I would have died

This Will Destroy You — Quiet       Белокурые спутанные волосы свисали на глаза, мешая видеть ему дорогу. Даниэль шел, упершись взглядом себе под ноги, чтобы не навернуться об очередной камень на песчаной тропинке.       Он ненавидел Мексику. Он ненавидел палящее знойное солнце, выжигающее кожу и все, чего коснется, он ненавидел этот чертов шумящий залив, от которого у него трескалась голова. Он ненавидел проклятый испанский и свой чертов акцент, потому что он был американцем. Его дом был в Америке. Когда-то. И теперь он вынужден скитаться здесь, среди песка, пыли и сбежавших разбойников, среди кучи чужих людей, которым нет никакого дела ни до кого, кроме себя. Даниэль был рад редким дням, когда ему удавалось за двенадцать светлых часов продержать рот закрытым и не контактировать ни с одним из них. Но сегодняшний день, видимо, был из тех, когда судьба думала, что он недостаточно намучился.       — Куда прешь, крашеный? — Даниэль услышал грубый прокуренный голос, и ему пришлось поднять голову. Одно и то же изо дня в день.       — У тебя языка нет, мелочь? — Рыкнул парень повыше, а затем сильно толкнул его в плечо, — отвечай!       Щекочущее чувство появилось в его пальцах, и парень глубоко вдохнул, начиная мысленный отсчет. Он не мог поднять ураган посреди улицы. Не мог поддаться своим эмоциям, хотя какая теперь нахрен разница?       Даниэль надеялся, что отребью дорога жизнь, и попытался обойти трех парней, но его остановили. Грудь его горела от переполняющей ярости, а в глазах потемнело. Он ощущал, как воздух рядом с ним загустел, а пыль зависла витиеватыми узорами, двигаясь плавно, будто сам волшебник ей управлял. Самый низкий из троицы нахмурился и занервничал, растерянно оглядывая друзей. Двое других переминались с ноги на ногу, но отступать не собирались. Даниэль тоже.       С каждым новым приливом силы он чувствовал, как растет его мощь, и как ему сложно сдерживаться.       — Это ебырь твой, что ли? — Заржал парень, тыкая в открытую грудину Диаса. Он готов был совершить убийство.       — Я даю тебе последний шанс уйти отсюда живым и невредимым. Не вынуждай, блять, меня, — Даниэль не узнал свой голос, но был рад, что его ломаный испанский пригоден к использованию. Парни снова рассмеялись, их противные гнилые зубы были в слюнях, и Даниэль видел между ними недавний обед. Он морщился и думал о том, что он ненавидит местную еду, от которой горят кишки.       — А то что, принцесса? Расскажешь своему дружку-педику, что его девочку обидели? — Парень, что стоял к блондину ближе всех, кривлялся, противно улыбаясь, а Даниэль думал, что от него воняет потом за километр. Его отвлек чужой рык. — Слушай сюда, шкет, — парень схватил Даниэля за шею грязной рукой, он чувствовал, как сальные пальцы скользят по его коже. Он хотел вывернуть эту руку, раздробить ее кости, перемолоть в порошок, а плоть рвать кусками и ошметками, чтобы они тухли на солнце. — Гони деньги, уебок, мне надоело нянчиться с тобой, — парень был выше Диаса, и он грозно нависал над ним, сжимая пальцы. Блондин усмехнулся себе под нос, нервно улыбаясь. Его потряхивало от сдерживаемой силы, и он чувствовал, что сейчас точно что-то произойдет. Его тонкая рука легла поверх чужой, еле ощутимо сжимая.       — У меня нет денег, — спокойно ответил он, делая шаг вперед.       — Сука, — бугай густо харкнул в сторону, сжимая чужую глотку сильнее. Дышать становилось труднее. — Он хочет, видимо, отдать мне все, что у него есть, а, парни? — Насильник повернулся к друзьям, мерзко смеясь, и те закивали, словно шавки, ожидающие похвалы. — Слышал меня? Я заберу у тебя все, что ты имеешь, вычищу каждый твой карман, а потом приду ночью и задавлю твою мерзкую гомосячью жопу, наблюдая, как ты мучаешься. Вся твоя ебучая семья будет видеть, как ты корчишься и умоляешь о пощаде, а потом я застрелю их, — в шею Даниэля уперлось холодное дуло, и он думал, вот бы прижаться к пистолету лбом. Жара невыносимая.       