Все как всегда

Генри подходит к дивану и ложится. — Доктор, — говорит он, — я опарафинился по полной программе. — Как это случилось, Генри? — Сказал пациенту правду. — Но разве истина не делает нас свободными, Генри? — Нет, — отвечает он себе, глядя в потолок. — Ни в малейшей степени. Стивен Кинг, «Ловец снов»

Кто-то называет Туссент краем вина и любви, кто-то — герцогством из мира чудес и сказок, и на первый взгляд так оно и есть. Яркие пейзажи, веселые люди, вина, льющиеся рекой — живи, люби, наслаждайся. Только кто-то давно придумал, что любая сказка должна заканчиваться тем, что добро побеждает зло. Принцессу спасли, чудовище убили, родные воссоединились, рыцарю дали медаль за заслуги перед княжеством. Может, кто и любовь свою обретет — но это уже как сюжет развернется. Эда откладывает перо и отпивает вина из высокого бокала — у него вся ножка уже в пятнах от чернил. Времени за полночь, дрова в камине почти прогорели, и свечи на столе скоро прогорят — Эда пишет уже несколько часов, переписывает одну страницу на десятый раз, и если сюжеты сегодня разворачиваются неплохо, то вот эпилоги что-то не задались. Эпилоги, сюжеты, развязки — это сказка, иллюзорный мир, а в реальности дождь лупит по черепичной крыше, флюгер скрипит, вертится под порывами ветра. У Эды на крыше флюгер в виде кошки, а живая кошка здесь, развалилась в кресле у камина, смотрит чуть свысока, будто говоря: ерунду ты, хозяйка, пишешь, глупый вымысел это все, в жизни все не так, как в твоих наивных романчиках. — Я не хочу писать «как в жизни» — ответила бы Эда, если бы захотела оправдаться. — Мне этого и в реальности хватает, я хочу сказку рассказать. — Сказочница из тебя тоже никудышная, — ответила бы кошка, если бы умела говорить. — В нормальных сказках все заканчивается хорошо, а твоими сказками только детей пугать, чтобы они полночи плакали, укрывшись с головой одеялом. Эда спорить бы не стала, все равно бы ей было нечего возразить. Кошка сворачивается в кресле клубочком и засыпает. Дождь усиливается, капли залетают в открытую форточку, оседают пятнами на шторах. Время позднее, и давно пора бы отложить перо, закрыть чернильницу, допить вино в бокале одним глотком и идти спать — утро вечера мудренее. Но предчувствие подсказывает, что ложиться еще рано, и она вновь склоняется над рукописью, вычеркивает последнюю фразу, переписывает: но нет, опять не то, никакие дельные мысли не идут в голову. Она пробует снова и снова, пока не слышит тихие шаги по скрипучим ступеням крыльца, а потом неуверенный стук в дверь. Накинув на плечи шаль, она спускается на первый этаж, проходит по темному коридору к входной двери. В столь поздний час только одно существо может заявиться к ней на порог — так и есть, кто бы сомневался. Детлафф стоит, закутавшись в плащ, смотрит себе под ноги, будто стыдится чего-то. С его волос стекает вода, и сам он промок до нитки, значит, снова не летел туманом, а зачем-то шел пешком через весь Боклер. — Не разбудил? — спрашивает он. — Да нет, я работала, — отвечает Эда. — Чего с тобой, снова бессонница? — Тебя послушаешь, так у меня то бессонница, то депрессия, то нервный срыв! — злится Детлафф, переступая с ноги на ногу. — Да нет, все как всегда, понимаешь? Правда, нам нужно поговорить, вернее, это мне нужно, чтобы ты поговорила со мной. Позволишь? — Так чего тогда стоишь на пороге? — Эда, ты вот будто не знаешь, — вскипает было он, но тут же успокаивается. — Слушай, мне и так неловко, что я к тебе заявляюсь ночью, дай хотя бы традицию соблюсти хоть для каких-нибудь приличий. — Ах, ты об этом, — смеется она. — Вампир не может войти сам, его надо пригласить? Ну, приглашаю, что