Совершение жевательных движений за завтраком

Тодороки уже как десять минут стоит посредине кухни и безбожно пялится на поваренное нечто. Безбожно, потому что бог отвернулся в тот самый момент, когда парню пришла в голову гениальная идея в очередной раз испытать свои поварские навыки. План был таков, что после приготовления свое блюдо он с гордостью должен был кличить «яичницей», но никак не «горелой субстанцией» или не внушающим доверия «нечто». Да даже «исчадие ада» было больше похоже на правду, чем несчастная «яичница». Он позорно сбегает с места проведения военных кулинарных учений и, сыпля матными сокрушениями во все стороны, бредет в коридор. Схватив с тумбочки телефон, Шото нервно клацает по экрану, набирая друга, пока возвращается обратно. Киришима берет трубку только с третьего дозвона. - Ты что там, блять, спишь?! - возмущенно шипит в трубку Тодороки, плотно прикрывая рукой рот: громко кричать нельзя, Бакугоу до сих пор спит в соседней комнате младенческим сном и, если он проснется и увидит, что тут происходит, то случится страшное, непредвиденное и неповторимое, какого свет еще не видывал. Шото руку на отсечение готов дать. - Конечно, блять, я сплю. Семь утра, животное. Ты совсем там ебанулся? Голос сонного Киришимы с каждым словом приобретал все новые оттенки осуждения и твердости. - М-м-м, коть, выключай, - бормочет более хриплым тоном другой сонный голос. - Потерпи, зай, психам обычно по утрам не спится, вот они и будят нормальных людей, чтобы в свои ублюдские дела посвятить. Держу пари там что-то невероя-я-ятно важное. Тодороки перекашивает на секунду от концентрации розовых соплей, но он быстро берет себя в руки, все-таки он поставил себе цель и пойдет к ней до конца, даже если сгорит к чертовой матери вместе с этой кухней. - Очень важное! - шепотом восклицает парень и вновь кривится. - И, фу блять, вы такие мерзко-сладкие с этими «коть» и «зай», что я сейчас радугой блевану, а потом на розовой мишуре с сердечками повешусь. - Кто бы говорил, «солнышко», - смеется Эйджиро на злое шипение Тодороки. - Не важно. Ближе к делу, шакальи морды. У меня тут небольшая проблемка нарисовалась. В общем, я хотел приготовить… Из динамика слышится скулежный вой и тупой стук, видимо, Каминари-таки свалился с кровати, глумясь над бедным и обиженным жизнью Шото. - Беда… Только не это! Денки, хватит ржать, у нас тут ЧП, вызывай скорее скорую на их адрес. Оператору скажи, что у нас один с травмами от колюще-режущих предметов, возможно, с ожогами пятой степени, а второй с отравлением тяжелыми кулинарными ядами, возможно, уже мертвый, так что и ментов на всякий пожарный вызывай. О! И пожарных тоже! От дикого гортанного ржача почти трескается экран смартфона, но Шото мысленно считает до десяти и клянется потом зарыть их трупы ночью в лесу. - Очень, блять, смешно, уебки! Друзья называется. У меня и так нервы сейчас один за другим трескаются вслед за самооценкой из-за сраной готовки, а вы нагнетаете. Я хотел приготовить ему завтрак-сюрприз, но все пошло не по плану. Мне страшно даже смотреть на это, будто гомункул, который сейчас оживет и башку откусит. - Надо было просто отсосать ему! Лучшего сюрприза утром не бывает! - бодро кричит Каминари, на что Эйджиро шикает, даже не пытаясь скрыть игривые нотки в голосе. Тодороки лишь отчаянно вздыхает, долго так, как шестидесятилетний дед. - Прости-прости, - сдается, наконец, Киришима и берет себя в руки, - пришли в ЛС, что у тебя получилось, а там посмотрим священника вызывать или дьявола. - Ладно, минуту. Только тихо. Шото ставит на громкую связь и, вновь тяжело вздохнув, выбирает наиболее привлекательный ракурс, с которого его творение не выглядит как атрибут к застолью из ужастика про ведьм или по крайней мере не живым и не хотящим высосать душу у того, кто решит отведать сий шедевр. - Надеюсь, не ослепнем… - боязно шепчет Денки и шуршит простынями, удобнее устраиваясь на Киришиме. По крайней мере, так себе это представляет Шото и тут же хочет распредставлять обратно. Парень отсылает снимок и возвращает телефон к уху. - Это должна была быть яичница, - коротко поясняет Шото. - Ого, больше похоже на неудавшийся кулич трехлетки из грязи в песочнице. Или на поделку из угля. А это еще что за