Дар презрения

Эти совы совсем не те, кем кажутся. (с)

Сколько себя помню, единственной комнатой в нашем доме, которая мне не нравилась, была спальня моего покойного деда. В памяти остались длинные седые пряди, спускающиеся до поникших от болезни плеч, лицо, обтянутое сухой, лишенной пигмента кожей. Не лицо, а посмертная маска. Узкие серые глаза деда глядели всегда подозрительно и злобно. Ритуал, следуя которому я должен был навещать деда раз в неделю, всегда вызывал у меня бурю протестов. Там, за массивной дверью, начиналось царство запахов: сладковатый дым из дедова кальяна сливался с испарениями множества зелий, расставленных по всем полкам этой большой и темной комнаты. Соединяясь с неописуемой вонью старости и болезни, эти запахи рождали тошнотворную смесь. Помню уговоры матери, действующие на меня малоэффективно; подслушанный разговор родителей за дверью. – Люциус, может, не стоит сегодня… – Мы уже достаточно говорили об этом… – Старик пугает… – Разговор окончен, дорогая. Дед редко колдовал, однако его волшебная палочка всегда была наготове. При любом постороннем звуке он вздрагивал и рефлекторно направлял ее на источник шума. Им, как правило, оказывался я. Пока мать пыталась разговаривать с главой семейства, я блуждал по этой душной комнате и, чтобы хоть как-то себя развлечь, расставлял склянки с зельями, сортируя их то по цветам, то по форме бутылок, то по количеству находящегося там снадобья. И каждый раз, когда на меня была направлена волшебная палочка деда, мать резко повышала голос, пытаясь отвлечь внимание Абрахаса на себя. Вид при этом у нее был испуганный. Почему я вспоминаю всё это именно сейчас? Не знаю… Наверное, потому, что мое нынешнее пристанище напоминает душную комнату деда. В этом месте так же мало света и едва ли меньше зелий, только здесь все настолько убого обставлено, что коморка домовых эльфов в моем доме наверняка выглядит лучше. Правда, я там никогда не был. Но сейчас мне хочется побывать в каждой комнате своего дома, пробежаться по коридорам и услышать эхо собственных шагов. Мне всегда хочется того, что мне в данный момент недоступно. Снейп сказал, что домой возвращаться опасно, да я и сам знал, что за Малфой Мэнором ведется наблюдение, с тех пор как… – Драко, перестаньте скулить, – холодный голос Снейпа прорезал мертвую тишину комнаты и прервал поток моих безрадостных мыслей. – Скулить? Я?! – Мистер Малфой, – равнодушно перебил меня Снейп, – держать вас в этом месте мне так же тяжело, как и вам здесь находиться. Я вполне могу понять ваше состояние, однако прошу сдерживать свои эмоции. Мне просто необходимо сварить достаточно Веритасерума для Темного Лорда, а ваши всхлипы дурно влияют на ход приготовления, во время которого... – Избавьте меня от подробностей, профессор, – я всеми силами попытался надеть ту же маску холодного презрения, которую часто наблюдал на лице отца. – Охотно, если вы избавите меня от ваших истерик. И, вновь вернувшись к своему котлу, Снейп тихо произнес: – Не пытайтесь изображать Люциуса при мне. У вас это неважно получается. – Да как ты смеешь?! – я задохнулся от злости и возмущения. – Ты… ты… блядь слизеринская! Мерная ложка, громко звякнув, выпала из рук Снейпа. Все его лицо перекосила гримаса невероятного удивления и злости. В моей душе разливалось торжество, посетившее меня, пожалуй, впервые за несколько месяцев. Демонстративно развернувшись на каблуках, я быстро удалился наверх, в ту комнату, что теперь стала моей спальней. Грязное и жалкое пристанище, недостойное не то что Малфоя, но вообще волшебника. Железная койка столетней давности с продавленной сеткой, комод, прогрызенный мышами, и серые от пыли занавески. Не разуваясь, я лег на кровать и уставился в