Вопрос времени

      Тиссая входит в свои покои, шурша платьем, мягко ступая по ковру. Шаги её легки и почти неслышны. Она не идёт, она крадется. Как большая сытая кошка к оставленной добыче.       Добыча. Именно так чувствует себя ослепшая и ослабленная после битвы при Соддене Йеннифер. Она больше не могущественная чародейка, а так, оступившаяся и переломавшая себе хребет лань. И рассчитывать лань может только на милосердие хищника, но хищники не знают жалости, как не знает её и Тиссая де Врие.       Йеннифер никак не реагирует на появление бывшей наставницы, только пальцы её мнут бумагу торопливее и небрежнее, отчего, наверняка, неподвижные птички выйдут уродливыми. Ну да какая сама, такие у неё и птички. Она сейчас по-прежнему красива, это правда, но в глубине души каждая уродина навсегда ею и остаётся.       — Йеннифер, — тихо говорит Тиссая. Никто и никогда не произносил её имя так, и не произнесет. В нём столько всего: укор, печаль, смутное беспокойство, но больше, конечно, удовольствия. Пантера нашла свою лань ровно там, где и оставила утром, уходя на занятия, это ли не счастье?       — Тиссая, — отзывается Йеннифер после паузы. Как обычно с вызовом и раздражением.       Йеннифер злится.       Едва она очнулась, она только и делает, что злится. На всех вокруг. На себя, на мир, на Тиссаю с её тиранической заботливостью. Всё так, как будто бы она снова подросток: беспомощный, клянущий мир за его несправедливость.       Она шла на битву с готовностью умереть. Умереть, а не оказаться запертой с чертовой Тисаей де Врие!       «Ну, а что ты хотела, дорогая? Не думала же ты и в самом деле, что всё будет так просто?»       И действительно, судьба никогда не была особо благосклонна к Йеннифер из Венгерберга, почему всё должно вдруг измениться?       — Чем занималась? — спрашивает Тиссая светским тоном.       Йеннифер приглаживает одно из крыльев очередной птицы, пожимает плечами, хмыкает:       — Кто из нас ослеп, госпожа де Врие? Оглянитесь вокруг. Или вы разучились делать простейшие умозаключения? — она хрипло смеётся: — Тогда это старость и вам пора на покой.       Под ногой Тиссаи хрустит стекло бокала — Йеннифер, по обыкновению, крушила и ломала всё, что попадется под руку, потому что уже который день бумажные птицы оставались лишь бумажными птицами и никак не хотели взлетать. И чувствовала она себя как в старые недобрые времена — никчемной и жалкой. Если ей не даются даже такие простые заклинания, то через сколько же она восстановится? Сколько ещё проведет здесь под бдительным оком ректорессы?       Тиссая шагает по стеклу, и стекло ломается, как хребты её бездарных учениц. И только Йеннифер не сломалась. Из неё вышел толк. Быть может, потому суровая госпожа де Врие к ней так и привязана?       Или нет?       Нет, на самом деле всё не так, и Йеннифер это знает, хоть и не хочет признавать.       Она сломленная, но сломленная красиво, фигурно. Произведение искусства за авторством Тиссаи де Врие. Оттого она так и привязана к ней. И как любой художник гордится своим выдающимся полотном и мечтает иметь при себе, чтобы при случае хвастаться.       — У тебя снова ничего не получилось, — холодно констатирует Тиссая и подходит ближе, под её ногой хрустит очередной осколок. — А ведь это простейшее заклинание...       Йеннифер комкает старательно сложенную бумажную птицу, закрывает незрячие глаза.       Тиссая делает ещё один шаг и кажется, что под ногами её хрустит не стекло, а позвонки.       — Получится! — шипит Йеннифер. — Получится и тогда...       — И тогда ты вспорхнешь следом за одной из своих птичек и улетишь от меня, чтобы больше никогда не вернуться, — ироничный тон не может скрыть горечи в голосе.       Прохладные руки ложатся Йеннифер на плечи:       — Магия восстановится. И зрение тоже. Скоро, очень скоро твои птички смогут улететь, — её голос полон сочувствия и уверенности.       И в этом вся Тиссая. Наносит раны, чтобы потом их заботливо врачевать.       — Я делаю всё для того, чтобы восстановление прошло быстрее.       Йеннифер не может сдержать смех:       — Да неужели? Сдается мне, ты делаешь всё, чтобы я от тебя ушла не раньше чем через пятьсот лет.       Тиссая хмыкает, её пальцы скользят по шелковому рукаву платья Йеннифер:       — Пятьсот лет? Не льсти себе, девочка. Ты успеешь наскучить любому через пятьдесят. Это твой максимум.       Йеннифер теряется:       — Даже не отрицаешь, что делаешь всё, чтобы я оставалась твоей покорной и ручной зверушкой?       — И снова льстишь себе, Йеннифер. Покорная и ручная это явно не про тебя. И нет, чтобы там ты обо мне не думала, я делаю всё, чтобы тебя исцелить. Ты нужна Аретузе зрячей и со своей магической силой. А Аретуза, как ты однажды заметила, для меня всё. Я бы не поступила вразрез с интересами академии, даже если бы и хотела.       — А ты хочешь? — Йенифер поворачивает голову и жалеет, впервые жалеет, что не может видеть лица Тиссаи.       Разумеется, ответа она не получает.       Прохладные пальцы снова скользят по шелку платья, накрывают ладонь Йеннифер. Тиссая наклоняется, опаляет ухо жарким шепотом слов заклинания — бумажная птица, та самая скомканная, оживает и отчаянно бьет маленькими крылышками.       — Вот так, — тихо говорит она и выпрямляется, шепчет слова другого заклинания, и Йеннифер не видит, но может поклясться, что комната приобрела снова жилой и упорядоченный вид. — Служанки отказываются заходить к тебе и убираться, почему?       Йеннифер ласково гладит птичку кончиками пальцев по крыльям, пожимает плечами:       — Не знаю. Может, потому что я швырнула в одну из них бокал, а другой дала оплеуху? — Она усмехается: — Нужно же мне как-то развлекаться в твое отсутствие.       На самом деле девчонки получили от Йеннифер вполне заслуженно. Они, думая, что со зрением чародейка потеряла и слух, шептались о том, какая она бедная-несчастная и фантазировали о том, чем именно их ректоресса тут занимается с бывшей ученицей.       — Я слышала сплетни... Знаешь, когда теряешь зрение, слух не то чтобы становится острее, а просто больше обращаешь внимание на окружающие звуки, — начинает Йеннифер.       — Сплетни? И о ком же?       — О тебе... И обо мне. И о том, что я твоя любимица. Во всех смыслах.       Йеннифер сама не знает, зачем она про это заговорила, и, сжимая птичку в руках ждет. Чего? Того, что Тиссая сейчас скажет «Это так». И что дальше? Как будто бы и так всё не ясно как божий день.       — Вот как... — рассеянно отвечает Тиссая. — Тебя это волнует?       — Меня это бесит!       — Почему?       — Потому что это неправда.       Тиссая издает смешок, и Йеннифер запоздало понимает, как двусмысленно прозвучали её слова.       Она почти чувствует дыхание у своего уха и слышит «Пока неправда».       Но Тиссая не наклоняется и ничего не говорит. Только руки её обнимают Йеннифер крепко-крепко, так удавы обвивают своих жертв, прежде чем заглотить.       — Хочешь, я скажу им, что ты моя любимица только в одном смысле этого слова? — её голос сплошное мурлыканье довольной кошки.       Йеннифер представляет, как педантичная ректоресса собирает всех в зале. И как от услышанного вытягиваются рожи у присутствующих.       Она смеётся и выпускает из рук птицу. Птица улетает в открытое окно.       — Йеннифер, Йеннифер, Йеннифер, — шепчет ей в волосы Тиссая.       — Когда-нибудь моя магия восстановится и зрение тоже. И я улечу.       — Улетишь, — эхом отзывается Тиссая.       — И никогда не вернусь.       — И не вернешься, — помолчав, она добавляет: — Но пока ты со мной. И я сделаю всё, чтобы тебе никуда не захотелось улетать...       Тиссая берёт гребень и начинает осторожно расчесывать волосы Йеннифер:       — Молчишь? Не боишься, что когда полностью восстановишься, не захочешь уходить?       — И стану ручной? — Йеннифер невольно прикрывает глаза от медленных, томных движений гребня, ласковых прикосновений пальцев к шее. Улыбается: — В твоих мечтах, Тиссая... В твоих мечтах...       — Мечты? — Тиссая хрипловато смеётся: — Разве похожа я на мечтательницу, девочка?       Её пальцы вновь скользят по шелку платья. Замирают на груди. И сердце, глупое сердце Йеннифер, начинает биться так же отчаянно и надрывно, как до этого в её руках бились крылья бумажной птицы.       — Нет, Йеннифер, я не мечтаю. Я ставлю цели, — она наклоняется, опаляет дыханием щеку: — И достигаю их.       Йеннифер больше не улыбается. Сидит неестественно прямо, беспомощно скребет отросшими ногтями по столу.       Достаточно всего лишь повернуть голову и тогда сухие, вечно упрямо поджатые губы коснуться её приоткрытых.       Так просто.       Повернуться, поддаться, сдаться.       Нет, нет, нет — Йеннифер качает головой, резко поднимается. И делает то, что у неё выходит лучше всего. Уходит.       От неудобного разговора.       От проклятой Тиссаи де Врие с её прохладными руками и жарким дыханьем.       От себя и своих желаний.       И только сердце, глупое сердце, продолжает биться.       Сердце знает правду.       Тиссая де Врие не мечтает, она ставит цели, и достигает их. И если она захотела Йеннифер, то она её получит на блюдечке с голубой каёмочкой.       Рано или поздно.       Так или иначе.