Судьбоносный вечер

Народ по-прежнему прибывал, и в просторном помещении, где уже не один год проводились бои, постепенно становилось тесно. Кто-то занимал места, что называется, в первых рядах, хотя на самом деле и в помине не существовало каких-либо определенных секторов или участков, кто-то, наоборот, старался подняться на небольшое возвышение у стены и, опершись ладонями на деревянные жерди перил, предпочитал наблюдать за происходящим на прямоугольной арене оттуда. Впрочем, арены тоже как таковой не было — никто не позаботился отгородить ее от толпы зрителей, и потому нередко кто-нибудь из неудавшихся вояк падал всем своим весом под ноги окружающим или же оба противника, сцепившись и осыпая друг друга ударами, насколько то позволяла сомкнутая хватка, катились к ним и, помимо ссадин и синяков, следов недавнего соприкосновения с жестоким и совершенно равнодушным к их судьбам металлом кастетов, зарабатывали пинки и тычки, после чего их грубо растаскивали, разводили в разные концы площадки, и поединок начинался снова… За мутными оконными стеклами багряной полосой догорал закат, особенно яркий и заметный на небосводе из-за отсутствия облаков. И, провожая его отчасти печальным взглядом, молодая девушка, устроившаяся в углу, между невысоким солидным господином в круглых очках и работягой, чья одежда посерела от пыли, поймала себя на мысли о том, что совсем скоро этот вечер переймет у него краски и тоже наполнится кровью, вспышками света и боли. Она невольно поежилась и неуютно повела плечами, но с места все-таки не сдвинулась, радуясь, мол, ни единому из присутствующих здесь не имелось до нее ровным счетом никакого дела. Они явились поглазеть на драку, покричать, раздирая горло и поддерживая тем самым своего фаворита, отвести душу, пускай подобным, зверским образом, и внести в жизнь нечто выдающееся на фоне тяжелого дневного труда, бедности и вечной череды невзгод. А зачем пришла сюда она? Не найдя ответа на данный вопрос, она посторонилась, пропустив мужчину в темно-коричневом кепи и таком же пиджаке, из-под которого неряшливо торчал воротник рубашки. Судя по его едва ли не приятельскому обращению к некоторым встречным и их ответным улыбкам, он давным-давно сделался тут своим, к тому же об этом свидетельствовала скорость, с коей его карманы набивались приятно поскрипывавшими купюрами, а на черной доске с меловыми разводами, разделенной на два соответствующих столбика, возникали фамилии новых игроков, решившихся поставить на кого-то из сегодняшних соперников. Их имена гуляли по толпе, переходили из уст в уста, звучали прогнозы, воспоминания о прошлых боях, когда так или иначе проявлял себя один из них, и молва не иссякала. Их ждали с возрастающим нетерпением, и, стоило им наконец по очереди шагнуть в участок, попадавший во всеобщее поле зрения, как живая масса инстинктивно сдвинулась вперед: оказавшиеся в задних рядах напирали и вытягивали шеи, а те, кто подвергнулся их давлению, недовольно роптали и громогласно, хотя и тщетно призывали к порядку. Осторожно, стараясь никого не задеть и вместе с тем оказаться поближе к эпицентру событий, Катрин скользнула в оставшееся незанятым пространство, преодолев несколько препятствий в виде чьих-то отставленных локтей и преграждавших дорогу спин. Теперь силуэты прямо перед ней немного расступались, и взор глубоких глаз остановился на двух новых действующих лицах, вышедшим к ним под аккомпанемент приветственных криков. Не присматриваясь, можно было сказать, что они вполне походили друг на друга, облаченные в серые брюки и свободные светлые рубахи с закатанными для удобства рукавами и широкими воротами, на которых виднелись темные пятна, оставшиеся от пыли и въевшейся крови, пролитой в предшествовавших данному поединках, однако первый немного выигрывал в росте, да и плечи у него виделись шире. Очутившись под прицелом десятков взглядов, он легко махнул рукой, и вокруг вновь зазвучали возгласы — народ неистово жаждал захватывающего зрелища и эмоций и оттого встречал их, словно