серый, засиженный мухами потолок. Несколько раздавленных насекомых были свидетельством того, что кто-то до меня лежал на этой кровати и развлекал себя таким немудреным занятием, как стрельба по мухам из волшебной палочки. Снейп… Этот провонявший настойками зануда достал меня своей слежкой в школе. Один Мерлин знает, как я весь год терпел его попытки втереться ко мне в доверие, этот его вкрадчивый шепот, от которого меня уже тошнит. Но сегодня я уже просто не выдержал… Да и есть ли теперь смысл сдерживать себя? Хуже все равно уже не будет… В моей душе триумф над Снейпом постепенно сменился досадой. Это чувство всегда приходило, когда я вспоминал "ту историю". Про себя я ее иначе никак и не называл. Это было всего лишь в конце прошлой весны, хотя кажется, что все было в прошлой жизни. И не со мной. Отец написал мне довольно странное письмо с просьбой явиться домой на уик-энд. Я показал письмо Снейпу и тут же отправился через камин в Малфой Менор. – Драко, мой мальчик! – отец слегка привстал из глубокого кресла навстречу мне. В руках у него были сигара и бокал с огневиски. Лицо его показалось осунувшимся и исхудавшим. Я сел в соседнее кресло, почему-то ощущая неловкость, вероятно оттого, что это был первый раз, когда отец забирал меня из школы не во время каникул. – Я просто хотел на тебя посмотреть, – грустно улыбнулся он, словно бы читая мои мысли, – давно не видел… соскучился… И впервые тогда ко мне в голову пришла мысль о том, что отец может быть слабым и непоследовательным, как все прочие люди. Как и я сам. Простая мысль, которая вдруг стала открытием. – Как дела в школе? – немного рассеянно спросил Люциус, подливая себе еще огневиски. – Готовлюсь к экзаменам СОВ. – Правда? Ты уже на пятом курсе? – лицо отца действительно выражало искреннее удивление. – Да, – несколько ошарашено ответил я, непроизвольно оглядываясь по сторонам. – А-а… мама дома? – Нет, твоя мать решила поехать к морю. Сказала, что вид пьющего меня ее раздражает, – отец ухмыльнулся. Первый раз я видел его в таком состоянии. И дело тут даже не столько в том, что он был пьян, сколько в несвойственном ему выражении растерянности на лице. Я бы даже сказал, обреченности. Отец уловил мое смятение. – А ты похож на нее… больше, чем на меня, – на лице Люциуса появилась досада. – Знаешь, я передумал. Нечего тебе здесь делать. Отправляйся лучше обратно в школу, у тебя же экзамены… – Но… – Я все сказал, – отец отвернулся, демонстративно уставившись в биржевые сводки, разбросанные на журнальном столике. – Тогда я заберу кое-что из своих вещей в спальне, ладно? – Как хочешь, – равнодушно ответил отец. Я решил не возвращаться в тот день в школу. Какой смысл было тогда отпрашиваться у Снейпа на целый выходной? А отец меня и раньше то дома никогда не замечал, не заметит и сегодня. Провалявшись почти до ночи в кровати с журналами о квиддиче и умяв изрядную дозу сладостей, я понял, что совершенно не хочу спать. Странное состояние отца не давало мне покоя. Что-то было неправильное во всем этом: и то, что он так неожиданно вызвал меня домой, и то, что напивался среди дня, и то, что спровадил, непонятно на что разозлившись. Я чувствовал досаду, словно в этом хорошо отлаженном механизме моего восприятия личности Люциуса Малфоя сломалась какая-то очень важная деталь. *** Болезненное очарование, которое вселял в меня отец, на мой взгляд, объяснялось тем, что я слишком редко видел его в детстве. Знаю, что авторство моего имени принадлежит не ему, а Абрахасу Малфою, что не добавляло моим чувствам к деду теплоты. Мне всегда хотелось быть только Люциусом. Таким же невозмутимым и холодным, знающим всему цену и умеющим использовать любые обстоятельства себе на пользу. Помню, как однажды мы собирались