Блондин попытался сделать вздох сжатой глоткой, от недостатка кислорода перед глазами шли цветные пятна, а голова закружилась. Он жил, наверное, ради этих моментов. Почувствовать хоть что-то, кроме раздирающей, необъятной боли, ощутить себя человеком.       Хруст костей услышали все. Рука хулигана неестественно выгнулась локтем наружу, и поджилки Даниэля затряслись; он ощущал, как парню перед ним больно. Ощутит ли он ту самую сжирающую боль? Настолько ли она сильна, как его собственная?       — Ты не можешь отнять то, чего у меня нет, — прорычал Диас, наступая на хнычущего парня. Двое ушлепков, что были с ним, испарились. — Ты не можешь забрать мои деньги, потому что у меня их нет, — Даниэль сжал кулаки, въедаясь взглядом в парня. Он чувствовал, как рвутся его сухожилия и связки в уже сломанной руке, — ты не можешь забрать мою семью, потому что все, кого я любил, давным-давно мертвы, — жгучие, ядовитые слезы жгли глаза и перекрывали кислород, но Даниэль не обращал на это внимания и глушил их. Он не слушал истеричный скулеж страдальца, что решил на него напасть, он продолжал давить своей силой, физически ощущая чужую боль. — И ты не можешь забрать мою чертову жизнь, потому что жизнью это назвать нельзя, — Диас рыкнул и силой мысли отбросил парня от себя, не разрывая контакта. Тот трясся, лицо его было мокрым, а глазенки выпученными. В них Диас видел всепоглощающий ужас, и его завораживало это. Он однажды ощущал этот взгляд. Тогда, когда убивал чертову проповедницу. Он помнит, каково это было, и он бы повторил, если бы не…       Если бы не глаза Шона. Они смотрели с укором, их владелец качал головой, призывая остановиться. Каждый гребаный раз. Может быть, это еще одна причина, для чего продолжал существовать Даниэль. Видеть глаза брата, чувствовать, что он не выдуманный. Что он был реальным.       Диас отвернулся от бедолаги, а силы его резко стихли, отпуская напряженное тело. Пальцы покалывало, а буря в груди не остывала, горячей лавой наполняя каждую клеточку тела. Он чувствовал, как горячий ветер обжигает его сухие щеки. Он больше не плачет. Не может.       Татуировка на груди тоже горела. Каждый день, каждую чертову секунду она ощущалась миллиардами кинжалов, воткнутыми в его мягкую беззащитную плоть. Каждое его воспоминание было одним из таких кинжалов.       Раз в полгода Даниэль получал короткие письма от матери. Они не были чем-то вроде «Как у тебя дела, сынок? У нас хорошо!», они значили «Я живая, Даниэль, одна из всех побывавших в аду я жива, и ты жив. Напоминаю тебе об этом, чтобы не забыл».       Даниэль скрипел зубами и комкал бумагу, отбрасывая в угол, там скопилась целая куча. Он не мог об этом забыть. Не тогда, когда его окружали вещи мертвых дорогих людей, что больше были не рядом, словно хранящие в них частицы отца, Шона и Финна. Все, что у него осталось, это повязка старшего Диаса, джинсовая разрисованная жилетка и старый выпуск американской газеты, где лживо было написано об убийстве полицейского. На заднем плане фотографии был труп его отца.       Даниэль больше не плакал. Он рос и жил с воспоминаниями, которые призраками преследовали его. Он просыпался, а открыв глаза видел кровь, застилающую взор, видел Шона с простреленным затылком, видел убитого Финна, прижимающего колени к груди на последнем издыхании. Даниэль хотел бы иметь силу времени, чтобы отмотать его на несколько лет назад, чтобы не связываться с чертовым соседом около дома. Он жил с всепоглощающим чувством вины, что все мертвы из-за него. Что это он их убил своей проклятой силой.       Диас мог злиться, рыдать от боли и страдать, мог часами лежать на полу и на потолке просматривать воспоминания, словно старую киноленту, но то, чего он не мог, так это все изменить. Отказаться от могущественной неведомой силы разрушения, что приносила ему только боль. Она выжигала его изнутри, уносила чужие жизни и была создана творить хаос и разруху. И теперь, когда каждый его день напоминает день сурка, он остался с ней один на один. Она не усмехалась ему, довольная своей работой, она была беспощадной сукой. Она молча теплилась в его теле, в любой момент готовая к нападению. Как сегодня, как в любые другие дни, как тогда, когда унесла жизни других людей.       