. Конечно, Фэн Синь же и без того его всегда раздражал, вот только теперь это раздражение стало… другим? Он не знал, как это описать, но что-то определённо поменялось, и это что-то ему категорически не нравилось. Это же грёбаный Фэн Синь, о чём тут вообще можно было говорить?       Однако время шло, а легче как-то не становилось. Му Цин, конечно, мог продолжать пользоваться привычным способом и мастерски списывать это всё на разбушевавшиеся гормоны, но опыт прошлых лет показывал, что это была плохая идея — рано или поздно невесёлую реальность всё равно придётся принимать. И лучше было сделать это как можно раньше.       Вообще, если бы не их давняя дружба и привычка выводить друг друга из себя, в его внезапно возникших чувствах не было бы ничего удивительного. С возрастом Фэн Синь хорошел и становился всё серьёзнее. Раздался в плечах, невообразимо вытянулся за прошедшие несколько месяцев и растерял всю ту детскую наивность во взгляде, а регулярные занятия баскетболом и вовсе делали его похожим на все влажные мечты многих одноклассниц и, как ни странно, самого Му Цина. А ещё он стал внимательнее. Спрашивал, как у него дела, беспокоился о всех его свиданиях — «мало ли что, ты и сам знаешь, что с мужчинами нужно осторожнее» — и по мере своих возможностей старался поддержать после каждого расставания. Му Цин никогда ему не рассказывал — это всё Се Лянь. И вместо того, чтобы проигнорировать полученную информацию (ведь какое ему вообще дело до Му Цина и его парней?), Фэн Синь писал ему обеспокоенные сообщения, а иногда — когда мамы не было дома — и вовсе заглядывал к нему на пару часов. Это было странно. Странно, но приятно.       Му Цин не сразу привык к такому: долгое время отмалчивался в ответ на сообщения, отправлял очевидно неправдоподобное «всё нормально» и не решался открыть рот, когда Фэн Синь сидел рядом на диване у него в гостиной. А потом как-то не выдержал и расплакался. Прямо как в детстве, когда у него не получалось взять реванш за проигранный раунд. Тот парень ему тогда много гадостей наговорил, и всё бы ничего, но Му Цину он и правда очень нравился. Однако всё закончилось слишком быстро. Настолько быстро, что он и вкусить-то всю прелесть их отношений толком не успел. Тогда было по-настоящему больно и обидно. Фэн Синь молча слушал и недовольно хмурился — несмотря на их постоянные ссоры и разногласия, он всё же был готов стоять за Му Цина горой. Тому это, конечно, особо не требовалось — Му Цин всегда мог сам за себя постоять, — но это всё равно не отнимало у Фэн Синя желания настучать по голове каждому, кто посмел обидеть его друга.       Поначалу ему тоже было сложно. Он не привык вот так вот сидеть рядом с понурым Му Цином и внимательно слушать все его откровения, но он никогда не хотел встать и уйти. Они были друзьями. Да, очень странными и абсолютно не вписывающимися во все известные понятия о дружбе, но всё же друзьями. И Фэн Синь знал, что он всегда будет готов протянуть Му Цину руку помощи, вот только тот ожидал её от него в последнюю очередь. Было обидно, но Фэн Синь не заострял на этом внимание. Он продолжал писать и приходить, тактично интересовался всем произошедшим в школе и старался хоть как-то подбодрить — покупал мороженое или предлагал пойти к нему поиграть в приставку. Конечно, Му Цин никак не показывал своего огорчения, но Фэн Синь ведь знал его как облупленного. В конце концов, они дружили с самого детства, и он явно мог бы считаться хреновым другом, если бы не мог отличить понурого Му Цина от его привычной всем недовольной версии.       Они снова, как и десять лет назад, начали проводить слишком много времени вместе. Вот только теперь им было не по семь, а математика перестала быть самой большой проблемой в жизни — увы. Му Цин всегда вспоминал то время с улыбкой. Он уже тогда знал, что жизнь то ещё дерьмо, но сейчас, хлебнув её сполна, отдал бы что угодно, лишь бы вернуться назад. Лишь бы снова стать постоянно плачущим мальчиком с медведем в руках. Потому что к этой новой, пугающей жизни он оказался совершенно не готов. Он был чёртовым фриковатым геем с влюблённостью в до жути раздражающего друга детства и полностью поехавшей психикой. Прекрасно, десять из десяти.       Говорить об этом Фэн Синю он, конечно же, не собирался. Как бы он ни артачился, но их дружба была для него слишком дорога. По-прежнему закатывая глаза в ответ на любое его слово, он продолжал вести себя как ни в чём не бывало и надеялся, что это скоро пройдёт. Какая вопиющая наивность.       