Правильный

Жилин никуда не путешествует, только от дома до работы и обратно, не развивается. Новая информация связана исключительно с очередными грабежами, разбоями, убийствами. Его сон беспокойный, поверхностный, слишком чуткий. Он чувствует самого себя мертвым. Проживает каждый день в замкнутом круге — дом-работа-дом. Даже выходные не выводят его из этого кольца, он остаётся дома и разбирает бумаги, которые захватил с работы.

Он ведь пошёл в милицию, потому что чувствовал потребность в «правильности» того, что он делает, но 90-е превратили его работу в личный ад именно по причине этой правильности, которая теперь ничего общего с милицией не имела.

Жилин давно перестал видеть границы своих принципов, которые, по идее, должны были быть подкреплены доблестной службой, но в итоге только сильнее его запутали. Он перестал чувствовать, где притворяется «хорошим» милиционером.

Наблюдая за своими коллегами, легко вливающимися в преступный мир, покрывающими преступников за вторую зарплату на стороне, Жилин лишь тяжело вздыхает и отводит глаза. Он никогда не хотел быть частью такого, но и изменить ситуацию не представляется возможным — нет сил даже на то, чтобы вытащить из депрессии себя, какая речь может идти о вытаскивании из неё страны. В итоге он тоже постепенно превращается в типичного продажного милиционера. Как «правильно». Когда знакомый строитель в очередной раз отсиживает пятнашечку за незапертой дверью, полковнику кажется, будто это он находится в камере, а Игорь наоборот стоит по ту сторону, вольный идти на все четыре стороны. Катамаранов перебирает собственные пальцы рук, просунутых далеко вперёд через решетку так, что чумазая щека прижимается к прохладным прутьям камеры. Он поглядывает исподлобья, пытаясь поймать взгляд Жилина.

Когда-то они могли подолгу рассматривать друг друга, заново изучая и так знакомое лицо напротив. Сидеть в почти полной тишине, нарушая ее только периодическими глотками спиртного, когда Жилин ещё не стал настолько слаб здоровьем, что пришлось завязать. Держаться за руки, когда им этого хотелось и улыбаться, когда никак по-другому было не выразить симпатию. Тогда это не казалось им странным, тогда не было тех, кто сказал бы им, что это так. Однако школьные годы остались далеко позади, Жилин начал сомневаться в себе, увлёкся поиском той самой «правильности» и оставил общение с лучшим другом. Он не знал, что тогда делал Катамаранов, не интересовался. Впервые с того времени ещё подполковник Жилин заметил знакомое лицо среди сползающих по стене, только что приведённых в участок алкашей. — Что же с тобой стало, мой хороший? — тогда спросил Жилин. Катамаранов только зыркнул на него своими бешеными глазами и снова отвернулся, вытирая грязный нос ещё более чумазой рукой. Жилин решил, что Игорь не узнал его, но это было не так. Катамаранов обладал чрезвычайно развитым умом и прекрасной памятью. Учился он плохо, только потому что отсутствовал в классе большую часть времени по причине 40-минутного перекура в туалете, либо распивая банку пива в том же школьном дворе. Игорь же сразу узнал его тогда, только вот говорить с Жилиным не хотелось, даже смотреть было тошно. На душе такой же свежей раной лежала их прерванная дружба, будто они ещё вчера сидели плечом к плечу на покосившемся от зыбкой почвы дереве и пили непонятно где добытое Катамарановым Крымское вино.