в Косой переулок накануне моего поступления в четвертый класс, и я заговорил с отцом о том, что в школе все только и делают, что носятся с Поттером, боготворят его и все такое. Отец тогда резко развернулся и, положив мне руку на плечо, заглянул прямо в глаза. От этого фирменного пронизывающего взгляда мне всегда было неуютно. – Драко, я вполне мог сносить твои жалобы на Поттера, когда тебе было одиннадцать. Даже когда тебе исполнилось двенадцать, я закрывал глаза на то, что вместо того, чтобы заниматься творением собственной славы, ты лишь следишь за чужой. Я сравнял твои шансы с Поттером, устроив тебя в команду Слизерина. Я даже пришел на твой первый матч. И что я увидел? Ты только и делал, что смотрел на Поттера, вместо того, чтобы играть... – Пап, но этот придурок… – Никогда, слышишь? Никогда не перебивай меня, Драко, – отец сжал мое плечо до боли. – А еще запомни, на каждого слизеринца всегда находится гриффиндоррский придурок, но это не повод забывать о своей собственной игре. И если ты не способен победить своего врага, то хотя бы презирай его. – Я презираю Поттера! Отец устало вздохнул и произнес с раздражением: – Нет, Драко, не презираешь. Дар презрения в том и заключается, чтобы не замечать врага, унижать его своим равнодушием, а не носиться с его именем на устах, как делают все те, кто им восхищается. – Но, папа… – Я все сказал, – отрезал отец и демонстративно вышел из комнаты. С тех пор я старался обращать на Поттера поменьше внимания. Насколько это вообще возможно, учитывая те фокусы, что каждый год вытворял этот идиот. *** Решив немного развеяться и прогуляться, я встал с постели. Попадаться на глаза отцу не следовало, и, спустившись вниз по черной лестнице, я вышел из дома. Мощеная дорожка сама повела меня к коттеджу в глубине парка. Домик всегда был заброшен, и, когда в детстве я пытался проникнуть туда, отец отчитал меня за глупое любопытство. – Туда даже эльфы не заглядывают, и я не хочу выслушивать вопли твоей матери, если на тебя там свалится старый сундук или укусит докси, – холодно сказал Люциус, уводя прочь от домика. Сумерки уже совсем накрыли старый парк, и мне пришлось воспользоваться заклинанием «Люмос». Пробираясь сквозь заросли тиса, я вышел к коттеджу. Каково же было мое удивление, когда я увидел свет в запыленных окнах! Первой мыслью было тут же бежать домой и рассказать отцу, что в заброшенном доме кто-то чужой. Но, во-первых, я сам находился тут не на законных основаниях, а во-вторых, возможно, отец в курсе того, что здесь происходит. Ведь магическая защита поместья не пропустила бы никого без его ведома. Мне тогда показалось, что следовало все разузнать самому. Тихонько подойдя к окну, я увидел участок комнаты, вырванный из вечерней тьмы горящими свечами в большом напольном канделябре. Там не было никакого хлама, который я ожидал увидеть. Зато была фигура отца, стоявшего к окну боком. Люциус, по пояс голый, держал в руке плеть. Я чуть слюной не подавился от удивления. Отец замахнулся и ударил кого-то плетью. С моей позиции совершенно не было видно, кого. От любопытства я перестал соображать. Больше всего на свете мне хотелось в тот момент узнать, кого же отец там бьет. Не сумев разглядеть это в окне, я подошел к двери. Заклинание «Алохомора» - и дверь услужливо открылась, являя темный коридор коттеджа. Здесь отсутствовал хлам, о котором врал мне отец, напротив, тут было абсолютно пусто, не считая толстого ковра на полу и напольных подсвечников, расставленных вдоль стен. Впрочем, свет горел только в большой комнате. Ковер заглушил мои осторожные шаги, когда я приблизился к двери в зал. Она была слегка приоткрытой, достаточно для того, чтобы я увидел то, что мне не следовало видеть никогда. Комната