Во всей этой суматохе непонятных чувств и душевной боли случился его первый секс. Он тогда совершенно устал и отчаялся, стал слишком много курить, не ограничиваясь только сигаретами, и подолгу торчал на кухне у Цинсюаня с бутылкой вина. Се Лянь беспокоился, но он лишь отнекивался — не сказать же ему правду, верно?       С тем мужчиной они познакомились в интернете. Ему было двадцать восемь, и он искал кого-нибудь для секса. Му Цин сомневался долго. А потом Фэн Синь вдруг решил рассказать им всем, что же всё-таки происходит между ним и девчонкой из параллели, и это стало последней каплей. Его прорвало окончательно. Он пропустил последний урок и, закрывшись в туалете, стирал с раскрасневшихся щёк чёртовы слёзы. Он и сам не понимал, почему плачет, ведь и дураку понятно, что ему ничего не светит, но это отчего-то совершенно не успокаивало разрывающую его изнутри боль. Он даже не ревновал — а смысл? Ему было просто больно, и он совершенно не знал, как с этой болью справляться.       Успокоившись, он достал телефон и совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни — отправил злосчастное сообщение написавшему ему человеку. В тот момент это казалось ему хорошей идеей. А что? Он хотел заняться сексом и забыться, и он нашёл, как это сделать. Может, хоть тогда станет легче?       Легче не стало.       Стало только хуже.       Его первый раз был мерзким, отвратительным и болезненным — он чувствовал себя изнасилованным. О нём совершенно не думали, его брали так, словно он был вещью, а не живым человеком, и в конце, когда по его подрагивающему бедру стекала вызывающая сейчас только тошноту сперма, из его горла всё-таки вырвался старательно сдерживаемый всхлип. А в голове набатом стучала лишь одна мысль — Фэн Синь бы никогда с ним так не поступил.       Отпускать его не хотели. Мужчина, который на первый взгляд показался ему привлекательным и обходительным, продолжал тянуть к нему свои жаждущие руки, называл его пошлым «детка» и даже попросил отсосать. Му Цина едва не стошнило. Он, заикаясь, выдавил из себя какое-то жалкое оправдание и принялся спешно натягивать одежду. Ему было страшно.       Улица встретила его темнотой и холодом, но домой идти он не торопился. Хотелось выскочить на ближайшую дорогу и дать какой-нибудь машине себя переехать. Переварить случившееся оказалось сложно. Ему было больно и страшно, но всё его тело словно сковали невидимыми кандалами, а рот зашили крепкой нитью, и он продолжал обездвижено смотреть на грязно-серые простыни, пока человек сзади даже не думал останавливаться. Он чувствовал, что Му Цин был слишком напряжённым и подозрительно тихим, но ему не было до этого никакого дела. Он искал человека для секса — он его получил. И плевать, что у этого человека тоже есть чувства.       Он не хотел никому рассказывать. Не хотел позволять себе даже думать об этом, но потом вдруг обнаружил себя стоящим у дома Фэн Синя. С намокшими глазами и онемевшими от холода руками.       Фэн Синь ответил на звонок сразу. Было поздно, Му Цин никогда не звонил ему в такое время. Да что там, он ему, в принципе, и так никогда не звонил, лишь писал сообщения, когда нужно было что-то спросить, поэтому раздавшийся во втором часу ночи звонок его насторожил. Голос Му Цина был тихим и разбитым, и по позвоночнику Фэн Синя пробежал мороз — ему прежде никогда не приходилось слышать его таким.       Родители уже спали, и он боялся их разбудить: пришлось бы объяснять, что Му Цин забыл у них дома поздней ночью, а им обоим сейчас было не до этого. К счастью, никто не проснулся. Лишь их пушистый белый кот выскочил в прихожую и любопытно уставился на пришедшего гостя, но быстро потерял интерес к трясущемуся от холода парню и умчался обратно спать.       Фэн Синь накрыл его покрывалом и присел рядом. Му Цин трясся и содрогался, но Фэн Синь был уверен, что причина здесь не только в холоде. Иначе он бы к нему не пришёл.       Му Цин долго молчал. Хватался пальцами за мягкую ткань покрывала и делал прерывистые вдохи. Он не понимал, зачем пришёл сюда, но в этой спокойной тишине, рядом с молчащим Фэн Синем, становилось спокойнее.       — Му Цин?       Это прозвучало тихо и неуверенно. Фэн Синь не хотел давить и вытягивать из друга слова, но его молчание и дрожь были пугающими. Что-то случилось, и ему нужно было знать, что именно.       