Тишина

— Тебя совсем развезло. Пора немного заняться собой, вылезти из кокона. Дюша, заметив, как Майк по пустой половине кровати ладонью похлопал, сел у самого изголовья, о некрасивую полку затылком стукнулся — от волнения не заметил. Нервничал, боялся куда-то не успеть. — Некуда вылезать. Незачем. Руки трясутся, иногда пальцы сгибаться не хотят, стихи не пишутся, ничего не пишется. Убого. Я уже не музыкант. Он приподнялся и лёг ближе, носом Дюше в бедро ткнулся да руками приобнял. Его дыхание даже сквозь джинсы приятно согревало — ровное, спокойное, глубокое, но в один миг ставшее сбивчивым, рваным. Майк захныкал, как ребёнок, пусть и еле слышно. Дюша смотрел, как по округлой немного щеке слеза скатилась, и смог только аккуратно Майка по шее погладить. Волосы ему подсобрать. — Хочешь, дашь концерт — будешь петь, возьмешь листы с текстом, а на гитаре я посижу. — К чему это? У меня есть гитарист, который в любой момент готов, и ты это знаешь — не здесь проблема. Я умираю, Дюша, умираю. Как музыкант, как личность, как кусок мяса. Его голос сорвался, дрогнул. И Майк лицо спрятал, так, чтобы Дюша лица не видел, слёз и горькой обиды. Храбрился. — Зачем ты играешь в сильного? — Зачем ты здесь? — Скучал. — Врёшь? — Нет. Майк голову повернул неожиданно, Дюше в глаза заглядывая с недоверием, будто волчонок брошенный, напуганный — наверное, не верил, что может быть нужен. Да и с чего бы ему верить? Бросили ведь. Не все, но те, что были дороги и нужны. А щёки его почему-то горели, покрытые румянцем нездоровым, точно Майк стыдился — хотя этого от него было не добиться. Странно. Дюша наклонился, губами его лба коснулся — не горячий, а Майк за шею резко схватил, заставляя неудобно согнуться, щекой к щеке прижался. Но, чуть шикнув, тут же отодвинулся: — Борода колючая. — Знаю. Майк ни капельки не нежный, Майк целовал сначала осторожно, мягко, а потом замирал на миг и прикусывал — не до крови, но больно. С удовольствием неприкрытым. Он вжался в Дюшу, за собой утянул, подминая неудобно под себя, чтобы не позволить даже шевельнуться. — Я так давно ни с кем не был близок. Хоть так. Смешно, правда? — Почему? — Сначала ты «звезда» рок-н-ролла, ты любим, но стоит тебе заболеть, затеряться — всё, конец славы. — Ты всегда был к этому готов. — Я ко многому был готов. От тепла его тела, согретого пышным одеялом, Дюше стало душно, жарко. Но он не отодвинулся. Наоборот, позволил себя и вовсе зажать ещё теснее — Майк его будто прятал, от мира всего защищал, только неясно, зачем. И вдруг вздох, тишину испортивший: — Попроси всех не плакать у меня на похоронах — вдруг желающие найдутся. — Что ты несёшь, глупый? — Я же чувствую. Ложись нормально — не хочу, чтобы ты уходил, — Он замолчал, уставившись в потолок безэмоционально, задумчиво, — Или у тебя Гребенщиков? Дюша подсполз вперёд, и Майк отодвинулся совсем к краю — на подушке место освобождал. Только им обоим так ещё неудобнее, жёстче. Пускай. — Мы разбежались месяц назад: он другого нашёл. — Вот как. И что ты чувствуешь? — Это было неизбежно — я ждал подобного с того момента, как появился ты. — Забавно. В итоге хорошо всё только у него. Майк замолчал, а Дюша вместе с ним — так было правильно. Тишина рядом с этим человеком не пугала, а лишь ласкала душу и спокойствие приносила, лёгкое и нежное. Дрожащие руки под рубашку залезли, будто и дрожь эта не от болезней, а от холода, и Дюша свои ладони поверх его положил. Чтобы не спугнуть. — Хочешь, мы? — О, нет. Ни в коем случае — я хочу тишины. И тепла. А его мне в этот момент хватает.