Полковник наконец поднимает уставшие глаза от раскрытого на столе дела. Он ловит себя на мысли, что периодически наблюдает за Игорем как за диким зверем. Это не похоже на поход в зоопарк – с животными в клетках Жилин больше ассоциирует себя. Игорю же наплевать на окружающий его хаос. Он сам как необузданный ураган, на пути которого чревато оказаться, но то, с каким спокойствием он сейчас сидит совсем рядом, заставляет задуматься, от чего он не проламывает собственными плечами стену, уносясь на пошатывающихся ногах в неизвестном направлении. Жилин хочет попасть в самый эпицентр, чтобы его продуло до костей, выветрив все фальшивое. Интересно, сколько тогда останется от него самого? Не важно, все лучше, чем продолжать проживать, хотя скорее умирать, наблюдая, как собственное существование растворяется в депрессивной действительности. — Ты п-прости, что… Что не ответил тогда, — говорит Игорь, продолжая держаться своим бесовским взглядом за все ещё смотрящего на него полковника, — В-ведь узнал тебя… конечно же. Я обиделся. За то, что т-ты бросил меня. П-поэтому и не говорил. — Уже с десяток лет прошло, голубчик, — пораженно отвечает Жилин. Катамаранов слегка улыбается, ему всегда нравилось, какие слова друг использует в обращении. Жилин поднимается из-за стола, обходит его, останавливаясь напротив камеры, смотрит в чужие глаза. Они заметно потемнели с последнего раза, когда Жилин смотрел в них. Или же это темнота помещения так сказывается. Игорь вытягивает левую ладонь чуть дальше вперёд, будто здороваясь. Не та рука — улыбается про себя Жилин, но все же протягивает свою руку в ответ. Пальцы тут же пачкаются в мазуте, но рука у Игоря приятно тёплая, твёрдая, держит крепко, сжимает очень знакомо, отпускать совсем не хочется. — Игорь, хороший мой, — Жилин собирается сказать что-то умное, но замирает с открытым ртом, наблюдая, как вторая грязная рука накрывает его собственную. — Мить, — дар речи окончательно покидает полковника, когда он слышит своё настоящее имя, то, которым его звали, когда он ещё был счастлив, — Что с-случилось? Жилин знает, что Игорь спрашивает про школу. Прекрасно видит это непонимание в протрезвевших глазах между решетками. Игорь, вроде и простил его, но не до конца понимает. — Это было неправильно. — удивительно через силу выдавливает Жилин, — Я хотел делать правильные вещи, поэтому решил… — недоговаривает «бросить», потому что до сих пор не может сказать это Игорю. Никогда не сможет. — Ты выглядел счастливее, когда делал «неправильные» вещи. — неожиданно резко отвечает Катамаранов, но руки не отпускает, лишь сильнее сжимает, причиняя малозаметную боль. Это действительно было так, думает Жилин. Было гораздо проще прогуливать уроки, чем слушать учителей, затягиваться первой сигаретой из рук Игоря, слушать его смех, пока пытаешься откашляться от едкого дыма. Внезапно возникает желание влить в себя литр скипидара и умчаться в ближайший подвал, умереть там от алкогольной передозировки, но зато счастливым. — Может д-домой п-поедешь? Засыпаешь н-на н-ногах… — голос Игоря отвлекает от короткой дремоты. Полковник пару раз моргает, смотрит на их все ещё сцепленные руки. — Не хочу домой. Там же… Моя жизнь. — отвечает Жилин. Игорь коротко кивает, как будто понимает, о чем тот говорит. Отпускает чужую руку, от чего полковник разочарованно выдыхает, но не успевает отойти, потому что Игорь уже стоит по эту сторону решётки и снова протягивает ему руку, теперь правую. — Ты мне нужен все ещё. П-переживаю я за тебя. — дёргано пожимает плечами Игорь, — Где с-спать будешь? — Я согласен спать на трубах в твоём подвале, — убито отвечает полковник, снова берясь за протянутую руку. — Нее… — тянет строитель, — Ты ж у меня весь такой п-правильный, подвал тебе не п-подходит. — В комнате у дежурного есть раскладушка… — начинает Жилин. Игорь резко отпускает руку, направляясь к выходу, но полковник ловит его за локоть около стола. — Куда ты? — Так р-раскладушку з-заберу… у д-дежурного этого. — Не нужно, голубчик, — почти улыбается Жилин, — Сейчас, подожди тут. Он оставляет Игоря одного в своём кабинете, надеясь и молясь всем своим атеистическим богам, чтобы все стены помещения остались целы. Дежурит сегодня молодой парень, который почти сразу соглашается пойти домой, когда Жилин сообщает ему, что сам останется на всю ночь дописывать отчеты и присмотрит за участком. Все-таки приятно иногда иметь высокое положение. Раскладушка совсем маленькая, скрипучая, но хоть мягкая. Жилин, сидя на ней дожидается, пока входная дверь закроется с характерным лязгом и зовёт Игоря. Так по-детски — выглядывая из-за угла, Игорь бесшумно появляется из темноты коридора, осматривается. — Не волнуйся, я его прогнал. Катамаранов по-дьявольски улыбается, садится рядом, явно довольный. — До восьми утра здесь никого не будет. — заканчивает Жилин. Они сидят так ещё несколько минут. За это время пальцы снова оказываются между грязных рук Игоря. Полковника опять клонит в сон, то ли от методичного тиканья пластиковых часов, то ли от тёплого плеча, на котором он обнаруживает свою упавшую голову. — Ложись, я на п-полу п-посплю, — говорит Игорь, поднимаясь с насиженного тёплого места. — Ты чего, мой хороший… — сонно хмурится Жилин, — на полу-то холодно спать. Катамаранову не нужно повторять дважды. Он уже устраивается на краешке раскладушки, оставляя побольше места около стены. — Давай, л-ложись, Мить, — Игорь тянет его вниз, укладывает упавшую с чужой головы фуражку рядом со своей каской на потрепанный стул дежурного. Прочная ткань пиджака с нашивками неудобно упирается в шею, и Жилин выпутывается из него, отдавая вещь Игорю. Тот заботливо вешает пиджак на спинку стула, расправляет рукава. Ему нравится форма Жилина. — Игорь, — еле слышно, сквозь подступающую дрему зовёт Жилин, — Ты прости меня… Пожалуйста. Полковник чувствует, как за его спиной смыкаются чужие руки, протиснувшись по бокам и явно измазав рубашку мазутом. Под подбородком щекотят непослушные чёрные волосы. Тело моментально напрягается от непривычных ощущений. Когда кто-то последний раз обнимал его вот так? Наверное, тот же Игорь, лет двадцать назад. — Ты г-главное б-больше меня не оставляй, л-ладно? — спрашивает Катамаранов, выдыхая куда-то в грудь, — И ты самый п-правильный, Мить. Жилин кивает, обхватывая чужие костлявые плечи, окончательно хороня эту рубашку. Расслабляется, привыкая к рукам вокруг себя, целует Игоря в пушистую макушку. Наблюдает, как тот выворачивается в его руках, целует в ответ везде, куда может дотянуться, улыбается, снова укладывается, утыкаясь носом в шею полковника. Игорь не спит. Слушает, как ровно дышит заснувший милиционер в его объятьях. Он разбудит его утром, минут за десять до прихода коллег. Жилин дождётся первого пришедшего, вручит ему ключи от участка и возьмёт отгул, точнее даст его себе сам. Они поедут на дачу, ту, которая якобы не Жилина, подальше от города, подальше от душного притворства «правильными».