Му Цин поднял на него пустой взгляд. Настолько пустой, что Фэн Синю стало не по себе. В этом взгляде не было ни боли, ни отчаянья, ни мольбы о помощи — он был совершенно пуст. Будто и вовсе не принадлежал живому человеку.       Длинные пальцы сжались на покрывале ещё сильнее. Он не хотел рассказывать. Он хотел забыть. Оставить позади, стереть это из своей головы, закрыть на ключ и выбросить его в просторы бескрайнего океана, чтобы никто не нашёл. Чтобы он покрывался морским илом и неумолимо ржавел. Прямо как он сам в последние несколько лет.       — Можно… — его голос зверски хрипел. — Можно сходить в душ?       Если он чего-то и хотел в этот момент, так это только отмыться от этой грязи. Он был словно использованный: в чужой сперме, которую он даже не стал вытирать, торопясь как можно скорее покинуть злосчастную квартиру, и наверняка со следами от крепких пальцев на бёдрах — его слишком сильно сжимали.       Сердце Фэн Синя словно перестало биться.       Он не был дураком.       Он всё понял.       Теперь и его тело пробрало ответной дрожью. Это был пиздец. Пиздец, к которому не был готов ни один из них.       Му Цин мылся долго. Усиленно тёр покрасневшую кожу принесённой Фэн Синем новой мочалкой, будто старался содрать её с себя к чертям. Вода нещадно мочила вновь отросшие до лопаток волосы, которые, слипшись от влаги, неприятно лезли в глаза, но он будто бы не замечал этого, вновь выливая на себя очередную порцию геля для душа. Тот приятно пах апельсином, и Му Цин делал быстрые жадные вдохи. Этот запах отвлекал.       Фэн Синь сидел рядом. Опустился на холодный кафельный пол и подпёр спиной закрытую дверь. Ему было страшно оставлять Му Цина одного, к тому же могли проснуться родители, и ему лучше было быть здесь. В обычном состоянии Му Цин бы вытолкал его за дверь и покрыл отборным матом, но сейчас ему было абсолютно всё равно. Он даже не стеснялся своей наготы.       Тёмно-синее полотенце было большим и приятным на ощупь. Выпутываться из него совершенно не хотелось, но нужно было одеться. Фэн Синь принёс ему свои джинсы — его были испачканы, и Му Цин, вероятно, больше никогда не сможет их надеть. К счастью, они были примерно схожи по комплекции, так что проблем с размером не возникло.       В комнате Му Цин снова продолжал молчать. Завернулся в покрывало и откинулся на изголовье кровати. Деревянный край неприятно давил на его позвонки, но он и не думал шевелиться — не было ни сил, ни желания.       Он был благодарен Фэн Синю за отсутствие надоедливых вопросов и ещё сильнее ранящих возгласов сожаления. Он просто был рядом, и этого было достаточно.       Му Цин хотел бы, чтоб так было всегда. Он, Фэн Синь и спокойное молчание между ними.       Они с Фэн Синем прошли многое.       Разочарования студенческой жизни, курс психотерапии и новые, совершенно неожиданные повороты в их жизни.       Му Цин привык к разочарованиям. Настолько, что учёба в универе даже и не казалась таковым — когда твоя жизнь полна сплошного дерьма, ты уже попросту перестаёшь его замечать. Факультет дизайна ему, конечно же, не светил, а от экономики его тошнило, но он умело надевал на лицо улыбающуюся маску и говорил маме, что всё в порядке. Но в порядке, конечно же, не было ничего. Ни его образование, ни его жизнь, ни — тем более — он сам.       Му Цин чувствовал, что ему нужна была помощь. Он и раньше страдал от нескончаемых внутренних проблем, что так мерзостно отравляли ему существование, но события старшей школы словно умножили их в несколько раз, и он понимал, что больше не выдерживает. Однако всё как всегда упиралось в блядские деньги — он всё ещё оставался сыном стремительно слепнувшей швеи, у которой средств с трудом хватало на их пропитание. Се Лянь и Фэн Синь помогали как могли: приносили что-нибудь из еды, иногда давали денег на оплату счетов и просто всегда были рядом. Сначала это давалось с трудом — он был слишком гордым и самостоятельным, всегда рвался решать все проблемы в одиночку и чувствовал себя последним дерьмом, когда кто-то безвозмездно давал ему денег. Вот так вот просто приходил и протягивал руку — на, возьми, мне не жалко, тебе ведь нужно. А потом он привык. На их месте Му Цин поступал бы так же, но гордость всё равно болезненно ныла. Просить о большем он и не смел, часто умалчивал о своих проблемах и пил какое-то дешёвое успокоительное, которое лишь давало мимолётное утешение, но не лечило проблему. Это был словно пластырь, приклеенный на двухметровую трещину в бетонной стене — вроде хоть что-то, но толку маловато.       