же, заходи, чувствуй себя как дома. Только клыки не распускай. Детлафф смотрит на нее будто бы с раздражением, мол, ты за кого меня принимаешь, девочка, но Эда давно знает, что он просто ломает перед ней комедию, и, присмотревшись, замечает тоску, усталость и благодарность в его злых ледяных глазах. *** Еще с первого спонтанного визита Детлаффа посреди ночи, Эда усвоила, что означает «все как всегда» в его понимании. Это значит, что он придвинет диван поближе к камину, будет лежать, набросив на ноги плед, гладить кошку и делиться своими тревогами. Эда будет сидеть в кресле, слушать его краем уха, делать заметки в блокноте, иногда кивая в такт словам — этот старый трюк она давно усвоила, иначе каждый визит Детлаффа заканчивался бы для нее приступом головной боли. Теперь всегда есть вино, немного сыра, винограда и яблок на закуску, запас сухой одежды (в Боклере часто по ночам дожди), запас терпения, понимания, нужных слов — много запасов есть, дай Мелетеле, чтоб не истощились. Детлафф никогда не предупреждает о том, когда придет, может пропасть на пару месяцев, а потом объявиться, свалиться, как снег на голову, и вот теперь она слушает его, думая не сколько о нем, сколько о своей рукописи — и чего она застряла на последней странице? Почти погасший огонь разгорается, опаляет сухие дрова. Вскоре в комнате снова слышится треск поленьев, щелканье искорок: звуки пламени смешивается с шумом ветра и дождя за окном, скрипом флюгера и мурчанием кошки — обычные звуки для гостиной Эды по вечерам, когда она пытается писать, заставляя непослушные слова складываться в предложения и абзацы. Писала бы и дальше, а вместо этого приходится слушать, как Детлафф жалуется на жизнь, раздражаться от его жуткого хрипловатого голоса. Не надо было его пускать, думает она, надо было притвориться, что меня нет дома, да только как этого вампира обманешь, я же не княжна и не разбойница, чтобы за нос его водить, но, что же, пусть уж говорит, раз пришел. Она ставит на стол тарелку с закусками, берет с каминной полки бутылку с вином, наливает в два бокала: скорее ради приличия, чем ради того, чтобы пить. — В следующий раз вино приносишь ты. — ворчит она. — Ты меня разоришь скоро. — Хочешь, украду тебе пару бутылок Сангреаля? Только скажи, это для меня плевое дело. — Дался мне твой Сангреаль, у меня от красного вина головная боль начинается. — Слышала бы тебя княгиня, была бы ты уже в изгнании. — усмехается Детлафф. — Слышала бы княгиня тебя, был бы ты уже на эшафоте, — не остается Эда в долгу. — Так что на этот раз? Детлафф устраивается на диване поудобнее, подкладывает под спину подушку. Кошка тут же залезает к нему на колени и, потоптавшись немного, ложится, подобрав лапы под себя. Детлафф берет бокал с вином, приподнимает его, подмигивая Эде: твое здоровье, девочка, спасибо тебе за доброту. — Все как всегда, — говорит он. — Будто что-то бывает по-другому. «Все как всегда» означает еще и то, что у Детлаффа опять ночные кошмары, проблемы со сном, приступы тревоги, отчаяния и ненависти: то к миру, то к самому себе. Все как всегда — тяжелые мысли, лезущие в голову, головная боль оттого, что некому эти мысли высказать, и проблемы с алкоголем, о которых Эда давно знает, но так и не решается о них сказать. Это не мое дело, убеждает она себя, он сам справится, я не имею морального права совать нос не в свои дела. Да только как закрывать глаза на то, что вино Детлафф уже считает «компотом для девочек», а сам прикладывается то к коньяку, то к нильфгаардскому лимонному шнапсу, то к мандрагоровой наливке Региса — Эда давно его раскусила, запах крепкого алкоголя никаким одеколоном не перебить. Она с ужасом понимает, что