героев. Когда противники обменялись сухими кивками, к ним грациозной походкой вышла незнакомка, чье присутствие девушка отметила почти сразу. Белоснежная улыбка, буквально сиявшая у нее на лице, кожа на котором казалась темно-матовой, цепляла своей экзотикой, и все же в сглаженных чертах имелось необъяснимое очарование — пожалуй, ее легко удавалось назвать красивой. Одетая гораздо богаче, в черном платье и с пышным веером, собранным из длинных перьев, она занимала здесь далеко не последнее место, то ли будучи знатным покровителем, неизменно имевшимся у таких мест, куда в ночной час могла нагрянуть полиция, то ли просто принадлежа к числу уважаемых завсегдатаев. По крайней мере, честь вынести мужчинам деревянный футляр с оружием досталась именно ей. И тут второй боец, ранее обделенный вниманием затаившей дыхание зрительницы, воспользовавшись ситуацией, заставил всех здорово развеселиться. Покачивая и будто бы взвешивая на ладони кастет, он поднял глаза на оппонента и подмигнул. — Побей его! — воскликнул вдруг кто-то рядом с ней, присоединяя свой гулкий бас к сотне иных голосов. — Побей! Встряхни хорошенько, Рихард! «Рихард», — задумчиво повторила про себя она, словно пробуя новое имя на вкус, а затем опять обратила взгляд к арене. Тот, к кому в данный момент устремлялись ее мысли, отступил в свой конец и склонил голову сначала направо, потом налево, разминая шею, встряхнулся и провел пятерней по взъерошенным волосам. В его чертах не замечалось ни страха, ни какого-либо иного проявления эмоций, в частности негативных. Он точно собирался для обыденного или даже наскучившего ему занятия, хотя… Вероятно, через месяц или два привыкаешь к схваткам настолько, что уже не в состоянии протянуть и недели без всплеска адреналина, оваций и ощущения теплоты и солоноватого привкуса крови — не имеет значения, своей или чужой, — пробуждавшей бы внутри звериную натуру, готовую, как и много тысяч лет назад, ожесточенно драться, наносить сопернику увечья и, цепляясь за сладость кратких мгновений триумфа, снова и снова доказывать свое превосходство. Да и все они не умели жить по-другому, включая и бойцов, и зрителей. И будто в подтверждение тому, последние продолжали бесноваться, подталкивать и подзуживать противников к совершению первого шага, отпускали язвительные замечания и шутки и в целом находили в улетавших в небытие минутах необъяснимое упоение… А потом и эйфорию — когда бой наконец завязался. Передвигаясь по неочерченной, видимой лишь им двоим окружности, мужчины периодически делали резкие, но не нацеленные на то, чтобы задеть или ранить, выпады, проверяя реакцию друг друга и слегка поддразнивая, оценивая физическую подготовку и стараясь оказаться вне поля зрения, сбоку или сзади, дабы нанести положивший бы начало удар. Тот, что был выше — Катрин услышала краем уха, как кто-то назвал его Тиллем, — вскоре, не то устав от пустых перемещений, не то осознавая, мол, кому-то все же придется прекратить затянувшееся бездействие, устремился вперед, однако его противник увернулся, отступив влево — причем достаточно ловко для обычного человека, непременно растерявшегося бы, надвигайся на него такая гора, — после чего пригнулся, и увесистый кулак, увенчанный тяжелой металлической пластиной, по инерции пролетел над его головой, а вот вовремя остановиться не сумел, чем он и воспользовался, с размаху приложив Тилля по скуле рискованным ударом, шедшим под самой его рукой. Тот отшатнулся, удерживая равновесие, и на коже ярким пятном расцвела широкая ссадина. Людское сборище всколыхнулось. Раздались одобрительные крики и, наоборот, пренебрежительный свист. А девушка поняла, что Рихард, пускай ему и не удастся придавить своим весом или таким образом сбить с ног, берет ловкостью и изворотливостью. Она слышала, мол, подобные ему способны достаточно долго заставлять врага кружить и следовать за ними, избегая попыток нанести им повреждение, и постепенно истощать его силы… Впрочем, в следующее мгновение удача оставила его, и, когда массивный кастет