извращение? О боже, это что, хлеб в яичнице? Надеюсь, в сексе у тебя не настолько извращенские вкусы, а то бедный наш Каччан долго не протянет. Каминари так и продолжал делать язвительные комментарии детищу Шото, накаляя обстановку до температуры солнечной вспышки – еще чуть-чуть и задница Тодороки загорится ясным пламенем возмущения. - Ладно, - выдыхает Киришима, пытаясь подавить смех, рвущийся из груди, - просто переложи это из сковородки на тарелку, а лучше сразу в мусорку и четко следуй моим указаниям, не то ты собственноручно прикончишь своего хахаля своей же стряпней. Я давать показания в суде не собираюсь. - Понял. Сейчас на громкую тогда поставлю, только не орите. Каминари не преминул вставить свои пять йен: - Детка, ору я только, когда кончаю. Тодороки фукает с особым усердием и вновь спрашивает себя, почему все еще дружит с этими долбанами. Киришима поздно спохватывается и успевает лишь начать предостерегать криворукого повара: - Только не урони, когда будешь перекладывать на… - Да ебаный насрал! За что мне эти страдания? А? Ну за что, Господь Всемогущий? Пусть эта псина сутулая с пола мои шедевры современной кулинарии слизывает, я нахуй отказываюсь еще один раунд с плитой проводить, эта блядина явно имеет какие-то скрытые техники в запасе! И знаете, что я еще вам спиздану сейчас по доброте душевной? - децибелы истерики Тодороки достигают такого предела, что хрустальный сервиз, пылящийся на полке уже третий год, практически лопается, а занятые до этого утренними лобзаниями вопреки телефонному разговору Каминари с Киришимой притихают и оторопело пялятся в экран яростно орущего телефона. - А вот что: эту любовь обоссанную переоценивают по всем фронтам! Никакие романтические завтраки, обеды, ужины и даже утренний отсос не перекроют поездку в травмпункт после очередных полевых испытаний на кухне! Бакугоу уже минут пять пялится на этот цирк и не понимает, почему все еще встречается с этим… он даже слова нормального подобрать не мог для описания этого чуда в перьях. Блондин, сдерживая порывы подойти, поднять за шкирку и привлечь к ответственности за испорченные продукты и покореженную кухонную утварь, стоит и подпирает плечом косяк двери. Нагло наслаждается видом Шото, который елозит по полу на четвереньках, собирая свое обугленное что-то и крича в пустоту. Кацуки в какой-то момент даже ощущает легкое подступающее возбуждение внизу живота, все-таки задница у Тодороки что надо, а когда эта задница ничем кроме коротких домашних шорт и фартука не прикрыта, то тут и говорить нечего, казалось бы, вали да трахай, но… - Заебал он меня! Это я не так погладил, это я плохо отмыл, тут пятно, там скол, готовить я не умею и вообще по жизни я еблан, зато как жопу подставить, так конечно, это всегда пожалуйста! На это у нас Шото только и способен. Как только Кацуки свистнет, так в коленно-локтевую и прыг в кроватку, а я может чего-то в жизни достичь хочу, самореализоваться там и далее по списку потерянных надежд и упущенных возможностей! В динамике давно стояла тишина: то ли парочка до сих пор офигевала от душещипательного монолога не реализовавшей свои детские мечты домохозяйки, то ли просто отключила звук и решила побить свой собственный очередной рекорд секс-марафона, забив на происходящее. Шото стянул стопку салфеток со стола и пытался собрать с пола ошметки псевдояичницы, псевдо, потому что это убожество даже едой назвать язык не повернется, не то что яичницей. Но кулинарный шедевр не желал так просто сдаваться и даже после смерти решил добить парня, размазываясь по светло-серому кафелю. Тодороки остервенело тер плитку, но все было тщетно. - Что судьба, что яичница в душу гадят. Пиздец, - философски заключает Шото и вскрикивает, когда на его плечо ложится ладонь. - Очень занятное представление, солнышко. Не объяснишь? - Фу бля, ты м-меня напугал. Так и заикой стать недолго. Тодороки театрально хватается за сердце, забыв об изгвазданных салфетках, в которые вцепился мертвой хваткой. Благо на нем великолепный цветочный фартук с кружевным обрамлением по краям. Земля ему Лаской. Бакугоу выглядел помятым и все еще сонным, отчего звучал на удивление спокойно и размеренно. Не кричал, не кидался предметами обихода. Шото решил, что он