Не поймаешь

Кап-кап-кап. Холодно и сыро. И темно. Зачем, зачем ты попался? Хотел попасться? Как глупо… И что ты смотришь на меня глазами такими пронзительно синими? И эти ресницы длинные твои? К чему все это? Что-то в тебе такое, что и словами описать трудно? Улыбаешься сладко, карамельно. И наверное губы твои – тоже карамель. Или пастила? Или железо? Ты еще улыбаешься, хотя глаза твои уже затуманены болью. Зачем? Я не могу. Не могу освободить тебя и не могу сделать то, что должен. Почему ты не плачешь? Не умоляешь меня отпустить, не кричишь, как все, кто был до тебя? Не борешься изо всех за свою жалкую жизнь? И почему ты с нежностью смотришь на руки, которые загоняют все глубже металлический штырь в твою грудь, пригвоздив тебя к стене? Ты поворачиваешь отяжелевшую голову и беззвучно смеешься. Глупый. Неужели ты совсем ничего не понимаешь? Что осталось лишь несколько вздохов. Что ты скоро больше не сможешь дышать. Волосы прилипли к твоему лбу, покрытому испариной, а глаза горят в полутьме, и ты словно дразнишь меня. Распаляешь меня. Что-то странное в твоих дрожащих пересохших губах. Я как будто понял, почему ты не пытался сбежать. Не потому, что некуда было бежать. Ты знал. Ты был слишком слаб, чтобы уйти. Тебя задело тогда. Хотя сейчас я ничего не заметил бы, если бы не увидел под твоей рубашкой бинты с мокрым бордовым пятном и обломком стрелы на твоем боку. Мне становится до боли жаль тебя. Я уже готов поверить в твою невиновность. Небо твоих глаз слишком ясное, слишком чистое. Я словно одергиваю себя мысленно. Я хочу остановиться. Но кажется, я зашел слишком далеко. Вспоминаю, как увидел тебя в первый раз. Той ночью было холодно, и рубиновый след на снегу, тянущийся за твоим спутником, легко привел меня к вам обоим. Я знал, что найду и добью его. Или не добью – оставлю умирать в страданиях, которые он причинил другим. Он лежал на спине и тяжело дышал, а ты гладил его волосы с такой нежностью, с такой печалью, что я на миг остановился. Услышав меня, ты замер с широко распахнутыми глазами, не зная – бежать или остаться. Растерянность сменилась безумным выражением. Вместо того чтобы отскочить, убежать и скрыться, как тень в темноте, ты в мгновение ока оказался передо мной, пытаясь заслонить собой умирающего. Рука сама потянулась к арбалету, и ты испуганно отшатнулся. Когда все было кончено, ты, совершенно забыл о своем страхе, бросился к телу, не обращая внимание на меня и начал плакать, так же беззвучно, как сейчас, опустив ресницы. Я развернулся и ушел. Когда мы снова встретились, ты сидел на скамейке в парке с девушкой и улыбался, и твои синие глаза поблескивали в свете фонарей. Улыбался лукаво, нагловато и смотрел на меня, словно пытаясь загипнотизировать. Ни злости, ни страха. Только томный, тяжеловатый, словно затуманенный взгляд. Ты целовал ее так мягко, и твои тонкие пальцы так нежно, любовно перебирали ее волосы, что я, не шевелясь, стоял и смотрел. Так ласково. Так невинно… И потом ты так же невинно поцеловал ее холодный лоб, на котором уже не таяли снежинки. Лукавый вызов твоих губ пробудил что-то во мне. Я понял, что теперь я никогда не дам тебе уйти. Увернувшись от выстрела, ты улыбнулся: - До встречи, - бархатные нотки в твоем голосе прозвучали как приговор. Я не мог оставить тебя в покое. Выследил тебя. Это оказалось не так просто, как я ожидал. Ты играл со мной. Играл не так как с жертвой, а играл в любовь. В задымленном кафе, где было так же шумно, как и неуютно, и где я сидел, уткнувшись в ноутбук, ты подкрался ко мне со спины и прошептал: - Не поймаешь. Я резко обернулся, но не увидел тебя. Осталось только это чувство – как будто твои губы прикоснулись к моему уху. У меня мурашки пробежали по коже. Потом я узнал. Каким храбрым ты был, и каким изворотливым ты был. Храбрым со мной. Я узнал, что все эти пять лет ты только и делал, что заметал следы, чтобы выжить. Ты никого не подпускал к себе близко, ревностно охраняя свою территорию. Но почему, почему ты играл со мной в поддавки? Еще я с содроганием подумал, как