была практически пуста и освещалась светом свечей в канделябре и небольшим камином. Люциус Малфой стоял посредине и развязно поигрывал большой плетью. На отце были лишь черные узкие брюки и остроносые ботинки. Волосы стягивала черная лента. – Тебе понравилось, м? – легкая хрипотца в голосе выдавала возбуждение. Ответа не последовало. Впрочем, его и не могло быть, потому что у второго человека во рту торчал кляп. Я увидел полностью обнаженного мужчину, худого и бледного, казавшегося почти прозрачным на фоне темной стены. Руки и ноги его были разведены в стороны и привязаны к металлически кольцам, вбитым в стену. Лицо мужчины закрывала бархатная маска без прорезей для глаз. Впрочем, даже так я понял, кто это. Спутанные черные волосы и длинные пальцы в пятнах от зелий не скроет никакая маска. Мне трудно описать тот ужас, который я испытал в тот момент, когда понял, что происходит. Весь мой мир, все, что я считал нормальным, рухнули в одночасье. Ничего не соображая, я осел около двери и во все глаза следил за происходящим, нимало не заботясь о том, что меня могут заметить. Впрочем, этим двоим в комнате было явно не до меня. – Признайся, Северус, скольким ты давал до меня? А после? С этими словами Люциус занес над собой плеть и ударил Снейпа. Тот дернулся, но кляп во рту мешал ему закричать. На бледном теле Снейпа добавилось несколько ярких полос. – Да, ты прав, без криков совсем неинтересно. Приблизившись к Снейпу, он вырвал кляп у него изо рта и, немного постояв, сорвал еще и маску. Отойдя на несколько шагов назад, вновь занес плеть и ударил. Снейп вытянулся, как струна, и застонал. Я ждал, что он хоть что-нибудь скажет, что попытается прекратить это безобразие, этот чудовищный цирк, но ничего такого не последовало. Снейп лишь до крови закусил губу и съежился в ожидании нового удара. Его тело уже покрывали длинные красноватые полосы вздутой кожи. – Я задал тебе вопрос, Снейп! С кем ты спал до меня? Свист плети разрезал воздух, и на теле Снейпа появилась еще несколько полос. Он крикнул, но не ответил. – Ну же, признавайся. Ты был явно не целым, когда я тебя трахнул в первый раз. Кто это был? Эйвери? Макнейр? А, может, Гойл? Ха… Снейп ничего не сказал и лишь плотнее прижался к стене, по его лицу бежали струйки пота. Лицо выражало странную смесь страдания и удовольствия. Впрочем, об удовольствии говорило не только выражение его лица, но и… Я только в тот момент заметил, что и у меня самого появилась эрекция. От этого мне стало стыдно и гадко, и я немедленно захотел уйти отсюда, но не смог - ноги меня совершенно не слушались. Словно чарами мой взгляд был прикован к картине, разворачивающейся в комнате. – Тебе же нравится чувствовать себя шлюхой, верно? – Люциус глумился, нанося удары все чаще, отчего Снейп бессвязно стонал. Но лишь отец сделал паузу, тот выкрикнул: – Нет! – Нет? – лицо Люциуса расплылось в ехидной улыбке. – Я… я, – Снейп задыхался и с трудом говорил, – я не шлюха… – Хм… ну если ты ТАК к этому относишься, – Люциус отчего то засмеялся. – Да, ты не шлюха, ты просто блядь. – С кем ты спал до меня, выродок?! – неожиданно заорал Малфой, со всей силы ударив Снейпа. Тот застонал громче, чем когда-либо раньше, а оставшийся от хлыста след на коже уже откровенно кровоточил. – Эйвери? Новый удар и крик. Я в ужасе зажмурился, чтобы тут же опять впиться глазами в этот отвратительный спектакль. – Да, – последовал слабый, захлебывающийся в стоне ответ. – С кем еще ты спал, блядь слизеринская?! Розье? – в ярости Люциус ударил еще сильнее. – Долохов?! Макнейр? Крауч? Кребб? При каждом новом имени следовал очередной удар. Отец, казалось, вошел в раж, не замечая ни силы своих ударов, ни того, что сам уже весь покрыт потом. Какое-то