еще немного, и ему и этого станет мало, он сорвется и вспомнит, что он вампир, и распитие крови ему не чуждо. Может, именно поэтому Эда никогда не злится (ладно, почти не злится), когда он приходит к ней посреди ночи поговорить о том, что его гнетет. — Это продолжается уже сколько, года два? — спрашивает она. — Да, около того. — А ты все еще не можешь забыть свою княжну, будто она у тебя булавкой в голове засела. — Скорее осиновым колом в груди. — Не драматизируй. — Да нет, я серьезно, — говорит вампир и отпивает вина. — Странное такое чувство, как тянущая боль и зуд с внутренней стороны ребер. Будто вбили все-таки этот колышек в меня, а я теперь пошевелиться боюсь, вдруг выпадет. — Это называется «кошки на душе скребут», — поясняет Эда. Кошка на коленях у Детлаффа на секунду приподнимает голову. — А осиновые колья сами из сердца не выпадают. Их забивают крепко и на совесть, а они потом обрастают плотью и становятся с тобой одним целым, тут уж мне поверь. — Ты-то, девочка, откуда знаешь? Сказок начиталась? — Нет, мне Регис рассказал. — Он тебя обманул, — отмахивается Детлафф. — Он такой же сказочник, как и ты, только что истории у него не такие мрачные. — Ты ведь понимаешь, что я не об осиновых кольях сейчас говорю? — Разумеется, — вздыхает он, — я же не идиот. *** «Все как всегда» — эта фраза не только для Детлаффа несет в себе слишком многое. Для Эды «все как всегда» означает то, что первые полчаса она будет слушать его, кивать в нужных местах, соглашаться со всем бредом, что он говорит: да, друг мой, ты, конечно, прав, мне и возразить тебе нечего. Через полчаса или, может, позже, она начинает злиться на него за то, что он в который раз говорит одно и то же, и начнет указывать ему на его же промахи. Упомянет и наивность, и неспособность хоть как-то изменить свою жизнь, и излишнюю доверчивость, удивительным образом сочетающуюся с озлобленностью и высокомерием. — Да тебе просто нравится так жить, — говорит она. — Заваливаешься ко мне, загружаешь меня своими проблемами на полночи, выпиваешь у меня всю кровь, а потом пропадаешь, и не возвращаешься, пока снова не прижмет. Удобно тебе, правда? — Я клыками к твоей шее не тянулся. — возражает Детлафф. К тому времени он допивает уже третий бокал, хотя Эда еще не расправилась и с первым. — Не наговаривай на меня. — Я в переносном смысле. Хотя лучше бы ты за шею меня кусал. Шея заживала бы быстрее. — Что я, думаешь, совсем чудовище уже? — А разве нет? Или ты просто так ходишь по Боклеру в щегольском черном плаще, смотришь на людей свысока и так и норовишь впиться клыками в шею какой-нибудь молодой девице? — Эда, замолчи, или я вопьюсь в шею клыками тебе! — Да впивайся, что уж там, не жалко! — кричит она и допивает залпом вино, — Помолчишь хоть секунду, чертов ты упырь! Они замолкают и несколько минут сидят и злятся друг на друга, глядя кто куда: на кошку, на камин, на дождь за окном — пока Эда не встает с кресла, чтобы подлить себе еще вина, не вздыхает и не произносит то, что давно пора было произнести: — Прости, Детлафф, я опять это сделала. — Что ты сделала? — Я сказала тебе правду. — Так это же хорошо, — смеется он. — Благодаря тебе я буду знать, какой я ужасный и невозможный, что ты ненавидишь меня в глубине души, и не выгоняешь только потому, что боишься меня. Я же все-таки боклерская бестия, упырь, душегубец, столько народу к праотцам отправил… — А вот это уже вранье. — Не веришь — почитай боклерскую хронику за позапрошлый год. — Ты понял, что я имела в виду! — Понял, конечно, — грустно усмехается он, — налей мне тоже. В глубине души Эда считает, что четвертый бокал Детлаффу пить не следует, и третий-то был