Фэн Синь давно говорил, что ему нужна терапия. С того самого дня, как он, разбитый и использованный, трупом пролежал всю ночь в его спальне. Му Цин молча кивал, но ничего не отвечал, а Фэн Синю ответ и не нужен был, он и так всё прекрасно понимал. Лекарства и терапия стоят денег, а у Му Цина их попросту не было. Он бы и рад помочь, но его карманных, увы, не хватит.       Они с Се Лянем искали разные варианты. Предлагали обратиться в бесплатную службу психологической поддержки для молодёжи, давали номера десятков горячих линий и умоляли не усугублять проблему ещё сильнее. Му Цин же лишь отмахивался и просил не лезть не в своё дело. Он справится сам. Все они прекрасно понимали, что нет, не справится, но заставить Му Цина не мог никто. Тот был упрямым бараном.       Видеться они стали редко. Каждый был занят учёбой, а Му Цину ещё и приходилось подрабатывать. Маме он об этом не рассказывал — прикрывался встречей с друзьями или посиделками за книгами в библиотеке. Она бы переживала и снова во всём винила себя, а ему так не хотелось, чтобы на её плечах появился ещё один груз. За неполную ставку в забегаловке неподалёку платили немного, но на еду хватало, так что он не жаловался. Он уже давно смирился с тем, что вся его жизнь всегда будет сведена лишь к банальной борьбе за выживание.       Усталость была невыносимая. Ноги нередко подкашивались от перенапряжения, а голова и вовсе не переставала раскалываться, но он старался об этом не думать — выбора у него всё равно не было.       Се Лянь нервничал, а Фэн Синь и вовсе кричал на него, не прекращая, при каждой встрече. Они чертовски переживали, но Му Цин продолжал отмалчиваться и лишь тихо просил не лезть не в своё дело. Разговаривать с ним было бесполезно. Они знали, но всё равно снова и снова возвращались к тому же. Однако толку от этого по-прежнему не было, ведь помочь чем-то существенным они всё равно не могли.       Так продолжалось долго. И могло продолжаться ещё дольше, если бы однажды Му Цин вдруг не заявился на их очередную встречу со словами о том, что он отчислился. Слышать это было странно, но отчего-то хотелось его поздравить — учёба высасывала из него последние соки, а смысла в ней он всё равно никакого не видел. Это было не его, и он устал продолжать наступать на глотку самому себе. С него хватит.       Расстроить маму было страшно, но ещё страшнее — довести себя до петли. А Му Цин знал, чувствовал, что этот момент был уже не за горами. Его нередко посещали подобные мысли, но он всё ещё отчаянно старался вытаскивать себя из затягивающего его болота. Вот только сам себя не вытащишь — нужна чья-то рука.       Фэн Синь похлопал его по плечу и сказал, что он поступил правильно. Се Лянь согласно кивнул. Он предложил помочь с поиском новой работы, раз уж учёба ему теперь не мешает. Му Цин по-прежнему не хотел принимать ничью помощь, но последние месяцы настолько его вымотали, что противиться и спорить больше не было сил.       После отчисления дела немного наладились. Времени и впрямь стало больше, а лёгкие перестало стискивать непроходящим чувством тревоги. Он знал, что это лишь временно, такие запущенные случаи просто так не проходят, но даже самое мимолётное облегчение не могло его не радовать. Оно отдаляло его от болтающейся в сознании петли, и он был рад, что ему снова захотелось хотя бы немного жить.       Мама Се Ляня помогла с работой. Узнав, что он неплох в шитье, она привела его к своей подруге. Та уже много лет занималась производством своей собственной одежды и недостатка в клиентах не имела. Му Цин ей понравился сразу: тихий, мрачный, немногословный, но определённо талантливый парень словно пробудил в ней скрытые материнские чувства, и она, то и дело трепля его по выкрашенным в серый цвет волосам, хвалила аккуратную работу и подливала в большую кружку фруктовый чай.       Получив свою первую зарплату, Му Цин заглянул домой к родителям Се Ляня. Ему хотелось поблагодарить его маму лично, ведь теперь у него была возможность заниматься тем, к чему ещё с ранних лет лежала душа. Он принёс ей коробку самых дорогих конфет, которые смог найти в магазине, и сшитое своими руками платье. Было страшно дарить такое, не будучи мастером в этом деле, но его начальница уверяла, что всё получилось хорошо. К тому же у него было достаточно опыта, всю свою одежду Му Цин привык шить сам, так что назвать его чайником было никак нельзя.       