Изменник

Чеканящий шаг раздается гулким эхом по коридорам подземелья, и Эрвин приподнимается, гремя кандалами. Кто бы там ни был — он встретит визитера, стоя на ногах. — Вы свободны, — слышит он до боли знакомый голос. — Но указ короля был… — робко протестует один из стражников. — Я — твой начальник, так что вон отсюда! Лязг замка и скрип решетки царапает по нервам, привыкнуть к этому звуку невозможно. Эрвин поднимает глаза, уже зная, кого увидит на пороге своей темницы. — Найл. Командир королевской полиции останавливается в паре метров, насколько позволяет пространство, приваливается к стене и усмехается жестко: — Они хотели, чтобы я допросил тебя. Думают, у меня больше шансов – кадетка, общее прошлое… Идиоты. Знай они тебя хоть в половину моего, поняли бы, что все это бесполезно — тебя хоть по куску разрежь, никогда не выдашь своих тайн. Я даже спрашивать не стану, что еще вы знаете и где прячутся остатки твоего отряда, все равно не скажешь. — Не скажу, — соглашается Эрвин, — Так зачем ты здесь? — Я… — начинает Найл, впившись колючим взглядом в лицо бывшего друга, — Я... хотел тебя увидеть. Один на один. В последний раз. Эрвин не отводит глаз, и происходит что-то странное: в два шага Найл преодолевает расстояние между ними и утыкается головой ему в ключицу, жадно тянет носом: хозяйственное мыло, парафин, книжная пыль и зверино-терпкий мускусный запах мужчины, что скручивает внутренности в тугую пружину. Найл стоит, боясь пошевелиться, чувствуя, как гулко бьется чужое сердце, чуть поднимает голову, царапая шею колючей щекой и шипит на ухо: — Я ведь тебя предупреждал… — выдыхает, обдавая жаром, — А к черту! Все равно тебя завтра повесят за измену. Не размыкая этих полуобъятий, тянется за поцелуем, шепчет в безответные губы: — Почему? Почему-почему-почему? Эрвин не отстраняется, стоит безучастно, не останавливает, только смотрит. Но когда руки Найла притягивают требовательнее, а поцелуи становятся жестче — просто отворачивается, роняя тихое: — У тебя есть жена. Ты ее любишь, и она любит тебя. Найл шарахается, словно ему отвесили оплеуху, смотрит испуганно и обнимает себя точно ребенок, а потом внезапно начинает смеяться, неестественно, вымученно, как-то жутко дергая только одной стороной лица. — Да что ты об этом знаешь? Что ты вообще о нас знаешь? — Твоя любовь к ней оказалась сильнее мечты. Ты ведь хотел пойти со мной в разведку. Разве нет? Найл оседает на пол, смотрит на командора снизу вверх, внезапно смех замирает, и он глухо говорит: — Разведка была твоей мечтой. А я… я просто хотел быть рядом. Лицо Эрвина — нечитаемая маска без единой эмоции, но он готов выслушать и слушать. — Неужели ты так и не понял за все эти годы? Неужели все то, что было между нами в кадетке, ты забыл, вытравил из памяти, словно это было не с нами? — Мы были подростками. Это другое. Теперь у тебя есть семья. Долг. — Какой же ты идиот! Когда ты, наконец, поймешь, что не всем в мире нужно то же, что и тебе? Какие они все идиоты! Послали меня, чтобы выбить из тебя покаяние, а на деле — ты будешь слушать мою исповедь. Я был сегодня на ратушной площади: помост почти готов, тебе осталось недолго. Весь город трубит о том, что разведка оказалась разбойничьей бандой, а их предводитель — изменником, посягнувшим на благо человечества. — Найл, я… — Молчи. Молчи и слушай. Ты помнишь, наш первый раз? Когда на учениях я не смог удержать равновесие на том чертовом бревне и в полной экипировке рухнул в воду? Я прокручивал этот день в голове десятки, сотни раз. Что было бы, хвати у меня мозгов выбросить на берег крюк УПМ? Что если бы мне на помощь бросился кто-то другой? Что если бы меня вовсе не стал никто спасать и сраная катушка утянула бы меня на дно? Все лучше, чем ты. Чем та ночь в палатке — один на один с тобой. — Я не жалею, что спас тебя тогда. И не жалею о том, что было после. — Тогда какого черта, ты сейчас делаешь вид, будто этого не было? Словно не ты предложил тогда оставить вещи сушиться у костра и спать под одним одеялом? — Найл роняет голову на руки и продолжает совсем тихо, куда-то в пол, — Словно не ты это начал, не твоя рука скользнула в ту ночь по моему телу, не ты научил любить, чувствовать, жить, хотеть... — Это была наша юность, горячечная, полная сумасбродств, я никогда не жалел о том времени, но оно прошло. У тебя появилась Мари… — Нет, — почти вскрик, — Это у тебя появилась Мари! Ты правда так и не понял? За все эти годы до тебя так и не дошло? Твои огромные умные мозги, которые придумывают сотни многоходовок, сложные стратегии, поглощают тысячи книг, так и не разобрались, в чем же было дело? Эрвин смотрит на Найла внимательно и виновато: — Я никогда не был силен в любовных делах. И никому не давал обещаний. — Ну, разумеется! Мы оба были всего лишь мелким эпизодом твоей жизни, помехой грандиозным планам… Так вот знай, Мари тебя любила, — сквозь судорожный вздох, — Любила и любит до сих пор. А я… я просто не мог отдать