Ворона

      Всего три слова — и так легко изменить все. Полностью. Конечно, я не ждал, что он ответит. Я ничего не ждал, говоря это на эмоциях, ощущая себя так, будто мне вскрыли грудную клетку без наркоза и трогают бьющееся сердце голыми пальцами. Настолько открыто оно было.       Но я не ожидал, что он пропадет с радаров на несколько дней, не отвечая на звонки и отослав лишь «извини, жутко занят». Я бы поверил, что в самом деле занят, будь немного глупее. И даже дядя Миша, взявший себе несколько выходных в результате внезапной очистки организма от шлаков, не может меня развеселить.       — Поел, сука, творожка, — бубнит он, выходя из туалета — в который раз за день. — Подзалупного…       — Фу, дядь Миш, — говорю я, морщась. — Ну ты, блин…       — А что? «Бери, я не буду, ешь»! Не ты говорил? Вырастил предателя на свою голову…       Держась за поясницу он идет в спальню, аккуратно, с превеликой осторожностью опускается в кресло и щелкает пультом, перелистывает рекламу, ворчит:       — Кефир. Творог «Домик в деревне»… «Гномик в деревьях», блять! Творожок у них…       Я ем, сплю, хожу на учебу — все на автомате. И если я раньше ко всему своему внезапному чувству относился не так серьезно, — есть и есть, это здорово, это кайфово, когда ты влюблен и видишь мир ярче, чем он на самом деле — то теперь я сталкиваюсь с обратной стороной. Любовь прекрасна, когда взаимна. Когда ты нужен. Когда, сидя на берегу моря, думаешь: вот бы он тоже видел это море. Потому что чувство прекрасно, если его есть с кем разделить, и даже кошка, которая гуляет сама по себе, нагулявшись, лезет в окно и сворачивается клубком на чьих-то теплых коленях. Нельзя иначе.       Конечно, существуют личности самодостаточные, которые сами для себя целый мир, но я пока так не умею. Во мне столько всего, что удержать внутри трудно, это все выплескивается в музыке, в песнях, в стихах, и остается все равно много, гораздо больше, чем я готов вместить.       И все же чертовски обидно, что так вышло. Что я сказал так рано, а он услышал, и…       Телефон вибрирует, высвечивая долгожданный номер.       — Занят? — спрашивает Арсений, и слышно, как стучат каблуки.       — Для тебя всегда свободен, — отвечаю я, сидя в кафешке у дома и размешивая трубочкой кофе. — Тоже нашел для меня время?       — Выкроил в своем плотном графике. Знаешь, я понимаю, почему твоя мама называла тебя Кнопочкой — когда ты грустный, у тебя забавно морщится нос. Как кнопка в профиль.       — С чего ты взял, что я грустный?       — Потому что вижу тебя в окно.       Я, вскинув голову, не могу сдержать идиотской улыбки. Спустя секунду связь обрывается, я выбегаю раньше, чем он успеет зайти.       — Платье, платье задралось! — хохочет он, пока я тискаю все, до чего дотягиваюсь сразу. — Ты за кофе свой заплатил? Тогда идем, я на машине. Как раз шел, а тут ты в кафе… Мама в салон на такси поехала, стрижку новую ей нужно, и ногти, ухажер сегодня обещал ее на «Пиковую даму» сводить и…       В машине, на заднем сиденье, он скидывает туфли, лезет мне на колени, а я съедаю невкусную, горчащую помаду в первую же минуту.       — Ты почему не отвечал? — спрашиваю, рванув ворот платья и целуя оголившееся плечо.       — Боялся, что скажу раньше и испорчу впечатление, — он откидывает голову назад, слизывает с уголка губ размазавшуюся помаду.       — Что скажешь?       — Что тоже тебя люблю.       Я задыхаюсь, цепляюсь за его плечи как за единственное, что меня может удержать в состоянии адекватности, но не получается, потому что его руки, расстегнув молнию на моих джинсах, направляют член под воздушное вспененное облако платья. Руки мокрые от слюны, но смазка бы не помешала — мне немного больно, ему, видимо, тоже, судя по закушенной губе.       — Сейчас будет легче, — обещает он, начиная двигаться. — До дома не дотерплю. У меня стояк с аэропорта.       Анальный секс — не то, чем стоит заниматься спонтанно. Но возбуждение такое острое, что эрекция не пропадает и в первые неприятные мгновения, пока мы оба не расслабимся.       — Блядь, как же здорово, Кость, — говорит он, кусая мою и без того взмокшую шею, он полураздет, а мне безумно жарко, и окно не открыть, машина стоит на общественной парковке.       — Ахуенно…       Еще круче — сжимать в обеих руках его задницу и трахать им себя.       — Назови меня как-нибудь! — просит он, вцепившись в обивку кресла.       — Как тебя назвать? — спрашиваю, слизывая с губ остатки помады. — Своей киской?       Рука с аккуратным розовым маникюром обхватывает член под задранным платьем, смазывает мутную каплю по стволу, сдвигая кожу.       — Деткой?       Обнажившаяся головка влажно блестит, ее хочется приласкать языком, вспомнить вкус.       — Сучкой?       И его пальцы, испачканные семенем, скользят по его же припухшим, ярким губам, надавливают, оказываются во рту, и конкретно вот на это я смотреть не могу совсем — меня накрывает мгновенно, сильно, сладко, бесповоротно.       — Бля-я-я-дство, — тяну я, смотря в горящие сумашествием глаза. — Как же я скучал по твоей ебанутости!       — Как я скучал, ты уже видел, — он тянется к сумке, скорее всего за салфетками, но потом, вздохнув, по-прежнему не слезая с меня, откидывается мне на грудь и обнимает за шею. — Теперь есть хочется. Поехали ко мне?       — Сначала до меня, — я улыбаюсь. — Маму предупредим.       — Мам. Дядь Миш. Теперь официально — это Арсений, моя… мой… Короче, просто мой человек.       Дядя Миша смотрит на растрепанные белокурые кудри и алеющие пухлые губы. Мама — на помятое снизу платье и затяжку на чулке ниже коленки.       — Все равно имя Артемида тебе не шло, — отмирает она первой. — Ну, что сказать… Я рада, что мой сын не вор, не наркоман, не трутень и не шоркается с проститутками. Наверное, и так бывает, что вот… так…       Дядя Миша кивает, я вздыхаю облегченно, Арсений переступает с ноги на ногу и тянется вдруг к маме, раскинув руки:       — Я надеялся, что вы поймете.       Мама сначала поджимает губы, а затем сама обнимает его так, что трещат кости. На лице дяди Миши умиление и, кажется, даже выступают слезы. Либо он просто хочет снова в туалет.       — Вы проходите, поужинаем, чего на пороге стоим? — спохватывается мама, но я говорю:       — Нам пора, мам. У нас… типа свидание.       «Типа свидание» переносится в квартиру к Арсению, вместе с пакетами продуктов, прихваченными из супермаркета. И, ступив в темный коридор, услышав, как многозначительно провернулся ключ в скважине, и увидев, как томно улыбается Арсений, я спрашиваю:       — Именно сегодня, да? Путей к отступлению нет?       — Никаких, — отвечает он. — Иди в душ. Мойся. Очень, очень тщательно. Я хочу тебя любить именно сегодня.       Я тоже хочу, поэтому иду. Ну он же как-то научился получать удовольствие от члена в… заднице. Он даже кончает от этого. Значит, и у меня получится. Я же пообещал. Я же смогу. Смогу же?       Я намыливаю кожу до скрипа, тру себя жесткой мочалкой, стараясь отвлечься механическими действиями и не думать. Выхожу красный, распаренный, взвинченный. Арсений, стоя у мойки, ставит вымытую чашку на полку. На нем короткий халат, белые плотные чулки, туфли на каблуках и — все. Видно, что все, потому что халат распахнут.       — Я подумал, что до твоей днюхи далеко, — говорит, шагая навстречу. — А стол подойдет и обычный.       — Ты хочешь, чтобы мой первый раз был на кухне? — поражаюсь я, чувствуя себя засватанной девкой, которая ломается и не спешит снимать сарафан перед боярином.       — Я хочу, чтобы он был запоминающимся.       Дергает за край полотенца на моих бедрах, оно слетает вниз, я упираюсь поясницей в стол, оказавшийся рядом, расставляю ноги и вдыхаю жадно, одним рывком:       — Мхммм…       — Ага, — говорит Арсений после того, как вбирает в рот мой член полностью — в полувозбужденном состоянии тот вмещается без проблем. А вот когда стоит так, что начинает капать — уже нет. Я ложусь на стол грудью, выгибаясь в спине благодаря каким-то неосвоенным толком, блядским инстинктам, и ожидаю с гулко бьющимся сердцем, пока пальцы с аккуратными розовыми ногтями наиграются с моей дыркой, втирая прохладную смазку. Помню, вечнопросвещенная мама говорила — смазка с анестетиком плохой помощник. Можно не почувствовать боль и навредить себе, вовремя не остановившись. Но уже похуй. Это ведь такое странное чувство — готовность принадлежать кому-то, может, круче даже, чем возможность обладать. А он еще так медленно, так мучительно-кайфово растягивает меня, что хочется большего.       Когда входит далеко не пальцами, я издаю пугающий меня самого звук.       — Все хорошо? — спрашивает, замерев.       — Да, — я шумно дышу, облизываю губы. — Но по ощущениям твой член больше, чем визуально.       — Это не так уж плохо.       Первые минут десять я откровенно не понимаю, что в этом прикольного — когда тебя трахают в зад. Это странно, чувство заполненности странное само по себе, и сравнивать его не с чем, пока не попробуешь. Но потом, когда мышцы расслабляются, а член, скользя, задевает какое-то место внутри, отчего простреливает вниз, до яиц, я перестаю бревнить, подаюсь назад и надеваюсь до конца.       Стол новый, но быстро расшатывается до скрипа в ножках. Из раскрывшихся пакетов на пол вываливаются сосиски и зелень. Хорошо, что мы сейчас одного роста, думается мне, пока я смотрю на уперевшуюся в край стола туфлю. На бедро тут же опускается со шлепком пятерня, я вздрагиваю и поднимаю голову, глотая сухим горлом.       Потом, после моего оргазма, который я вытираю со стола салфетками, и его оргазма, который он вытирает с моей спины, мы сидим на столе и молчим.       — Мы с тобой сейчас залипаем на рисунок на обоях, как два обдолбыша, ты в курсе? — спрашиваю я.       — Ага. Состояние такое же. Как попка?       — Не знаю. Вроде нормально.       Арсений, повернув голову, смотрит в глаза, потом улыбается, и они тоже смеются искорками:       — Жрать будем сегодня? Мой официально любимый человек.       После восхитительного вечера и не менее восхитительной ночи он снова улетает, но провожаю я его с точной уверенностью, что это ненадолго. Мы не сможем по-другому.

