Cookies

В пять часов утра выходного дня Чанбина будит отчетливый запах ванили. Живот скручивает еще до того, как он успевает открыть глаза, а рот незамедлительно наполняется слюной. Пахнет просто превосходно, но неоновые числа на циферблате часов заставляют недовольно поморщиться: в такое время бы досматривать десятый сон, нежась в теплой постели, а не ежиться от утренней прохлады, обжигая голые стопы о холодный пол. Чанбин ни на секунду не задумывается об источнике запаха, — даже в столь ранний час это кажется самой очевидной вещью на планете. Поэтому он шлепает босыми ногами по паркету, двигаясь в сторону кухни. И, очевидно, оказывается прав, когда видит светлую макушку, склонившуюся к духовке. Феликс его присутствия не замечает, и Чанбин этим беспардонно пользуется, облокачиваясь на дверной косяк. Раздражение за такое раннее пробуждение тонет где-то в безразмерной растянутой футболке младшего: плечевой шов болтается значительно ниже положенного, широкие рукава теряются в изгибе локтя, а нижний край периодически щекочет середину бедер. На пастельно-розовой местами потертой ткани расползаются пятна неизвестного Чанбину происхождения. Щеки Феликса припудрены мукой. Чанбин не может сдержать теплую улыбку, когда младший чешет сморщенный носик, оставляя белый след уже на нем. Феликс регулирует температуру до двухсот и сосредоточенный взгляд от духовки не отводит, наблюдает, как очередное его творение румянится в тепле. Наверняка не замечает даже, что сам неуклюже перепачкался в процессе, и мысль об этом теплой карамелью растекается по телу. Чанбин с улыбкой тихо удаляется умыться, ненадолго оставляя младшего. Теперь он уже вряд ли уснет, так почему бы не воспользоваться столь редким шансом провести время с Феликсом наедине, пока остальные ребята отсыпаются словно за целый год — даже приторный запах, просочившийся уже во все помещения, не будит их. Когда Чанбин так же тихо возвращается, Феликс сидит за столом, подперев щеку рукой, и мирно сопит. Растрепанные волосы падают на прикрытые глаза, щекочут нос. Чуть припухшие от недавнего пробуждения губы едва разомкнуты, и Чанбин почти готов подарить младшему утренний поцелуй, но робко останавливается в десяти сантиметрах от чужого лица, рассматривая то, какой красотой наградила Феликса природа, с какой любовью солнце целовало его лицо. И как несуразно он размазал по щекам муку, а на шее, каким-то образом, шоколад. — Ликс, — почти шепчет Чанбин, мягко убирая пепельные пряди с чужих век. — У тебя там ничего не пригорит, если ты тут уснешь? Феликс немного морщится, прежде чем приоткрыть глаза. Он добрые десять секунд фокусирует взгляд на старшем, а после его лицо озаряется улыбкой ровно в тот момент, когда первые рассветные лучи скользят на кухню. — Хен, доброе утро, — голос хриплый до мурашек, а губы, мимолетно коснувшиеся щеки, привычно мягкие. — Я тебя разбудил? Прости. — Ничего, — Чанбин даже не врет, ведь действительно не жалеет, что сегодня поднялся в такой час. — А ты чего так рано? Вырубаешься же на ходу. — Вас хотел накормить, когда проснетесь, — просто отвечает Феликс, присаживаясь рядом с духовкой и проверяя, все ли в порядке, пока Чанбин почти пищит от той заботы, что младший готов дарить им безвозмездно, жертвуя своим собственным отдыхом. Проскальзывает мысль, что они его не заслуживают. Когда Феликс наклоняется, закатывая противень обратно, Чанбин смущенно отводит взгляд: футболка задирается, а под ней оказываются лишь классические черные боксеры. Феликса в любом виде хочется прижать к себе тесно, не оставив между телами ни миллиметра расстояния, хочется попрощаться с личным пространством, чтобы разделять его с младшим. Чанбин, вообще-то, личное пространство очень ценит, но Феликса ценит ровно во столько раз больше, сколько ярких веснушек сверкает на его лице. И Чанбин не отказывает себе в удовольствии обнять Феликса со спины, когда тот выпрямляется, закрывая дверцу. Младший от неожиданности вытягивается стрункой, но ему требуется не больше трех секунд, чтобы расслабиться и откинуться назад, на крепкую грудь. — Что готовишь? — Чанбин дышит в выпирающие шейные позвонки. Феликс же дышать перестает вообще. — Печенье, — сипло отзывается младший, теребя складки футболки