Долгожданный

Это было настолько долгожданно и правильно, настолько красиво и больно, что хотелось умереть. Вся комната, укутанная в какую-то красную полупрозрачную ткань, совершенно лишнюю здесь, была пропитана ароматами: странными, дерзко-пьянящими, горчащими неожиданной пряной сладостью на языке и забивающими ноздри. Заставляющими разум, обычно холодно-острый, пьянеть с каждым вдохом, отпуская на свободу всех тех демонов, что он годами хоронил в своей душе – теперь было можно, и от этого тоже хотелось умереть. Свечи они погасили, как только вошли, но эта ночь была не темной – хватало лунного света, пробивающегося сквозь огненно-красную ткань на окне, просачивающегося тонкими лучами, и образующего на полу диковинный потусторонний узор, как один из тех, которые призывают демонов. Дурацкие алые шелковые простыни скользили под руками и коленями, заставляя почти рычать от единственного неудобства. Длинные пряди волос, не связанные больше лентами, попадались под руки, липли к шее и лбу, скользили змеями по плечам, вызывая предательскую дрожь во всем теле. Разгоряченная кожа была влажной и горячей, как нагретая на солнце сладость, и ее хотелось все чаще пробовать на вкус – губами, зубами, языком. Особенно на шее, где кожа более тонкая, и под пальцами и губами ощущалось биение крови, и где больше всего сводящего с ума аромата такого желанного тела. От этого у Лань Чжаня кружилась голова, и он почти распластался на белой точеной спине, обрисованной лунными лучами – настолько прекрасно, что перехватывало дыхание. Под руку попалась красная лента, которая почти терялась на фоне алых простыней, и он отбросил кончик в сторону, чтобы не мешал. И продолжил двигаться, входя все глубже, сильнее, быстрее в податливое тело под собой, теряясь от необычных, ранее неизведанных ощущений. Собственное тело горело и плавилось, а сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук слышен на всю комнату, но зато столько раз осыпавшаяся пеплом душа впервые за много лет была умиротворена и спокойна. Он склонился к плечу Вей Ина и коснулся губами разгоряченной кожи, не в силах сдержать себя. Лань Чжаню хотелось целовать, гладить, нежить его всего, впитывать все стоны этого невозможного человека, и никуда больше не отпускать. Ни на миг. Он единственный замечал, как смотрят на Вей Ина остальные. Он помнил их всех, хотя уже больше половины и не было на этом свете. Он помнил, каким собственническим взглядом окидывал его Цзян Чен, и неудивительна была его одержимость братом. Это Вей Ин ничего никогда не замечал. Как не замечал и взглядов Не Минцзюэ, который, похоже, понимал, что Вей Ин ни за что не станет служить ему, оттого и бесился больше обычного. Не понял намеков Вень Чжао, этого феерического идиота с манией величия. Алчных намеков старого распутника Цзинь Гуань Шаня, который был хоть и жаден до власти, но понимал, что с Тигриной печатью ему не совладать, так почему бы не прибрать к рукам и красивого мальчика? И уж конечно Вей Ин не понял робких обожающих взглядов Вень Нина. Но сам Лань Чжань все это замечал, и кровь вскипала от осознания, что кто-то посмел думать о Вей Ине в таком ключе. Бесило почти до потери контроля над собой, как тогда, когда он сам впервые осознал, какие демоны завелись в его душе. И как он сам понял, что хочет Вей Ина, порицаемого всеми, почти отверженного, до черных пятен перед глазами, до такой острой боли в душе, что приходил в ошеломление, когда его видел. Но сейчас это все уже было неважно, отодвинулось, расплылось в пьянящем аромате и жарком мареве их страсти, делая все ненужным и несущественным. Здесь и сейчас были только они вдвоем на этих скользких простынях, алых, как