Моё-твоё сердце

Джеймс Уилсон падал в пропасть своей влюбленности в Хауса. Это не было прекрасным чувством, вызывающим бабочек в животе и ощущение полета рядом с объектом своего воздыхания. Это было ужасно, больно, тяжело. Каждый день смотреть на него, разговаривать и спорить, терпеть его манипуляции и выдумывать свои. Уилсон просто устал. Его сердце тихо билось в груди, ускоряя свой темп почти до тахикардии, стоило только Хаусу улыбнуться так, как он не улыбался никому, кроме Джеймса. Ощущать такую степень доверия, выстроенного на многолетней дружбе, было странно приятно. Он начинал чувствовать такую безмерную нежность к этому человеку, что становилось только больнее, когда он пытался пресечь ее на корню. Грегори Хаус, гений диагностики, умеющий читать людей как открытую книгу, упорно не замечал ничего. Или просто Уилсон очень хорошо прятался. Джеймс напивался до полной невменяемости вечерами в выходные, когда становилось совсем паршиво. Он просто пил, пока мысли не путались и не исчезали совсем, а утром было настолько плохо, что думать ни о чем не представлялось возможности. Только вот по ночам ему виделись бесконечно серые глаза.

***

Работать стало немного некомфортно. Утром у него был пациент с тростью, и Уилсон на несколько минут выпал из реальности, представляя на месте своего ракового больного диагноста из соседнего кабинета. Этот самый диагност, будто специально издеваясь, в обед стоял на их общем балконе и, заметив, что на него смотрят, наигранно послал воздушный поцелуй. Хотелось застрелить сначала его, а потом застрелиться самому. Эта любовь была отвратительна. Не к месту, ненужная, не в того человека. Настолько сильная и непонятная, что граничила с ненавистью. Было легче обвинить во всем Хауса, ведь это он был тем придурком, по которому страдал Уилсон. Гениальный, невозможный, циничный идиот. Вместо него могла бы быть милая девушка, как его бывшие жены, как Эмбер, как те, с кем он активно встречался, пока не появился Хаус, но его сердце выбрало ужасного для любви человека. После рабочего дня Джеймс стоял перед отделением диагностики. Он не знал, хотел ли это сделать от отчаяния или слабой, но такой прекрасной надежды, но в следующую секунду стеклянная дверь распахнулась сама. — Мне, конечно, очень приятно твое присутствие, но ты мог бы хоть за кофе сходить вместо того, что стоять и смотреть в пустоту, — сказал Хаус, как всегда специально делая сарказм в своем голосе как можно более очевидным, — Ты вампир? Потому что приглашать тебя не собираюсь. Хаус развернулся и подошел в своему столу. Уилсон подвинул себе стул с другой стороны его стола и сел на него, напряженно глядя в пол. Тишину нарушал только шум за окном, но через пару минут Хаус все-таки выгнул бровь и требовательно посмотрел на Джеймса. Тот лишь вздохнул, набираясь смелости, и поднес руки к груди. Плоть легко дала доступ к сердцу, оставляя его на руках Уилсона. Он, не поднимая глаза на Хауса, попытался скрыть дрожь в своем голосе: — Оно твое. Еще минуту ничего не происходило. Сердце неровно билось с окровавленных руках, а Хаус просто молчал. Наконец подняв голову, Уилсон увидел только нечитаемое выражение его лица, а после весь его мир разлетелся на мелкие осколки. — Нет. Большего Джеймсу и не нужно было. Простой ответ, простой исход после. Сердце соскользнуло с рук точно в мусорное ведро к бумажкам, ненужным документам и мусору. Такое же ненужное. — Уилсон, послушай, тебе не... Уилсон уже не слушал. Он, оглушенный, вышел из кабинета, направляясь к лестнице, чтобы, даже не взяв верхнюю одежду, выйти в зимний холод. Он просто пойдет домой и ляжет спать, чтобы больше никогда не проснуться. Может, даже выпьет чаю.