соприкоснулся с его челюстью, а голова инстинктивно запрокинулась назад, он едва не упал, но каким-то образом сохранил заветный баланс, причем она, почувствовав на похолодевшей спине торопливый бег мурашек, неожиданно засомневалась, так уж не стали бы тут бить лежачего… Отойдя на безопасное расстояние, он хмуро сплюнул на пол выступившую кровь и устремил взор на Тилля. Темные брови сошлись у переносицы, и толпа затаила дыхание. Соперники опробовали друг друга. Монета была разменяна, и теперь их поджидало нечто по-настоящему жестокое. Две фигуры больше не «танцевали» по кругу. Они атаковали, налетая, словно хищные птицы, на удивление быстро, и порой взгляд не успевал фиксировать молниеносные рывки, за коими неизменно следовали новые возгласы и новые раны. Перемещаясь на полусогнутых ногах, Рихард встречал обращенные к нему удары ловко, и потому половина до него попросту не долетала, хотя и совершить ответные у него выходило не лучше. Раз или два он был очень близок к заветной цели, опять подныривая под руками оппонента, однако тот, наученный горьким опытом, возвращался в прежнее положение и отбивался, то наступая на него, то отдаляясь для очередного замаха. Через минуту он полностью перенял инициативу и отогнал его к самому краю площадки, туда, где отступать стало некуда, а когда тот обернулся, боясь споткнуться о чьи-то ноги, сделать неверный шаг, и на миг утратил контроль над происходящим, резко подался вперед, и кастет вспорол кожу у брови, отчего капля за каплей, по лицу заструились тонкие алые ручейки, скользя по веку и мешая видеть. Катрин сдавленно охнула и в невольном порыве прикрыла рот ладонью. Мужчина осел на пол, и некто среди зрителей, решив, что итог сражения заведомо предрешен, громко выкрикнул имя победителя, услышав что Тилль усмехнулся, посмотрел на своего противника с неким пренебрежением… и опустил левую руку, которой принимал его удары. Спустя мгновение люди в помещении загомонили вновь, только кто-то на сей раз удивленно, кто-то расстроенно, а кто-то в гневе. Впрочем, повлиять на ситуацию они были не в силах, в то время как Фортуна неожиданно приобрела нового фаворита. Все случилось почти моментально. Рихард, сгруппировавшись и сжавшись на корточках, будто пружина, разогнулся в полный рост, и его кулак с блеснувшими металлическими отсветами костяшками ударил врага в незащищенную грудь, да так, что оттуда с шумом вышел набранный в легкие воздух. Тилль, шатаясь, отстранился, и в стремлении за что-либо ухватиться его пальцы сомкнулись на пустоте. Между тем его соперник с поразительной для человека, совсем недавно получившего по голове, ловкостью опять согнулся и, идя на таран, в пару шагов припер его к стене, миновав с ним всю небольшую арену и продолжая осыпать ударами. Ладони девушки судорожно сжались, сминая подол серого платья. Она буквально впилась взором в сцепившиеся фигуры. Вокруг раздавались оглушающие вопли, какой-то незнакомец задел ее локтем, вскидывая вверх конечность в знак одобрения, и за этим шумом крохи здравого смысла медленно угасали. Хотелось отвернуться, прикрыть глаза, дабы не видеть того, что творилось прямо перед ней, но вместо этого взгляд жадно впитывал малейшие детали, еще раз доказывая, сколь жалкая грань отделяет человеческое сознание от натуры дикого, необузданного животного… По окончании схватки она чувствовала себя оглушенной и разбитой, словно бы организаторы боев выставили ее саму против чемпиона. Победитель между тем одаривал широкой улыбкой собравшихся и слегка морщился, когда глаз в очередной раз омывала теплая струя. Те, кто поставил на его успех, пересчитывали выигранные купюры, и, наверное, находились на пике блаженства. А она просто стояла и смотрела, то ли неспособная отойти от увиденного, то ли прикованная к месту совершенно иной силой. Ее взор по-прежнему не отводился от лица Рихарда, и оно, наполненное торжеством и ликованием, вдруг стало для нее единственным достойным внимания… Почему-то внутри появилось желание приблизиться к нему, мягким движением вытереть