Платье сидело на госпоже Се идеально, и она воодушевлённо разглядывала себя в зеркале, нахваливая золотые руки Му Цина. А потом и вовсе оставила по-родительски нежный поцелуй на его макушке, слегка растрепав тонкой ладонью волосы. Наверное, это было одно из его самых приятных воспоминаний. До этого ему никогда не приходилось шить одежду для кого-то, кроме себя, и видеть результаты своего труда оказалось как никогда приятно. А ещё приятнее — наблюдать за искренним восхищением на лице другого человека. В тот момент Му Цин окончательно понял, что именно этим он и хочет заниматься. Ему нравилось. Его это вдохновляло.       Видеться с друзьями теперь получалось чаще: с работой он заканчивал к пяти, а бывали и дни, когда добродушная начальница и вовсе отпускала его пораньше. Он отнекивался, но спорить с этой женщиной было бесполезно. К тому же в такие дни можно было побольше помочь маме, соврав, что с пар сегодня отпустили пораньше, или сходить куда-нибудь в компании Фэн Синя, Се Ляня и по-прежнему не отлипающего от него Хуа Чэна. Иногда, когда эти двое вырывались вперёд или, наоборот, плелись позади, о чём-то мило воркуя, он искоса поглядывал на Фэн Синя, с грустью думая о том, что было бы круто, будь это двойным свиданием. К счастью, Фэн Синь его взглядов не замечал, продолжая увлечённо следить за каждым шагом своих идеально чистых кроссовок.       — А где Се Лянь? — нахмурившись, спросил Му Цин, усаживаясь напротив уставившегося в экран лэптопа Фэн Синя.       — Догадайся.       О, здесь даже не нужно было быть ясновидящим. Наверняка опять болтается где-то со своим ненаглядным Сань Ланом.       Подумав об этом, Му Цин скривился. Он был рад за счастье своего друга, но иногда от сладковатой приторности этих обоих начинало подташнивать.       Они часто встречались вот так вот: вдвоём в какой-нибудь кофейне или кафе с большой террасой. Обычно предполагалось, что с ними должен быть и Се Лянь, но в последнее время он слишком часто пропадал со своим парнем, который всячески не желал отходить от него ни на шаг, а ещё — коротать время в компании вечно ворчащих друг на друга идиотов вместо того, чтобы увлечённо зацеловывать белую шею Се Ляня или, устроившись на его острых коленях, смотреть какой-нибудь глупый фильм, который на самом деле смотрел лишь один Се Лянь. Хуа Чэн же предпочитал любоваться им самим.       Му Цин не знал, что чувствовал по этому поводу. Он был рад оставаться с Фэн Синем наедине и молча, пряча взгляд под слегка опущенными ресницами, рассматривать его сосредоточенное на работе лицо, но в то же время это напрягало. Его чувства не проходили, и он понимал, что каждый раз, глядя на длинные пальцы, смуглые предплечья и слегка сощуренные карие глаза, пропадает всё больше. С этим нужно было что-то делать, а делать ничего не получалось.       Они разговаривали мало. Фэн Синь тихо стучал своими потрясающими пальцами по клавишам, занимаясь непонятными для Му Цина делами (в программировании он смыслил мало), а сам Му Цин лениво пил кофе и изредка набрасывал новые эскизы в своём толстенном блокноте. Фэн Синь всегда просил показать, и ему это льстило. А ещё ему льстило то, что каждый раз он неизменно приходил. Это значило, что у него не было никакой новой подружки, и Му Цин чувствовал постыдное облегчение. Глупо было радоваться чему-то подобному, ведь рано или поздно она всё равно появится, но он предпочитал об этом не думать.       — Я сходил на терапию, — тихо начал Му Цин, неуверенно постучав пальцами по гладкому столу.       Он не знал, стоит ли делиться с друзьями этими новостями, но воспоминания о том, как сильно они беспокоились о нём всё это время — и беспокоились до сих пор, — наталкивали его на мысль о том, что всё-таки стоит. Они наверняка будут рады узнать, что он наконец начал решать свои проблемы.       — Куда? — Фэн Синь оторвался от экрана и окинул его своим обеспокоенным взглядом, от которого у Му Цина больно кольнуло в сердце.       — В тот центр, который предоставляет психологическую помощь. Вы мне давали их номер.       Фэн Синь кивнул и захлопнул ноутбук. Глядя на это, Му Цин готов был разрыдаться. Фэн Синь хочет его выслушать. Фэн Синь о нём беспокоится.       — И как? Всё… нормально?       Он неуверенно пожал плечами. С ним провели лишь один сеанс и назначили необходимые таблетки, так что говорить о каких-то результатах было пока рано. У него внутри была целая куча проблем и со всеми ними предстояло работать.       — Трудно сказать, — он усмехнулся, — дальше будет виднее.       — Хорошо. Я рад это слышать, правда.       Голос Фэн Синя был тихим, спокойным и тягучим. Вовсе не таким резким и надрывным, как в те редкие моменты, когда он мог на него прикрикнуть. Он успокаивал и словно говорил, что всё будет в порядке. А потом Фэн Синь улыбнулся. Слегка приподнял уголки губ и наклонил голову к левому плечу, глядя прямо ему в глаза. По позвоночнику Му Цина прошла дрожь. Ему нестерпимо хотелось притянуть его к себе за тёмный ворот футболки и припасть к этим губам несдержанным поцелуем, но он продолжал держать себя в руках. Сжимал пальцами прохладную поверхность стола и отводил взгляд в сторону.       Иногда Фэн Синь ходил с ним. Сидел в коридоре у кабинета и терпеливо ждал, когда у него закончится сеанс. Му Цин не знал, почему он так рвался сопровождать его, но противиться не стал — поддержка Фэн Синя была ему приятна. Потом они шли гулять. Медленно преодолевали неспешными шагами залитые солнцем дорожки парка или бездумно бродили по торговому центру, изредка заглядывая в кино на какую-нибудь премьеру, и Му Цин каждый раз старательно гнал от себя мысли о том, что это так похоже на свидания, чёрт бы их побрал. Это заставляло улыбаться и хотеть разрыдаться одновременно. Иллюзия была приятной, но слишком болезненной, ведь так и оставалась всего лишь иллюзией, не претендуя на что-то большее.       В один из таких дней Фэн Синь позвал его к себе. Он редко бывал у него в гостях, за столько лет без конца ворчащие на него родители так и не пропитались к нему симпатией. В этот раз их дома не оказалось — уехали в отпуск.       Фэн Синь сделал ему чай, достал из холодильника испечённый мамой перед отъездом пирог и уселся напротив, подперев подбородок рукой. Он сказал, что подумывает над тем, чтобы съехать — его зарплата позволяла сделать это, не прося денег на аренду жилья у родителей. Му Цин понимающе кивнул. Он и сам был бы рад жить отдельно, но оставлять маму одну было страшно. Они плохо ладили в последнее время, но Му Цин всё равно переживал. Всё равно любил её и каждый день корил себя за то, что чертовски заврался. Мама не знала о его жизни ничего, она жила в созданном им мире, который он построил специально для неё, чтобы не травмировать её израненное сердце ещё больше. Он боялся, что она попросту не сможет это пережить.       Поделившись с ним своими планами, Фэн Синь замолк. Отвернулся к окну и тихо постукивал пальцами по гладкой поверхности белоснежной чашки. Кусал губы и выглядел крайне неуверенно, а потом вдруг резко повернулся к нему и, глубоко вдохнув, едва слышно выдавил:       — Как ты понял, что тебе нравятся парни?       Му Цин едва не поперхнулся чаем. Широко раскрыл глаза и уставился на него вопросительным взглядом.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, как ты понял? Как это вообще ощущается?       Его голос заметно дрожал, а Му Цин ничего не мог понять. Почему он спрашивает?       — Зачем тебе это?       — Интересно, — недовольно буркнул Фэн Синь и снова отвернулся, а его шея покрылась красными пятнами.       Му Цин не был из тех, кто питал ложные надежды. Он всегда смотрел на ситуацию трезво и прекрасно понимал, какие имеет шансы. За все эти годы он ни разу не задумывался о том, что у него с Фэн Синем может что-то быть. Ему нравились девушки — он точно знал. И проблем с ними у Фэн Синя не было: с той девчонкой из старшей школы он встречался до самого выпуска, встречался бы и дальше, если бы она не улетела учиться в Европу. Мысль о том, что ему могут нравиться и парни, ни разу не посещала его голову. Нет, он вовсе не списывал бисексуалов со счетов, просто сам Фэн Синь никогда не давал усомниться в своей гетеросексуальности. До сегодняшнего дня.       — А как ты понимаешь, что тебе нравится девушка? — Му Цин всё же решил ответить. — Это то же самое. Тебе просто нравится человек. Меня тянуло к парням точно так же, как тебя к девушкам. Иногда даже начинало стоять, но давай не будем об этом, — он усмехнулся, — переходный возраст та ещё хрень.       Фэн Синь не ответил. Лишь благодарно кивнул в ответ, по-прежнему на него не глядя.       — Если ты чувствуешь, что…       — Нет, — его резко оборвали, — даже не думай.       Му Цин и не думал обижаться на грубость. Кому, как не ему, знать, что для принятия такого требуется время? Вся твоя жизнь переворачивается с ног на голову, и ты понимаешь, что так, как прежде, больше не будет. Теперь ты один из тех, кого общество ненавидит.       