этот твой спутник, которого я отправил прямиком в ад, прикасался к тебе. Кем он был для тебя? Заставлял ли он тебя стонать и всхлипывать, заставлял ли умолять о большем, сколько прикосновений к твоему податливому, доверчивому телу заставляли его дрожать? Чертили ли твои ноготочки алые следы на его коже? Я не хотел знать. Наверное, он был один. Тебе не могло быть больше двадцати пяти, а иногда ты выглядел уж очень юным и невинным для таких вещей. Я не хотел думать о тебе. Внушал себе, насколько черна у тебя душа, насколько мерзки твои мысли, насколько отравлено вирусом твое тело, жизнь скольких людей на тебе. И я не мог. Просто не получалось. Ты был удивительно чистым. Удивительно красивым. От хищника, от жестокого убийцы в тебе была только эта игривость, плавность движений, яркие блестящие глаза, мягкий тающий голос. Ты не брал силой – ты всегда соблазнял. Соблазнял настолько невинно, как если бы ты кормил птичек в парке с рук, и они садились тебе на плечо и клевали зерна с твоей ладони. Они сами шли к тебе. Хотели быть рядом с тобой. И ты брал. Ты не мог не брать. А я не мог не выстрелить, когда ты был так неосторожен, чтобы попасться. Выстрелил машинально, и ты, словно ужаленный, как-то боком проскользнул за угол. Я не хотел стрелять. И не мог найти тебя. И поэтому не мог поверить своим глазам, когда увидел тебя, стоящего у стены рядом с моей квартирой. Осунувшееся лицо, запавшие скулы, прикрытые спутанными каштановыми волосами на косой пробор. Ты сдался? Хотел, чтобы больше не было больно. Три железных штыря, приковавшие тебя к стене, почти сделали свое дело. Ты был уже за гранью боли. Я видел по твоему лицу. Во мне боролись двое – тот, кто никогда не признавал зла, кто всегда был верен своим принципам, кто никогда не сдавался, и кто никогда бы не оставил тебя в живых. И тот, кто внезапно все понял. Ты любил меня. И не знал, что тебе делать. Хотел приблизиться ко мне любой ценой, невзирая на опасность быть убитым. Остался последний удар. Если я сделаю его, тебе больше никогда не будет больно. Я избавлю тебя от твоей несчастной, злой судьбы. Я очищу тебя. И Бог простит тебя, я верю. Но я ничего не делаю. Мои руки сами разматывают бинты, чтобы вытащить стрелу. Пара минут – и ты совершенно свободен. И не можешь уйти – силы оставили тебя – но если бы ты постарался, то смог бы сбежать. Ты не сбежишь – твои пальцы цепляются за мой рукав, и ты шепчешь мне, как тогда: - Спасибо. И, собравшись, пытаясь не заснуть, спрашиваешь, глядя в глаза: - Я умру? Не умрешь. Я не дам тебе. - Вирус не может существовать без этого, значит, я умру меньше, чем за час. - Подожди, я сейчас. Словно ветер, я выбегаю, едва прикрыв за собой дверь, словно ветер, через двадцать минут возвращаюсь к тебе. Ты сидишь в той же позе, прижимая тонкие ладони к ране в боку, и улыбаешься. Легонько трогаю тебя за плечо. Ты не дышишь? Не дышишь! Почему? Мне хочется кричать. Выть. Разгромить здесь все к чертовой матери. Я почти сдался. И лишь одна мысль проскальзывает сквозь туман, опутавший мое сознание – что, если еще не поздно. И я делаю это. Твои вены даже не бордовые, они черные. Тонкая иголка проходит в сгиб в локтя легко, как в масло. Жадный вирус вбирает в себя все до капли, и ты теплеешь. Волна волос у тебя на лбу скользит по твоей щеке, когда ты поднимаешь голову, и, очнувшись, нежно смотришь на меня. - Больно? – я обнимаю тебя за плечо, и рука перемещается на талию со стороны здорового бока. - Нет. Только щекотно, отпусти, - тихонько смеешься, словно стесняясь. - Будет еще хуже. Я теперь никогда не дам тебе уйти. - Не давай. Только вот это, - он показывает на что-то, что висит у меня на шее, - сними. Пожалуйста. Я снимаю, и беру тебя за подбородок, глубоко и требовательно целуя. Спустя минуту, ты, отстранившись и тяжело дыша, с улыбкой говоришь: - Не поймаешь. - А вот и поймаю, - все вокруг нас сливается воедино, и есть только ты и я – как две стихии, лед и огонь, которые не опаляют, не замораживают друг друга, а соединятся в танце, имя которому – любовь.