над сцепленными руками Чанбина. — С шоколадом? — Как догадался? — старший лишь усмехается удивленному тону. — Ты вот тут, — Чанбин ведет языком по чужой шее, слизывая часть уже засохшего шоколада, — испачкался немного. Феликс шумно втягивает воздух, пропитавшийся ванилью, и пальцами с силой вцепляется в чанбиновы руки на его животе. — Ты уверен, что ничего не осталось, хен? — Феликс голову откидывает на чужое плечо, чуть поворачивается, чтобы самому мазнуть губами по чанбиновому подбородку. — Вот тут немного, — Чанбин смыкает губы на шее младшего вновь, втягивает кожу, языком собирая остатки сладости. Феликс мычит довольно под ухом, одной рукой зарываясь в темно-синие пряди старшего. Приятно массирует, чуть дергает, когда Чанбин поднимается влажными поцелуями выше, и оттягивает, отстраняя, чтобы развернуться в крепких объятиях. — У тебя теперь на губах шоколад, — воркует Феликс, обвивая чанбинову шею руками. — Так сделай с этим что-нибудь, — у Чанбина улыбка наверняка искажается в лукавую ухмылку. То же настроение танцует в глазах младшего на пару с рассветными лучами. «Красиво» — думает Чанбин, пока Феликс тянется к нему тягуче медленно. «Сладко» — мимолетно проносится в голове, когда их губы соприкасаются. Целует Феликс тоже медленно — как только терпения хватает? — и языком обводит губы, заставляя Чанбина промычать в поцелуй что-то вроде «о господи, сделай так еще раз». Феликс делает. И не раз. Чанбин в пряном удовольствии закатывает глаза под прикрытыми веками, его ресницы чуть подрагивают, щекочут порозовевшие щеки Феликса, когда он ладонями обхватывает его лицо и притягивает еще ближе, еще теснее. Через минуту Феликс оказывается на столе, а Чанбин — меж его разведенных в стороны стройных ног. Кожа на бедрах обжигает контрастом холодные ладони Чанбина, чужое прерывистое дыхание — ухо, а губы саднит от жадных поцелуев. Оба с огромным аппетитом утоляют свой голод, но насытиться не может ни один. Когда Чанбин забирается руками под футболку, невесомо проводя пальцами по гладкой коже, из коридора слышится отборный мат и возмущенное: — Мы тут едим, вообще-то, имейте совесть! — Джисон стоит в проеме, шокировано распахнув глаза и тыкая пальцем то в прыскающего от смеха Чанбина, то в смущенного Феликса, который прячет лицо в изгибе шеи старшего. Ситуация комично-каноничная, и будь это сцена в каком-нибудь тайском лакорне, зрители завалили бы комментарии недовольством и поэмами о том, как их несправедливо обломали. Чанбин на всех уровнях чувствует себя одним из этих зрителей. — Джисон, будь лапочкой, исчезни, — Чанбин натягивает милую улыбочку, но выглядит она крайне угрожающей в данной обстановке, и Хан, бурча что-то под нос, послушно удаляется. — На чем мы остановились? — тянет Чанбин, повторно ныряя руками под футболку, вот только Феликс напрягается внезапно, принюхиваясь. — Печенье, хен, — его голос почему-то звучит испуганно, и он начинает дергаться, высвобождаясь из хватки старшего. — Что? — Чанбин вопросительно выгибает бровь, и лишь сейчас до его не очень чуткого нюха доходит запах горелого; он мигом выпускает Феликса. Но печенье спасти не удается. Завтрак этим утром проходит в давящей тишине, а потрясающий ванильный запах, витавший в воздухе до прихода Чанбина на кухню, заменяется на запах жженого сахара. Чанбину даже немного, ну вот самую малость стыдно, ведь Феликс выглядит весьма понуро над почерневшим в некоторых местах печеньем, а Джисон стола пытается не касаться и морщится брезгливо, кидая на Со грозные взгляды, пока остальные утешают Феликса и говорят, что в другой раз получится лучше. — Просто не пускай Чанбина на кухню в следующий раз, — бурчит Джисон, отправляя в рот горелую печеньку. — Не пущу, — согласно кивает Феликс, но улыбку все же не сдерживает, переводя взгляд на Чанбина, который выглядит как нашкодивший котенок. Он пинает старшего под столом, чтобы тот посмотрел на него, и мимолетно облизывает уголок губ, собирая наконец последнюю каплю шоколада. Следующая партия печенья получается идеальной, но остальным вовсе не обязательно знать, что Феликс Чанбина все же пускает на кухню, но в этот раз просто старается быть более осмотрительным. И наедается сладким с чужих губ еще до завтрака, ни о чем не жалея.