кровь, осторожно прикоснуться и разделить с ним эту радость, какой бы ценой она ему ни досталась… Хотя, разумеется, это безумие. Ее, как девушки, тут вообще не должно было присутствовать, ибо подобные зрелища отнюдь не созданы для впечатлительных особ и их ранимых сердец, и все же обосновавшееся в ее душе и ранее неизвестное ощущение заставило ее замереть, когда она, уже покинув помещение наравне с другими зрителями, нерешительно остановилась рядом с облупившейся деревянной дверью, которая могла вести наружу исключительно из тех крохотных каморок, откуда появились мужчины перед началом их безжалостного состязания. Она стояла одна среди пустой улицы, проклиная себя на чем свет держится, но не решаясь идти ни вперед, ни назад. Странный мужчина, от которого веяло силой и опасностью, не покидал ее головы и словно бы сам заставлял подождать еще минуту, две… в тщетных раздумьях, что сказать ему, когда он выйдет из здания, и притом не выставить себя продажной и распутной девицей, коими полнились кварталы с наступлением сумерек. Стоило же ему наконец толкнуть дверь, перешагнуть порог — сколько времени длилось ее оцепенение: полчаса, час? — подставить свое лицо дуновениям легкого ветерка и, достав из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет и спички, с удовольствием затянуться, как все в ее сознании перемешалось, и, почти не владея собственным языком не то от робости, не то от подкатившего к горлу неудобным комком страха, она выдавила из себя всего лишь: — Вы очень смело дрались сегодня, Герр… — он удивленно обернулся к ней, окинул изучающим взглядом и только потом, отведя ото рта руку с зажатой между указательным и средним пальцами свернутой и тлевшей бумажной трубочкой, ответил негромко: — Благодарю. Сейчас, в лучах угасающего фонаря, не шедшего в сравнение даже с тем тусклым освещением, что царило в недавно покинутом ими обоими месте, ей удалось рассмотреть его как следует, тем более он взирал прямо на нее, а не кружил, торопливо перескакивая с места на место и уворачиваясь от направленных на него ударов. У него оказалось выразительное лицо с очерченными скулами, по которому с трудом угадывался возраст, и большие, подвижные и живые глаза, в обрамлении встрепанных темных волос будто бы сиявшие каким-то глубоким, пронизывающим огнем. Рана над бровью была обработана и превратилась в длинную багровую царапину, немного поблескивавшую, когда он поворачивал голову, а на скуле медленно расцветал синяк… Однако общего обаяния он не утратил, и его голос, стоило ему заговорить вновь — так непринужденно, точно бы и не устанавливалось между ними неловкой и продолжительной паузы — прозвучал мягко и чуть хрипло: — Фрау не должна гулять без кого-либо в столь позднее время. Позволите проводить? — Она быстро и в какой-то мере неосознанно кивнула. А он лишь повел плечами и, приблизившись к ней настолько, что она могла чувствовать запах дыма, исходивший от его сигареты, неторопливо двинулся рядом, по-прежнему не нарушая молчания и подстраиваясь под ее шаг. — Вы уже давно принимаете участие в… подобных мероприятиях? — спросила она и, закусив губу, обругала себя. Первой причиной служил тот факт, мол, путеводные ниточки мыслей постоянно ускользали от нее, и, ощущая себя некомфортно в нарушаемой только их движениями тишине, она не нашла ничего лучше, кроме как вновь вернуться к теме поединка. А второй… Пожалуй, неудавшаяся попытка подобрать нужное слово и то, как язык не повернулся произнести жестокость. Вот и ее собеседник отметил прозвучавшую достаточно четко заминку, дернув уголком рта и тихо хмыкнув: — Это мой заработок, а сколько месяцев, я вам сказать не могу, — он опять вдохнул горьковатый воздух и, выпустив его белевшую в темноте струйку в противоположную от нее сторону, вдруг резко обернулся к ней, заставив потупиться и смутиться и открыто окинув оценивающим взором. А она-то выбирала минуты, когда он отворачивался, дабы украдкой изучать его черты… Эх, какой бы оказалась реакция ее набожной матушки, узнай она, где и с