просто еще не до конца проснулся. - Кончай материться или я тебе рот прямо сейчас прополоскаю, - безапелляционно заявляет Кацуки, достает моток новеньких бумажных полотенец из-под раковины и принимается помогать убирать бардак. - Ну так? Что ты тут устроил? - Ну, - начинает мяться Тодороки то краснея, то бледнея, как девка на выданье, что впервые своего самца увидела, - я хотел завтрак приготовить. - Это понятно. Масштабы катастрофы, кстати, ошеломительные. Я о том, что ты там что-то про самореализацию плел. - О, я просто в последнее время много думал и… Шото умолкает на полуслове и задумывается: а действительно ли так плоха его жизнь? Действительно ли она требует кардинальных изменений? Действительно ли плохо жить под одной крышей с любимым человеком, встречать его каждый день с учебы, с теплотой пересматривать совместные фотографии или спорить о том, какой фильм выбрать для просмотра, заказывать ему еду из доставки и нагло врать, что это твой собственный кулинарный изыск? Бакугоу смотрит выжидающе, он готов внимательно выслушать, не перебивать, как обычно, не орать, а просто выслушать. Парень даже пол тереть прекратил. Тут-то Тодороки и понимает, что вот он шанс: сейчас или никогда. Втягивает глубоко воздух и напористо, чтобы его не успели перебить (хотя никто и не собирался), начинает тараторить: - В общем, я много думал в последнее время и меня почти все устраивает. Наши отношения, совместная жизнь, но я чувствую, что все равно чего-то в жизни не хватает, будто я мог… могу что-то еще сделать, что-то привнести в общество для других и для себя, а не просто тухнуть среди домашнего быта. Если коротко: хочу вернуться на учебу и слезть с твоей шеи, хотя, не скрою, шея-то охуенная. - Солнышко, надо было сразу все мне рассказать, а не держать в себе. Я тебя всегда поддержу. Кацуки отбрасывает грязные салфетки и цепляет пальцами затылок удивленного его пониманием и откровенностью парня. Зарывается в волосы на затылке и нежно касается губ, ныряет в бурю эмоций и чувств, которые только Тодороки ему подарить и способен. Просто целует. Ни эстетично, ни красиво, с грязными руками и на грязном кафеле, но так по по-домашнему ласково и с теплотой, будто так и должно было быть всегда. Бакугоу прикусывает нижнюю губу Шото, вызывая стон боли и негодования, и выдыхает в чужой рот: - Просил же не материться. - Ты не упоминал, что мой рот будет полоскаться таким интересным и не совсем гигиеничным способом, - смущенно смеется Шото, потирая пульсирующую губу, подползая ближе к Каччану и соприкасаясь с ним бедром, - ради такого стоит завести матерный словарик, глядишь, не только рот мыть придется, но и меня всего. - Ох, бля… Каминари с Киришимой, все это время слушающие мелодраматичные выяснения отношений с переходом в жаркий кухонный секс с криками и летящими на пол бренчащими поварешками, диву давались какие же их друзья ебланы. В конечном счете брачные игрища были прерваны унисонным урчанием двух голодных желудков, поэтому Кацуки отправил Шото за стол, а сам остался на кухне. Тодороки с поникшим видом вяленько передвигал с места на место пустую салфетницу, сидя за обеденным столиком. Его постоянно не устраивало как та стоит: слишком неровно, даже его двухцветные волосы, покрашенные за двадцать минут в общажной узенькой ванне, смотрелись более эстетично для наметанного глаза перфекциониста. Наконец, спустя целую вечность, Бакугоу с безразличным видом поставил на стол две тарелки с невероятно пахнущей яичницей с помидорами и чесноком. Шото наклонился к тарелке, втянул полной грудью запах и со всех сторон осмотрел блюдо. К счастью, оно не было похоже на неудачный косплей угля и даже не казалось живым, как вышло у самого Тодороки. Парень, нахмурив брови, сокрушенно посмотрел на Каччана, который уже успел разложить столовые приборы, налить чай и сел напротив. Снова на яичницу. Потом на Кацуки. На яичницу. На Кацуки. Вновь на яичницу. На Кацуки. И в конечном итоге выдал очень лаконичное: - И нахуя я каждый раз у плиты корячусь? Бакугоу почти поперхнулся. Он отложил вилку, прожевал кусок вкусной горячей еды и посмотрел на Шото не то с укором, не то с хитрой и загадочной полуулыбкой Джоконды. - Кажется, нам вновь придется вернуться к разговору о матах.