безумное веселье играло в его глазах, и отблески огня в его зрачках придавали ему облик совсем уж демонический. Никогда я не видел на лице отца такой гаммы чувств, это все так не соответствовало его невозмутимому образу, что я бы меньше удивился, если бы мраморные статуи в нашем парке вдруг стали оживать и танцевать мазурку. – Нет, нет, нееееет! – стонал Снейп, извиваясь, насколько позволяли ему путы. – Никто из них? – Люциус приблизился к Снейпу и провел пальцем по его губам. – Никто, – выдохнул Снейп. – Только Эйвери и ты… Снейп поймал ртом палец Малфоя и облизал его. Лицо отца дернулось и расплылось в глумливой улыбке. Меня начало подташнивать. – А Блэк? Гримаса ненависти и злости перекосила физиономию Снейпа, и уже казалось, что самое грязное ругательство вырвется сейчас у него изо рта, но Люциус накрыл его рукой. – Прости, я забыл… больная тема, как же… Снейп дернулся изо всех сил, его глаза пылали злобой. – Потише, потише… я же извинился… и, – Люциус напустил на себя выражение щедрого великодушия, – в качестве компенсации я даже позволю тебе дотронуться до моего тела… Отец отнял руку ото рта Снейпа и принялся его отвязывать. Тот тяжело дышал и, когда путы исчезли, практически свалился к ногам Малфоя. – Ты догадлив, Снейп… Я увидел, как отец расстегнул брюки, а стоящий перед ним на коленях Снейп взял в рот уже эрегированный член. Потом он провел языком вокруг головки и вдоль всей длины, потом снова заглотил его полностью. Отец застонал и, вцепившись в спутанные волосы Снейпа руками, и резко вошел в его рот. Тот рефлекторно дернулся. – Расслабься, Снейп, – прохрипел Малфой. – И попытайся доставить мне удовольствие. С этими словами он, не отпуская головы Снейпа, начал ритмично насаживать ее на свой член. Я видел, что у Снейпа не остаётся абсолютно никакой свободы движений. Напор Люциуса был так стремителен, его член так яростно входил в горло Снейпа, что у того на глазах появились слезы. Это длилось долго, казалось, что бесконечно… У меня самого стали слезиться глаза оттого, что практически не мигая, я следил за происходящим. Отец вдруг остановился, потом, сделав пару медленных движений, застонал. Оба тяжело дышали. Отец оперся на голову Снейпа, как на тумбочку, и, подняв лицо вверх, пытался, как мне показалось, привести дыхание в порядок. Застегивая ширинку, Люцуис стал медленно разворачиваться. Я шарахнулся от двери. Казалось, сердце сейчас выпрыгнет у меня из груди. Шаги в сторону двери, звук наливаемой в стеклянный сосуд жидкости, шаги в обратном направлении. «Пронесло», – подумал я. Задрав голову вверх и прислонившись спиной к стене, совсем не думая о побеге. Им там, в комнате, явно было не до меня. «Снейп… отец… невероятно», – мои мысли путались, было невыносимо стыдно. – Тебе со льдом? – голос отца звучал непривычно тепло. Я тихонько заглянул в комнату. Отец и Снейп сидели, прислонившись другу к другу, на видимо только что сотворенной тигровой шкуре у камина. – Да, пожалуй, – произнес Снейп, проводя палочкой над своими ранами, отчего они мгновенно затягивались. – Помочь? – отец чуть улыбнулся, протягивая бокал вина Снейпу. – Ты плохой колдомедик, Люциус, – Снейп тоже расплылся в знакомой мне корявой улыбке и посмотрел на отца. – Мне больше нравится, как ты не лечишь, а калечишь. Оба засмеялись и, со звоном чокнувшись бокалами, выпили на брудершафт. А потом нежно поцеловались. Меня от такой картины опять замутило. Набросив на плечи мантию, Снейп провел рукой по волосам отца, распустил черную ленту и погладил освобожденные от нее пряди. В них было гораздо больше седины, чем я мог предположить. – Может, все-таки скажешь, что с тобой происходит, а? Отец лег и опустил голову на колени Снейпу. Тот, продолжая гладить его