кем шатается в ночные часы ее непутевая дочь. — Ваш противник… — Тилль, — Рихард усмехнулся, не дав ей договорить, что, впрочем, ничуть ее не обидело, а, наоборот, избавило от надобности продолжать тираду и от заодно возможности допустить новые постыдные ошибки. — Он славный малый и достаточно честен по нынешним меркам, но, признаюсь, я не рискнул бы встретиться с ним в тот день, когда тело подведет меня. Ведь он становится крайне опасным, если ему в руки попадает подобная вещица, — и в ореоле фонаря, который они миновали, остро и отчасти враждебно сверкнул извлеченный им откуда-то из складок одежды металл. Его вид побудил ее вздрогнуть, особенно стоило ей понять, что именно этот кастет использовался на деле менее часа назад, врезаясь в податливую плоть и причиняя ее обладателю страдания и боль, однако в конечном итоге любопытство все-таки пересилило, и она попросила несмело: — Разрешите мне подержать?.. Ее собеседник выглядел слегка изумленным, но вскоре по его лицу растеклось былое выражение удовлетворения. — И ты не побежишь звать на помощь? — приятный голос прозвучал с ноткой ехидства. — Не примешься вопить и даже не шарахнешься от меня? — Оставшаяся без повреждений бровь приподнялась, и только тут до Катрин начало доходить, что именно с ней был способен сделать находившийся перед ней человек. — Нет… — во рту почти сразу пересохло, и язык стал ворочался медленно, словно бы нехотя. Она мысленно отметила, что их разделяет всего пара шагов, преодолеть которую он сумеет без труда… Да и что ей удастся предпринять против крепкого мужчины, совсем недавно проявившего себя во всей красе и силе, пускай и утомленного боем?.. Однако он лишь улыбнулся, видя красочную смену выражений ее лица. — В таком случае идем. Ты явно стоишь чего-то большего, нежели доморощенная девица, — и увесистый предмет снова скрылся за плотной тканью. И они действительно продолжили путь, неторопливо следуя между мирно подремывавших домов с задернутыми занавесями на окнах и ведя негромкую беседу, текшую уже без перебоев и пауз. Правда, в душе девушки изредка просыпался убаюканный ранее страх, но происшествий на ее долю впредь не выпадало, а вместе с их настороженным ожиданием угасала и присущая ей робость. «Он не причинил мне вреда, — безмолвно спорила она со своим вторым «я», когда они шли так близко друг к другу, что их запястья едва не соприкасались. — Проверил, и все». Доказательство казалось, конечно, не самым неопровержимым, однако почему-то ей этого хватало. Несмотря на продемонстрированную беспощадность, способную послужить прекрасным примером тому, какая кара обрушится на голову всякому провинившемуся, от Рихарда не исходило ожидаемого отторжения, и она прониклась к нему неким доверием… Или же просто хотела проникнуться. Как бы там ни являлось, стоило им замереть у крыльца приземистого двухэтажного дома, где она жила, снимая несколько комнат, и она ощутила, как внутри всколыхнулось искреннее нежелание с ним расставаться. Он говорил много, иногда шутил, заставляя ее улыбаться, смеялся сам и будто бы создавал вокруг себя неосязаемое облако очарования, без которого ее объяли бы те непримиримые отчуждение и покинутость, ища спасения от коих, она забрела на арену… — Фрау была очень добра, — вполголоса произнес он, приближаясь к ней и на удивление аккуратными жестами поглаживая тыльные стороны ее ладоней своими длинными и теплыми пальцами. Данная фраза из его уст прозвучала прощальной, и в сердце точно что-то кольнуло. Она подумала сжать его руку, остановить и не дать уйти… Но в следующее мгновение внезапно для самой себя подалась вперед и мягко прикоснулась к его губам, прикрыв глаза и отдавшись на его волю. А он ненавязчиво переместил свою широкую ладонь ей на талию и немного притянул к себе, не позволяя отстраниться и положить конец заветной ласке. Следующие час, а может, два она помнила смутно. Поворот ключа в замочной скважине, торопливые шаги, прозвучавшие по ступеням и дробью отдавшиеся от стен, скрип двери, ведущей в комнату, где она