***

      — Спасибо всем, кто сегодня пришел и огромное спасибо тем, кого здесь сейчас нет, но кто нас поддерживал! — я передаю микрофон ведущему, поднимаю над головой хрустальную ерундовину, приз за второе место в конкурсе, и уши закладывает от рева — мама, которая тоже пришла меня поддержать, вопит громче всех, стоя внизу, у сцены, а дядя Миша наверняка оглох еще вначале, поэтому только свистит.       Обычно мама его за это колотит по спине, примета ведь плохая, денег не будет, но сегодня она по этому поводу молчит — деньги точно будут, за второе место причитается не только хрустальная фигнюлинка, но и денежное вознаграждение. Васька с Денисом и Димочкой, и даже с Анжелой, тоже орут радостно, выходя на улицу через служебный.       — Даа! — орет Вася, стискивая Дениса.       — Дааа! — вторит тот, бросаясь следом в объятия Димочки.       — Дааааааа! — звонко вопит Димочка, целуя того в нос, а следом в открытый рот.       Анжела, плюясь, закуривает, Васька фыркает, я хмыкаю — а Дениска и не сопротивляется, втянувшись в действо с головой. И я готов поспорить, что сегодня они поедут отмечать победу к нему без нас.       — Поздравляю! — восклицает Арсений, когда я, отходя от здания, звоню ему. — Я и не сомневался. Кстати, я отправил видео с ваших репетиций своему знакомому в Москву. Он организует концерт какой-то для молодых исполнителей, за первое место обещает студийную запись и клип. Думаю, у вас получится.       — А вот я что-то не уверен, — отвечаю я. — Но все равно спасибо! Я даже знаю, что ты потребуешь взамен.       — Всего-то твою душу. Мама просила зайти тебя после выступления, хочет, чтобы ты взглянул на картину. Иди и оставайся, я к утру буду дома, если рейс не задержат. Жди меня голым и в постели.       Я обещаю ждать голым и в постели и еду сразу к нему. Тамара Петровна, проводив меня в мастерскую, шикает на увязавшуюся следом Тяфу — Димочка остановился гостевать снова со своим питомцем.       — Хитрая такая, — говорит Тамара Петровна. — Сыр как выпрашивает, актриса просто!.. Смотри, основа есть. Это, конечно, все еще будет прорабатываться в деталях, свет, скорее всего, сделаю более теплым, но считай, что полотно закончено. В рекордные сроки причем.       На холсте Македонский с кубком вина и возлежащая у его ног нимфа в струящихся одеждах, которая протягивает виноградную гроздь. Не знаю, что особенного в этом сюжете, но отчего-то возникает чувство, будто этих двоих тянет друг к другу непреодолимой силой, и стоит рукам соприкоснуться, как все поглотит бурей эмоций.       — Неужели мы так друг на друга смотрим? — спрашиваю я удивленно.       — О! Это правда видно? Значит, получилось передать тот взгляд, — замечает Тамара Петровна, закуривая беломорину. — Это главное. Да, смотрите. Причем с самого первого дня.       Я улыбаюсь, вспоминая, сшибленного Васькой Арсения — разметавшиеся локоны, задранное платье, трепет ресничек…       — Сиськи хорошие получились, так и хочется потрогать, — произносит Тамара Петровна.       — Член у него тоже ничего, — говорю я задумчиво, а потом, спохватываясь, со стуком закрываю рот.       Тамара Петровна смотрит с прищуром, стряхивает пепел с сигареты и качает головой. Ей бы очень пошла сейчас фраза моей мамы про «предохраняйтесь». Надо будет их познакомить.