лишний, но спорить с ним уже нет ни желания, ни сил. *** Все как всегда, но сегодня что-то меняется, когда Детлафф, поговорив о своем еще полчаса, как бы невзначай замечает: — Я недавно видел в книжном магазине путеводитель по Туссенту, представляешь? — Что же в этом удивительного? — спрашивает Эда. У нее слипаются глаза, она устала и едва удерживает в руке недопитый бокал. — Они в каждой лавке продаются, их туристы с севера покупают. Я тоже видела их, но так ни разу и не открыла. — Я открыл. Там было написано, что Туссент — это герцогство из мира сказок и чудес. Сказок и чудес! Ты когда-нибудь слышала подобную глупость? — Что же в этом глупого? — пожимает плечами она. — Взять хотя бы твою историю, чем не сказка? — Какая-то это неправильная сказка. Уж больно грустный у нее конец. В сказке конец должен быть счастливый. Кошка на коленях у Детлаффа снова поднимает голову, смотрит на него внимательно, будто хочет что-то сказать, а потом опять ложится и засыпает. Эда снова накидывает шаль на плечи и наклоняется к камину погреться. В комнате уже слишком темно, чтобы делать записи в блокноте, и она кладет его на каминную полку. Все равно она не записала ничего путного за этот вечер, на странице лишь одна фраза: все как всегда. Все как всегда, все как всегда — пока не станет слишком темно или не закончится место на странице. — А на сказку и вправду похоже, — замечает она. — Тут тебе и чудовище, и прекрасная княгиня, и похищенная принцесса, и благородный рыцарь-спаситель… Только рыцаря княгиня прогнала с глаз долой, принцесса оказалась разбойницей, и никто ее так и не спас, а чудовище, которому почему-то позволили жить теперь напивается каждый вечер и изливает душу первой попавшейся боклерской сказочнице. Никудышной и бестолковой, к слову, и почему ты каждый раз приходишь именно ко мне? Детлафф задумывается на пару минут, допивает вино, а потом ставит бокал на пол возле дивана, жестом показывая: мне хватит, больше не наливай. — Иногда мне кажется, что именно ты выдумала это все. И принцессу-разбойницу, и прекрасную княгиню, и меня, и всю эту историю. Это же так в твоем духе. — Льстишь, клыкастый, — говорит она. — Эту сказку не я придумала. А ты за этим ходишь, да? Хочешь, чтобы я переписала сказке концовку и сделала так, чтобы все были счастливы? — Ну, все не все, — грустно усмехается он. — Но пусть мне перепадет немного счастья, ладно? Хоть чуть-чуть. Сможешь? Или в твоих сказках одни умирают, а другие всю оставшуюся жизнь склеивают разбитые сердца? — Я же просила, не драматизируй. — Ну немножко-то можно? Сказка же все-таки. Эда смеется и наливает себе еще вина. На дне бутылки остается какая-то невразумительная порция, жалкие капли, и она наполняет бокал до краев. Подбрасывает дров в камин, придвигает кресло к дивану поближе и устраивается поудобнее, поправляет шаль на плечах. Некоторое время она молчит и слушает, как дождь за окном стучит по крыше, никак не утихая, ветер воет, флюгер скрипит, деревья в саду шелестят листвой. Кошка тихо фыркает во сне, дергает лапами и ушами, ей, наверное, снится что-то. Эда надеется, что что-то хорошее. Все заслуживают хороших снов, тихих вечеров и сказок, где героям перепадает немного счастья. Хоть чуть-чуть, самую малость, но и это уже хорошо. — Ладно, — говорит она, отпивая вина. — Ладно, клыкастый, закрывай глаза и слушай. Эпилоги у меня сегодня, правда, не задались, но сказку толковую, может быть, придумаю. Когда-то давным давно в сказочном городе Боклере жил был один высший вампир... Эпилоги, сюжеты, развязки — это сказка, иллюзорный мир. В реальности неоконченная рукопись брошена на столе, а на кончике пера засыхают оставшиеся чернила.