Ему потребовалось много времени. Му Цин часто видел его отстранённым и задумчивым, но не лез с расспросами и советами. Через это нужно было пройти самому, здесь чужая помощь никак не поможет.       Сдался Фэн Синь летом. Опустился на скамейку в парке и, нервно заломив пальцы на правой руке, произнёс:       — Я думаю, мне нравятся не только девушки.       Его голос звучал тихо и неуверенно, а лицо горело красным цветом. Му Цин понимал его как никто другой: ему самому пришлось пройти через это. Поначалу всегда тяжело, ты много думаешь, много сомневаешься, надеешься, что всё-таки ошибся, но со временем привыкаешь. Принимаешь себя таким, какой ты есть. Начинаешь любить себя и ту любовь, с которой был рождён. Никто из них не был в этом виноват. Виноватым было лишь блядское общество, из-за которого они были вынуждены ненавидеть самих себя.       — Я рад, что ты сказал мне, — Му Цин погладил его по плечу, ободрительно улыбаясь. — Ты ведь понимаешь, что в этом нет ничего такого?       Фэн Синь отстранённо кивнул.       — Это не всё.       Внутри всё предательски сжалось. Руки начали мелко подрагивать, а губы поджались в волнении. Он и сам не понимал, почему начал нервничать, но его подсознание буквально вопило о том, что сейчас он услышит что-то важное. Хорошее или плохое — он не знал. Но заведомо готовился ко второму варианту.       Фэн Синь прочистил горло и бросил на него неуверенный взгляд.       — Я думаю, мне нравишься ты.       Сердце готово было разорваться. Му Цин чувствовал, как сильно оно колотится, но успокоиться не мог. Он смотрел на сидящего напротив друга стеклянным взглядом, не зная, что сказать. Он не верил. Он не верил в то, что такое вообще возможно, что его чувства, которые он бережно хранил в своём умирающем от боли сердце вот уже несколько лет, оказались взаимными. Хотелось ущипнуть себя, чтобы — как в нелепом фильме — убедиться, что он не спит, но он и так прекрасно знал, что выжидающе смотрящий на него Фэн Синь был настоящим. И его рука, неуверенно устроившаяся на подрагивающем колене. И поцелуй, который последовал за этим.       Му Цин чувствовал себя сорвавшимся с цепи псом. Крепко обхватил его за тёплую шею и целовал так, словно он сейчас исчезнет. Словно развеется по ветру и останется в его памяти лишь удушающими до слёз воспоминаниями.       Фэн Синь ухмылялся сквозь поцелуй и уверенной хваткой сжимал его бока. В этот момент Му Цин подумал о том, что опыта у него явно больше, но теперь осознание этого не давило на сердце глухой болью. Ему было всё равно. И будет всё равно до тех пор, пока эти руки будут трогать его. И только его.       Они с Фэн Синем прошли многое.       Скандалы, упрёки, громкие ссоры и даже расставание.       Вместе было хорошо. Хорошо и трудно одновременно.       Их старые привычки не менялись: они по-прежнему ворчали друг на друга, а иногда и срывались на несдержанные крики. Фэн Синь — потому что пытался достучаться, Му Цин — потому что был слишком независимым. Пару раз почти доходило до драк, но Фэн Синь лишь бросал на него нечитаемый взгляд и уходил куда-нибудь, чтобы успокоиться. Му Цин же оставался дома и в приступе злости колотил что-нибудь, что попадалось под руку. Иногда мог даже разбить посуду, а иногда — поехать к Цинсюаню и напиться.       Фэн Синь всегда извинялся первым. Обнимал со спины и, устраиваясь подбородком на плече, шептал на ухо одно-единственное «прости». Даже тогда, когда извиняться ему было не за что. Он знал, что Му Цин никогда не сделает это первым, а терять то хрупкое, но такое важное, что между ними было, ему не хотелось. У Фэн Синя тоже была своя гордость, но он готов был на неё наступать. Потому что ни одна гордость не могла сравниться со страхом оказаться без Му Цина. В пустой квартире, где не будет его сложенных аккуратной стопкой на столе эскизов, занимающих большую часть гардеробной тёмных вещей и стоящей на кухне нелепой чашки с серым медведем. Где не будет самого Му Цина.       Се Лянь говорил, что им стоит поговорить и что-то поменять, а они и сами прекрасно это понимали. Это не могло продолжаться бесконечно, рано или поздно их отношения не выдержат очередных наложенных ровной линией стежков и всё-таки разорвутся по швам, которые обратно сшивать слишком долго и муторно. А временами и вовсе бесполезно.       