кровь. И под Лань Чжанем сейчас стонет в голос самый страшный в истории основатель Темного Пути. Раскрасневшийся, с искусанными припухшими зацелованными губами, раскрытый, влажный, горячий. Именно Лань Чжаню он отдался полностью, доверив и тело, и душу. И Лань Чжань не собирался ни с кем делить того, кого так благосклонно вернула ему судьба. Сейчас он ценил каждую секунду, проведенную с Вей Ином, урок от жизни был усвоен более, чем хорошо. Любой, кто покусится на свободу, тело и душу Вей Ина – умрет. Вей Ин приподнялся на локтях, оглянувшись через плечо из-под полуприкрытых век, и у Лань Чжаня перехватило дыхание от лукавого быстрого взгляда из-под густых и длинных ресниц. Зацелованные губы алой сумасшедшей улыбкой горели на его разрумянившемся лице. - Ты все-таки прочитал тот трактат, - хрипло произнес он, шевельнув кистями, играя с собственной лентой, снятой с волос в самом начале. Даже в такой ситуации Вей Ин оставался Вей Ином и не смог удержаться и не подколоть. - Да, - кротко согласился Лань Чжань, оставляя еще одну заалевшую метку от поцелуя на белой спине, снова ткнувшись Вей Ину в беззащитную шею. И, не удержавшись, куснул у линии волос. Вей Ин выгнулся и ткнулся лбом в алую простынь. - Какой же ты, - глухо произнес Вей Ин, подаваясь назад, понуждая ускорить темп. Лань Чжань судорожно выдохнул, щекотно-колючие искры наслаждения роем прошлись по телу от низа живота до самой макушки и кончиков пальцев, но послушался. Вей Ин, его дикая фантазия, необузданная сбывшаяся безумная мечта, живая и настоящая, и от осознания этого у Лань Чжаня под кожей вспыхивали звезды, задевая каждый нерв, разжигая сумасшедший, почти неконтролируемый пожар внутри. Какой же Вей Ин сладкий, просто невозможно удержаться, и невообразимо желанный до умопомрачения, до тугой вспышки солнца в животе, до закушенных в кровь губ. Вей Ин пластично выгнулся, дрожа всем телом, запрокидывая голову, вскрикивая, открывая беззащитное горло, которое тоже хотелось зацеловать до алых меток. Его тонкие пальцы путались в ленте, обвивающей запястья шелковой змеей, сминали простынь, словно в поисках опоры. Вей Ин, очень отзывчивый на ласки, отдавался рукам Лань Чжаня, доверяя ему полностью, без остатка, до донышка своей души. «Как бой», - вдруг подумалось Лань Чжаню. Они оба ведут этот бой, до победного конца, не оставляя ничего, до последнего вздоха и стона. Лань Чжань задержал дыхание, когда Вей Ин выгнулся еще больше, перемежая вскрики с хриплыми стонами, отчего внизу живота все напряженно сводило от близости завершения, а он весь превратился в натянутую до предела струну – тронь и взорвется ярким чистым пронзительным звуком. Мир сузился до одной этой комнаты, до этой кровати, до них двоих, остальное уже не имело значения. И Лань Чжань отпустил себя окончательно. Наслаждение оргазма рухнуло на них обоих, оглушая, выбивая из реального мира, и Лань Чжань на какое-то время забыл, как дышать. Сознание разлетелось на множество ослепляющих искр, раскатилось по алым простыням и полу, пропадая в тенях, погаснув где-то там, внизу, впитываясь в лунные лучи, казавшиеся сейчас нестерпимо яркими. Лань Чжань почти не чувствовал своего тела, он ощущал себя невесомым, и только тепло Вей Ина привело его в себя. Вставать не хотелось, двигаться, да даже открыть глаза было трудно. Впервые в жизни. Он скатился набок, подгребая к себе влажно-горячего тяжело дышащего Вей Ина, бессильно откинувшегося на подушки, прижимая к груди самое бесценное, что было в его жизни. Все слова – потом. Вот сейчас, в это мгновение важны только они вдвоем, их переплетенные пальцы, обвитые алой лентой, их сердца, их души. Все остальное – подождет до утра.