тебя ей. — Я всегда говорил прямо о своих мечтах и желаниях. И никогда не стал бы делать иной выбор, я был счастлив за вас — у вас прекрасная семья, дети. Одумайся, Найл, о чем ты говоришь! Она выбрала тебя. — Да ты хоть знаешь, каково это — всю жизнь быть твоей блеклой тенью? Любить тебя, поклоняться тебе и чувствовать, как тебя предают снова, снова и снова? Просто потому, что ты ничего не обещал. Потому что ты просто не чувствовал того, что чувствовал я. Я тянулся за тобой — если бы не ты, я никогда не стал бы одним из лучших кадетов и никогда бы не попал в королевскую полицию. Я никогда не дослужился бы до командующего. Твои амбиции толкали меня вперед. Мне казалось, что вот еще чуть-чуть и ты меня заметишь, посмотришь как на равного. Назло тебе я не пошел в разведку, назло тебе женился на Мари, даже зная, что она всю жизнь будет любить только тебя. И посмотри-ка куда нас это привело? Ты — предатель человечества, осужденный за измену, не нужный никому, даже горстке своего отряда. Они ведь так и не предприняли попытки тебя вытащить, верно? А я — предводитель самого элитного войска в королевстве, с красавицей женой и милыми дочурками. Но почему я снова чувствую себя проигравшим? — Потому что в мире есть вещи намного важнее… — Я не хочу больше слушать высокопарной чуши о долге, верности и чести, — бормочет Найл, поднимаясь и подходя ближе, — Это твоя последняя ночь на этом свете, и я хочу провести её с тобой, как прежде. Чтобы ты снова смотрел на меня так, словно я что-то значу для тебя, так, будто я не просто фигура на шахматной доске твоей жизни, которой можно пожертвовать, разыграв очередной гамбит. — Найл, не надо, — предостерегает его Эрвин, делая шаг назад и упираясь спиной в стену. — Пожалуйста, — в голосе почти мольба, когда руки торопливо дергают рубашку из брюк, сражаются с пряжкой ремня и тянут вниз, — Ты ведь любил это. Любил больше всего остального… Помнишь заброшенный сарай за полигоном, провонявший мазутом... наше место встреч, где ты отдавался мне с неменьшей страстью, чем я? Прикованный за единственную руку, командор не может больше сопротивляться, загнанный в угол, сдается и, запрокинув голову, смотрит куда-то в потолок. Короткие ногти царапают бедра, зло, нетерпеливо, Найл опускается на колени и берет жадно, жарко, опаляя горячим дыханием, старается изо всех сил, но… не происходит ничего. Член Эрвина такой же безучастный, как и он сам — куском теплой плоти лежит во рту, перекатывается на языке, но даже не думает предавать хозяина. Чем больше усилий прикладывает Найл, тем больше его это все начинает бесить, и собственное возбуждение сходит на нет, уступая ледяной ярости. — Ты… — смотрит снизу вверх, утираясь ладонью, — Ты отказал мне даже в этом. — Я говорил тебе, не стоило… Найл резко встает, приводит Эрвина в порядок — в конце концов, для закованного в кандалы калеки, одеться — та еще задача, а оставлять его в таком виде — создавать проблемы самому себе. — Все дело в этом шустром коротышке? Теперь он греет тебя ночами? — злобно шипит Найл Эрвину в лицо. Он ждет оправданий, отрицаний, чего угодно, но тот смотрит на него с невыносимой жалостью и говорит лишь: — Я повторюсь, в мире есть вещи намного важнее… — Хватит! — кричит Найл и бьет со всей силы, со всей злости и обиды, что копилась в нем годами. Эрвин стукается головой о каменную кладку и неловко оседает на пол, но Док и не думает останавливаться. Он только начал. Ярость бурлит в нем, изливаясь потоками брани и тяжелыми ударами солдатских сапогов. А потом наваливается усталость, тяжелая, мучительная, такая, что завтра будет отзываться болью в мышцах, но, что еще страшнее — в душе. Найл сидит, забившись в угол темницы, глядит, как раскрасил своего пленника. Ни у кого завтра не будет сомнений, что Найл Док и вправду пытался выбить для короля полезные сведения, пытался, как мог. Он хочет разобраться в своих чувствах: кто сейчас перед ним? Его друг детства? Враг? Пренебрегший им любовник? Изменник короны? Все едино. Эрвин Смит, к которому его непреодолимо тянуло всю жизнь, человек, который вынуждал его раз за разом изменять своим желаниям, делать неправильные выборы, которые неправильными были лишь потому, что делал он их назло. Найлу казалось, что он мстил Эрвину, и только сейчас понял, что мстил самому себе. Найл думает о том, что рад тому, что Эрвина завтра повесят. Он надеется, что смерть выдернет эту саднящую, гноящуюся занозу из его сердца. Да, останется рана, шрам, который никогда не даст ему забыть, но не будет больше этой агонизирующей боли, что отравляла каждую минуту его существования. — В мире есть вещи намного важнее… — едва слышно шепчет Эрвин разбитыми губами. Да, наверное, в жизни командора Смита такие вещи есть, но в жизни Найла Дока единственно важным был белокурый пацан из кадетки, так неосторожно пробудившим в нем это странное чувство, которое стало компасом и путеводной звездой, определявшее каждое решение в его жизни.