Что за чертов джентльмен?

      От кофеиновых таблеток, которыми он продолжал его пичкать, головная боль практически не проходила. Горечь на языке не вымывал залпом выпитый стакан воды, как будто она въелась в рецепторы и прожгла их до основания. Как будто так было запланировано, чтобы мерзкий привкус примешивался к любой пище. Немудрено потерять рассудок в таком положении, но ощущение тисков, сжавших виски, окрашивало все особенным образом, багряными и пурпурными оттенками вспыхивали цветные круги перед слезящимися глазами. О сне не шло и речи, но получалось, не дольше, чем на пару минут, лечь каким-нибудь причудливым образом, чтобы недомогание стало терпимым. Например, помогало зажать голову между локтем и подушкой, таким образом обхватив ее. Так можно было позволить себе чуточку подремать вопреки нездоровой бодрости. Не страдавший за свою двадцатипятилетнюю жизнь мигренями он впервые так хорошо понимал мать с ее приступами, почему она умоляла детей вести себя тише и плотнее запахивала шторы в гостиной и спальне, прячась от яркого солнечного света. О да. Оказалось, многочасовая пытка фантомным ощущением засунутого в черепную коробку проворачивающегося сверла та еще морока. Если у него получится выбраться отсюда, останется ли боль с ним навсегда, или это реакция тела на стресс? Насколько легко излечить посттравматический синдром? Никогда прежде ему не доводилось задаваться подобными вопросами.       Ведь прошла всего неделя, если ориентироваться на собственные органы чувств, всего неделя заточения. Люди выживали дольше и в худших условиях, без нормированной еды и воды, без теплого обогревателя под боком. Но судить здраво о времени он не мог, беспристрастным тут точно не останешься. Сознание пару раз гасло, выключалось, как лампочка, и он не мог представить, как высчитать проведенное в забытье время. Так что вполне могло статься, что прошел и месяц, и год, и все чертово столетие. Он не знал. Он надеялся, что его предположение все-таки верно. В таком случае, его поиски только начались, совсем скоро полиция должна выйти на след похитителя и спасти его. Скоро. Если времени прошло больше, это значило бы, что расследование зашло в тупик. Могли найтись новые безотлагательные происшествия, а его дело осталось бы в подвешенном состоянии: не раскрытое, не закрытое, но на которое не затрачивается усилий больше необходимого.       С каждым днем шанс найти жертву в целости и сохранности уменьшался.       Как можно угодить в ловушку? Он давно не ребенок и не подросток, не привлекательная девушка с вызывающим макияжем, щеголяющая в поздний час на парковке в короткой юбке. Его не могли украсть. Это же не чертова детективная драма. Какого черта тебя, Ричи Тозиера, втянуло во все это?       Каждый вечер он выступал на сцене местного бара в амплуа целеустремленного стендап-комика, и, конечно, слушал при этом чужие программы. Мужчины шутили в половине случаев о женской тупости и изнасилованиях под пьяное улюлюкание публики. Девушки-динамо, девушки-шлюхи, все в таком духе, и Ричард только нейтрально фыркал на подобных панчлайнах. Он был гомосексуалом, так и не рискнувшимся пока «выйти из шкафа», поэтому убедил себя в том, что его нисколько не касалось мнение гетеросексуальных мужчин и типичных «бабах». К тому же, над этими историями смеялись и посетительницы. Да и кто сейчас не затрагивал всевозможные низкие темы? Скажем так, что юмор строился на определенных архетипах, и у «женщины» в нем было строго отведенное привычная ниша, и никого из адекватных людей такой расклад бы никак не обидел.       