Даниэль больше не убивал. Он причинял боль, ломал конечности и душил глотки, но в самый последний момент останавливался, потому что он не монстр, не убийца. Шон бы не хотел такого будущего для своего брата, отец бы не хотел такого исхода. Не такими он воспитывал своих маленьких волчат.       Даниэль изменился. Он вырос, и непослушный взбалмошный ребенок обратился в монумент скорби, печали и тоски по прошлому, когда все было хорошо. Он сверху донизу был наполнен клокочущей болью, что рвала его изнутри, выкручивала внутренности и сжимала голову в тиски, но именно она напоминала Даниэлю о том, что он жив. Что он продолжает дышать, потому что этого хотел Шон. Он хотел справедливого будущего для своего брата, который был ни в чем неповинен. Но в последний момент он решил сдаться.       Даниэля рвала злость и обида. Столько испытаний они вынесли вдвоем на своих детских плечах, и все ради того, чтобы отступить? Когда оставался всего лишь один шаг до свободы, сделать его назад? Даниэль не понимал этого. Не понимал и винил себя в том, что не смог уберечь их обоих. Его сила была создана, чтобы разрушать.       В спокойные дни, когда никто не тревожил парня, он лежал на холодном полу своей комнатушки и прикрывался жилеткой Финна, мечтая, представляя, что все сложилось по-другому. Что им не пришлось бежать в чужую страну из родной берлоги, что им не пришлось бороться с судьбой за свободу и жизнь. Почему это случилось с ними, думал Даниэль, почему такое произошло с ними? Они были всего лишь детьми. Маленькими, глупыми детьми доброго Эстебана, что воспитывал их законопослушными гражданами. Гражданами чертовой Америки, мать ее. Даниэль ненавидел Мексику.       Наверное, Шон тоже понимал, что их дом не здесь, не в чужой стране. Понимал, что нигде они не смогут быть счастливы, и поэтому хотел выйти из машины тогда, много лет назад. Сдаться чертовым копам, которым было плевать на них, поступить так, как их учил отец. По закону.       В плохие дни Даниэль давал волю своей силе. Он уходил подальше на безлюдный пляж и кричал что есть мочи, находясь в центре урагана, падал на колени и бил прибрежные скалы, превращая их в мелкие камни. Он закрывал глаза и видел, как высасывает жизнь из старухи-сектантки, он вспоминал, как он убил черномазого наркобосса, и ярость его усиливалась в миллионы раз, готовая расколоть земной шар. Даниэль думал, что он смог бы. Если бы это вернуло ему спокойствие, если бы это возместило ущерб, он бы уничтожил целый мир. Но никто не виноват, что эта сила досталась ему. Может быть, только злодейка-судьба, так несправедливо поступившая с детьми.       Даниэль вспоминал Финна, который был ему другом. Он, в отличие от Шона, не читал ему бесконечные нотации, не относился к нему, словно малолетке. Даниэль чувствовал себя ровней рядом с Финном, и ему это нравилось. Ощущать себя полезным и умным. Какими бы сейчас были их отношения? Восхищался ли бы Даниэль им до сих пор?       Шон бы восхищался. Они никогда не обсуждали это, но Даниэль понимал, что Финн был чем-то особенным для брата. Он видел его взгляд в сторону дредастного, и Даниэль вспоминал, что таким взглядом Шон смотрел на девчонок. Теперь, выросший и окрепший, Даниэль понимал, что это было связано с любовью. Такой, которую крутили в ящиках и такой, от которой его тошнило в детстве. Шон заслуживал этого. Он заслуживал любви целого мира, но ему нужна была только его, Финна. И Даниэль знал, что татуированному тоже нужен был только его брат. Он хотел бы отмотать время назад, чтобы подарить жизнь этим двоим. Чтобы они были счастливы. Это все, чего хотел бы Даниэль.       Только счастья.