Часть 1
16 мая 2020 г., 20:28
вот тогда ты поймешь, что отныне ты — пес господень, и покажешь оскал, и отправишься в свой наряд. тим скоренко
Отчаяние врывается в разум, взрывает борозды мыслей. В отяжелевшей голове Широ все заходится протяжным натужным воем. Вечный хор неупокоенных душ, что он носит под ребрами. Он не слышит ничьих голосов, кроме тысяч надрываемых глоток его личного реквиема. Не помнит имен, не помнит ликоморд, искаженных кровавым безумием резни. Все затерлось за прошедшие века. Но теперь их общая ярость встает изломанно — в полный рост. Ему хотелось верить, что он носит в себе тысячу благородства, что это они делают его сильнее и честнее, чем он есть сам по себе, в сухом остатке — перепуганный волченыш, затравленно скалящий зубы. Но нет, он пестовал, он лелеял в себе тысячу потерянных во мраке жаркого, кислотного сумасшествия. Того самого, в чем тонет сейчас дом, который Широ клялся оберегать. Перед взглядом расплываются неоновые вспышки. Одна, другая — больше, ярче! В пасти солоно, слюна густеет от ужаса, пережимающего его пополам. Широ становится тяжко дышать, и он вспоминает чудовищ, с которыми боролся, которых рвал на части. Он — это они; отражение, рябь на воде, рябь по разуму. Он чувствует, как стирается ломкая острая грань — клинок, по которому он танцевал. Не остается ничего между ним и бешеным зверем. Он — вечный пес господень, задыхающийся от злобы и от вины. Все, что он делал, приближало багровый разлив апокалипсиса. Широ знает, как заканчивается мир. Колючая вспышка под горлом, чьи-то мокрые пасти, клыки, крик и грохот. Широ помнит тысячи войн, перемалывающих позвоночник мира. Он являлся в самую круговерть, он спасал, упиваясь своим бессмертием, веруя, что он милует кого-то. Вера — большой обман; но у Широ никогда не поворачивался язык сказать об этом доверчивым зверолюдям, склонявшимся перед крохотными статуэтками Гинро. Он всегда был божеством бойни — поэтому вступает в безумие легко.***
Напоследок ему хочется думать о чем-то светлом, потому что такого в его жизни было слишком мало. Мичиру застилает все, захватывает пространство. Еще недавно не было ничего — и вот она появилась, вот замелькал по дому пушистый хвост. Она врывается, вторгается. И не замечает, как ведет военные действия. В мути только и остается — ее звенящий голосок, распахнутые глазищи. Широ знает — в них отражается мир. Мир девчонки, не подламывающейся под тяжестью жизни, как он, искренней, верной. У нее хватает огня, чтобы верить в лучшее. Хватает отчаянности, чтобы кричать об этом во весь голос. Мичиру проникает в его жизнь — не вытравить. Перезвон помешиваемого кофе, скрип половиц, упругие удары баскетбольного мяча. Короткий смешок, через плечо брошенный. Мягкий мах хвоста, подметающего жаркий асфальт. Тихая прогулка вечером, когда Широ заступает дорогу перед ней, как верный пес. Иногда в его жизни не остается ничего, кроме Мичиру Кагемори.***
Он не помнит ничего. Стирается, блекнет. У него нет имени, нет памяти. Боль крестом отпечатывается на груди, и он ухает в свой вечный Нирвасил. Последним проблеском ловит что-то. Что-то очень важное… Хрупкость чужой жизни. Зверь в нем воет, катается по земле, скрючивая пальцы — ему хочется сомкнуть клыки, перемолоть. Дрожь, болезненная тряска, ощущаемая пастью. Широ чувствует ее страх. Задыхается им. И все внутри окатывает жаркой волной — она доверяет, она обмякает в пасти. Ей хватает благоразумия не дергаться и не вырываться, израниваясь о частокол клыков. Кажется, она шепчет что-то, чего не слышит зверь. Не божественный волк — оживший ужас мертвого города. И почему-то в этот момент мир перед Широ Огами становится прозрачно-ясным.***
В его венах — кровь тысячи безумцев. И ее. Широ не думает, Широ плывет по течению времени тысячу лет. Его швыряет по местам, он спасает кого-то, он цепляется за свои принципы — потому что это последнее, что ему остается. Но в тот день он словно бы замирает. Он снова дома, лежит на своем любимом диване, подложив руки под голову. По коже пляшет щекотка, будто божественные молнии. Будто он заново родился. Три дня он лежал без сил — и только на третий начал говорить. — Ты верила в меня, — говорит он приглушенно. Мичиру сидит близко, так что она слышит. Чуть дергает ухом — и в груди разливается странное саднящее тепло. — Почему ты не бросила?.. — Потому что с безумным божеством не справился бы ни один из нас, — шепчет Мичиру в ответ, склоняясь к нему. Аккуратная маленькая ложь. Широ чует за ее словами нечто большее — дразнящий привкус, покалывающий. — Ты всегда старался поступать по справедливости, и я это уважаю, — говорит Мичиру, задумчиво притрагиваясь к его встрепанным волосам. Ему нравится неловкое касание ее когтистой лапки, но Широ побаивается признаваться в этом даже себе. — Ты был прав, Широ, они лишили нас выбора. Ты опять был прав, — виновато твердит Мичиру. Он не может смотреть на ее слезы. — Я никакое не божество, — огрызается Широ, отворачиваясь к спинке, почти утыкаясь в нее носом. — Твоя подруга сыграет в пророка куда удачнее меня. Народу нужен сияющий идол, а не побитая жизнью шавка. Но ни один из нас — не настоящий, вот в чем трагедия. — Но мы можем что-то сделать, — неожиданно по-взрослому говорит Мичиру. — Ты тащил этот город на своих плечах. Ты нужен ему, и поэтому ты должен жить. И дальше идти в свой дозор, охраняя его по ночам. Это — самое настоящее, на что способно божество. Быть там, где нужно, чтобы спасти их покой. Широ поворачивается и долго смотрит на нее. На упрямую взбалмошную девчонку. На блеск ее глаз, в которых он видит отражение дивного мира. На ту, чья кровь сделала его отчасти человеком. — Идем же, надо помочь Назуне… — бормочет Мичиру, пытаясь его растормошить. Широ смотрит на нее и думает: может, таков должен быть господь.