по волосам, вновь задал вопрос: – Люциус, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не понимать, что у тебя что-то случилось. Так что происходит? Отец ответил не сразу. – Да я сам не знаю, Северус, – он говорил очень тихо. – Надоело мне все… это Министерство проклятое – сборище вымогателей, жена – дура, сын – балбес… – Любовник – сволочь, – в тон ему произнес Снейп и расплылся в ехидной усмешке. – Вот ты только не начинай, – отозвался отец, сделав слабую попытку подняться, тут же пресеченную Снейпом. – Ты не рассказал мне ни о чем таком, чего бы у тебя не было на протяжении последних десяти лет. Значит, есть что-то еще? Отец опять долго молчал, а Снейп больше его не переспрашивал, лишь методично, словно бы помешивая любимое зелье, гладил волосы Люциуса. – Страшно мне, понимаешь? – наконец, отозвался отец. Его голос был слабым и каким-то надтреснутым. – Меня... меня преследуют кошмары... словно бы я сижу на полу в каком-то грязном застенке и плачу, плачу, не переставая… и какая-то страшная вонь вокруг и грязь… и крысы, крысы… – И давно это с тобой? – очень серьезно спросил Снейп. – Не очень, может, месяц… Призрак отца являлся, тварь злобная, ничем его не выведешь… Ты знаешь, я ведь даже МакКинзи к себе вызывал, ну, того, с Сумеречного переулка... который привидений выводит. Бесполезно! Все шипит мне в уши каждую ночь: "Отравил, отравил отца родного". Даже после смерти мне покоя никак не дает, все пророчит гадости какие-то… разорение, позор, Азкабан, – голос Люциуса стал практически неслышным, потом я понял, что он почти плачет там, лежа на полу, уткнувшись в колени моему учителю зельеварения. – Но самое поганое – это крысы, Северус… Закрою глаза – кругом они… Я больше не мог этого слышать и видеть, отвернувшись от двери, я сидел там, на холодном полу летнего коттеджа, а внутри у меня умирало что-то. Что-то мучилось и корчилось в предсмертных конвульсиях. Наверное, это была моя детская, беззаветная вера в то, что отец всегда поступает достойно и правильно, как истинный аристократ, коим я его всегда считал. Очень хотелось плакать. Почти ползком я выбрался из темного коридора коттеджа. Не помня себя, дошел до спальни, и, не взяв ничего из того, что планировал, отправился через каминную сеть прямиком в слизеринскую гостиную. Разумеется, я никому ничего не рассказал. Таким разве делятся? Я не знал, смогу ли я скрыть свое знание от отца и терзался этим. Напрасно, как оказалось. Меньше чем через месяц отец попал в Азкабан, и мы больше не виделись. А потом… потом встреча с Темным Лордом, липкий страх, метка на руке и изматывающий год подготовки к заданию, которое я так и не смог довести до конца. Ах, да, еще и Снейп, изводящий меня своими предложениями помощи. Один его вид меня бесил неимоверно. Но до сегодняшнего дня я никак не показывал своей осведомленности в вопросе их отношений с отцом. Признать факт их наличия было для меня верхом унижения. А сейчас почему-то мне стало все равно. Определенно, это лето – самое паршивое из всех, что я помню. Кем я был всю свою жизнь? Наследником благородного рода Малфоев, у меня было положение, деньги, все однокурсники мне завидовали. И у меня был мой отец, который всегда мог решить любую проблему, которого боялись и уважали все. А что я теперь? Лежу на продавленной кровати в этой засиженной мухами каморке и вынужден слушать указания школьного учителя, которого мой отец сек, как непослушного домового эльфа. Авроры, Темный Лорд, Снейп, Поттер – все против меня. Все, что у меня осталось сейчас, чтобы противостоять им – это дар презрения. Единственное наследство, которое никто не сможет у меня отнять. Весь мир – мой враг. И, понимая, что не в силах его победить, весь мир я ненавижу и презираю.