Они пытались. Пытались много и долго, но получалось плохо — разговоры не были их сильной стороной, и в большинстве случаев они заканчивали очередной перепалкой, расходясь по своим углам. Пока однажды шов не разошёлся.       Фэн Синь устало опустился на диван и сказал, что больше так не может. Он словно стучался в закрытые двери, которые для него так никогда и не приоткроются, — к ним нужен был ключ, который Му Цин и сам не мог найти. Он забыл его на морском дне вместе с жизнью, оставшейся за плечами, позволяя покрываться тягучим илом и ржавчиной.       Му Цин предложил разойтись. Фэн Синь не ожидал. Говоря это, он лишь надеялся на понимание, но Му Цин решил всё за них двоих: залил двери бетоном и оградил их забором с колючей проволокой.       Фэн Синь не понимал. Не понимал, как они пришли к такому концу. Они ведь оба друг друга любили, да и начиналось всё лучше, чем они могли себе представить, но в какой-то момент всё начало идти под откос. Му Цин был сложным, Фэн Синь — намного проще, но в тандеме с взрывным характером Му Цина он словно менял минус на плюс, становился ничем не лучше. А потом жалел, покрывая поцелуями бледные плечи.       Больше всего на свете он не любил срываться на Му Цине. Каждый раз он обещал себе, что больше не позволит своему взрывному темпераменту заразиться пылающим огнём, но всё равно проигрывал. Они будто играли на выживание, но в итоге оба неумолимо проигрывали, чувствуя, как что-то болезненно умирает внутри.       Привыкать жить друг без друга было сложно. Особенно когда у вас к тому же ещё и общие друзья, которые издали наблюдали за разворачивающейся у них на глазах драмой, не зная, как помочь. Они чувствовали себя зрителями в партере: что бы ты ни сделал, сценарий останется прежним, единственный выход — опустить занавес. И Му Цин это сделал. А потом жалел. Жалел, но не показывал — слишком гордый.       Дома без Фэн Синя было тошно. Никто не стучал ловкими пальцами по светящимся неоново-синим клавишам, никто не ругался матом, забывая вовремя выключить духовку, и никто молча не пристраивался сзади, обнимая, пока он бездумно водил стилусом по планшету, пытаясь найти вдохновение. Му Цину всегда казалось, что он был человеком не тактильным. Осознал обратное он только после ухода Фэн Синя. Невесомые объятия и поцелуи ему нравились, он фыркал лишь по старой привычке, не зная, как ещё реагировать на подобную нежность. С ним ведь никто нежным раньше не был.       Продержались они год — достаточно долго. Хуа Чэн ставил на три месяца, Се Лянь — на полгода, а Цинсюань и вовсе утверждал, что они сойдутся через пару недель. Когда по прошествии шести месяцев ничего не изменилось, они заметно напряглись. Ведь быть такого не могло, чтобы эти двое расстались навсегда и по-настоящему. Только не они.       А они тем временем пытались с другими. Вот только получалось плохо. Фэн Синь будто разучился любить кого-то другого, а Му Цин с ужасом для себя осознал, что его прошлые травмы никуда не делись. Близости с Фэн Синем он не боялся. Он знал, что тот думает о нём больше, чем о самом себе. Знал, что он никогда не сделает ему больно, никогда не заставит думать, что Му Цин для него всего лишь подстилка. С другими такого не было. Ни одно громкое признание, ни одно пылкое обещание не могло этого изменить. Его накрывало паникой, стоило кому-то до него дотронуться и зайти дальше поцелуев. После нескольких попыток он снова пошёл к психотерапевту — с этим нужно было что-то делать.       Сошлись они так же неожиданно, как и расстались. Увидев Му Цина спустя год, Фэн Синь по-настоящему понял, насколько ему было без него хреново. Пусть ворчит, пусть кричит, пусть отталкивает от себя извечной холодностью, но просто будет рядом. Он не смог удержаться. Взял его за руку и опустился лбом на костлявое плечо. А потом отодвинул ворот тёмной футболки и коснулся губами основания шеи. Потом выше. И ещё. И так до тех пор, пока его губы не оказались напротив подрагивающих губ Му Цина. Он боялся, что его оттолкнут, но Му Цин подался вперёд первым. Смял в руках рубашку на его груди и всхлипнул. А Фэн Синь почувствовал, как его собственные глаза наполняются влагой. Он редко плакал, но сейчас ему впервые в жизни хотелось по-настоящему разрыдаться.       Они с Фэн Синем прошли многое.       Детские обиды, подростковую несдержанность и взрослые проблемы.       В веренице прожитых дней их держало одно — они были друг у друга.       И будут.       Всегда.