коротала казавшиеся ей бесконечными ночи… От его тела исходил жар, однако не обжигающий, а какой-то приятный, способный обласкать и согреть, убаюкать душевные тревоги и заставить забыться, отрешившись от мира, хотя бы на какую-то пору. И уже потом, когда все было кончено и они оба откинулись на смятые простыни, ощущая медленно растекавшуюся по жилам легкость, мужчина вновь приобнял ее, зарываясь лицом в распущенные, рассыпавшиеся по плечам плавными волнами волосы, а она, благодарно прижимаясь к нему, расслабилась в кольце его рук. — Если будет ребенок… — тихо начал он. — Я ни о чем не жалею, — она повернулась и, проведя тонким пальчиком по его подбородку, оставила на коже влажный след поцелуя. Сейчас ее новый знакомый ничем не отличался от других людей, с которыми ей доводилось связывать свою судьбу, пускай и на одну ночь, и все же забыть о том, кто он, не позволяли украшавшие его плечи застарелые цепочки шрамов и оставленные сравнительно недавно рубцы, только-только покрывшиеся бледно-розовой кожей. Впрочем, вряд ли его можно было счесть опасным. Минуты их близости разнежили его, и он лишь с довольной, словно у сытого кота, улыбкой опустил веки, когда она устроилась поудобнее и зачем-то, вырываясь из обволакивавшей их зоны комфорта, спросила: — Тебе приходилось убивать? — На войне всем приходилось, — ответил Рихард. Он лежал, откинувшись на подушку и уткнувшись невидящим взглядом в потолок, а ее голова покоилась на его ровно вздымавшейся груди. Попеременно он ощущал, как ее пряди скатываются на постель, и каждый раз это ознаменовывалось невесомым щекотанием, заставлявшим его едва различимо усмехаться. — И не раз, — хотя его тон был спокойным, от нее не укрылось то, с каким ритмом неподалеку от ее уха забилось сердце. — Но тебя я не трону… Слышишь? — ответила она вопросом на вопрос: — Тебе нравится такая жизнь? — Да. На самом деле он лгал, неведомо зачем обманывая ее и, скорее всего, вместе с тем и себя. Одиночество лютым зверем глодало, нет, буквально пожирало его изнутри какой месяц по счету, и, чтобы не возвращаться в пустую и тихую комнату, где он обитал и где по вечерам тьма облюбовывала себе углы, куда не проникал свет умирающей лампы, он просаживал выигранные деньги на круживший разум алкоголь в первом попавшемся на пути пабе и общество угрюмых ночных бабочек, несклонных ни к романтике, ни к иному, разве что телесному общению с партнером. Им было абсолютно все равно на него, ибо они видели в нем исключительно объект своего дохода, эдакий ходячий мешок с ассигнациями, — коими ему, в свою очередь, представлялись зрители на трибунах, — и без лишних церемоний выставляли за порог, стоило ему отдышаться и натянуть брюки… А теперь все представлялось ему совершенно по-другому. И в каких-то дюймах от него лежало живое, трепетное и отнюдь не равнодушное создание, пробудившее в нем нечто доселе дремавшее, отодвинувшееся на второй план, потерявшееся в череде его серых дней, нечто… теплое. — Катрин? — он торопливо приподнялся на локте и окинул ее обнаженное плечо, озаренное бледным светом встававшей над городом луны, долгим и странным взором. — М? — полусонно отозвалась она, повернув к нему свой точеный профиль. — Можно я тебя обниму? — Конечно, — ее губы тронула легкая улыбка, и в следующее мгновение с них сорвалось приглушенное мурлыканье, когда его сильные руки, немного приподняв ее над кроватью, обвили туловище с обеих сторон, и два обнаженных тела соприкоснулись, заставив ее вздрогнуть. А находясь на пороге сна, она вдруг почувствовала, как его ладони осторожно поглаживают ее по талии, а шею покрывают следы скорых поцелуев вкупе с горячим дыханием. — Хэ-эй, — пальцы, не вполне ее слушавшиеся, извернулись и забрались в его волосы, взъерошили их. Он мягким жестом отвел ее ладонь и опустил поверх приятно холодившего кожу одеяла. А затем они, прижимаясь друг к другу и таким образом защищаясь от витавшей в комнате прохлады, безмятежно и без сновидений заснули до утра, впервые по-настоящему счастливые за очень долгое время.