В таких анекдотах не говорилось о молодых людях с трехдневной щетиной, которые до восемнадцати лет имели в гардеробе одни гавайские рубашки и не умели пить. Им отводилось другое место и другие каламбуры. Ни в одной программе не смеялись над похищенным педиком. Тозиер не был мужественным, скорее смазливым, некоторые, в том числе его последняя подружка, находили привлекательными жесткие кудри, но он никаким особенным образом не укладывал их, позволяя торчать во все стороны. Худощавый, высокий, но весь угловатый, как будто карандашный эскиз на скорую руку, с жирным пятном горчицы у воротника футболки. Разве так выглядят жертвы? Вдох.       Сейчас он был заперт в подвале, где нет ни одного источника света, сломанные очки валялись где-то у задних ножек раскладушки, к раме над изголовьем которой были прикованы руки. Это были не наручники, какой-то прорезиненный шнур, напоминавший замок для велосипеда, который при неловком движении скользил по запястьям и вырывал на руках волоски. От этого натертая и поврежденная кожа воспалилась, опухла. Кисти рук затекли настолько, что жгучая боль в них шла по возрастающей и внезапно прекратилась час назад. Как по команде. Это пугало сильнее, ведь если не болит место, которое, черт возьми, обязано это делать… Ричи не хотел думать об этом, о возможности лишиться какой-нибудь части себя. Личность, чувство собственного достоинства, психику — все это он восстановит без проблем, это не главное, а цепляться за жизнь без парочки пальцев или того хуже стало бы сложнее.       Выдох. Впервые у городского парня получалось так хорошо себя слышать. Сокращение легких, удары сердца, скрип суставов сглатываемая слюна. Организм ужасно шумный, оглушающе, совершенно неудобный, если остаться с ним один на один. Наверху тишина, нет звука шагов, что означало одно: дом, расположившийся над его камерой-одиночкой, пустовал. Было время еще раз прокрутить в мыслях всю эту историю, разобрать допущенные ошибки, пронумеровать их по пунктам. Сделать каркас того, что он в дальнейшем расскажет копам, как только окажется укутанным в спасительный оранжевый плед за столом следователя. Это должно отвлечь. Это должно давать ему надежду.       Все произошло в четверг вечером. Нет, это был не тот четверг, когда он оказался похищенным, хотя и забавное совпадение… если, конечно, это так, а не очередная запланированная деталь в бесконечном списке одержимого порядком садиста. Началось все за неделю до этого.       Не пятница, не выходные, на которые выпадала основная доля преступлений, а почти середина недели. После прогона очередной программы со своим агентом и полученного одобрения на ее выход в свет, Ричард Тозиер направился в местный клуб. Он частенько так делал, в этом вся прелесть быть человеком, не занятым определенным рабочим графиком. Место, куда он направился, было ему хорошо знакомым и имело в городе конкретную репутацию, этакий «Grinder» в физическом воплощении.       Официально «гей-клубом» он не являлся, благо, в двадцать первом веке не требовалось подобное ограничение пространства для гомосексуалов. Запрятанные в подворотнях потайные дверцы, разделявшие гетеро, «нормальных» людей, и всяческий сброд фриков, остались в прошлом. Теперь все проще, лесбиянки и геи были повсюду. Да и сам Ричи не смог бы пойти в клуб сугубо подобной направленности, ударившись лоб в лоб со своими неразрешенными личностными конфликтами. До принятия себя было еще далеко. Не каждый его сверстник вдруг расстается с возлюбленной, потому что его осенило: «Джессика, ну ты занимаешься боевыми искусствами, коротко стриженная и накаченная, сильнее меня, да еще и доска, короче, у тебя один недостаток в отсутствии члена, который так мне, видимо, необходим». Благо, Тозиер не был настолько отбитым, чтобы озвучить подобное вслух.       Но примерно так он подумал, думал на протяжении целого года, и этого было более чем достаточно, чтобы не тратить время на поиски другой красотки.       Бар представлял собой тихое местечко, в котором частенько собирались по некоторой условной договоренности, передающейся от осведомленного человека к неофиту, представители ЛГБТ. Здесь можно было, сидя за барной стойкой, найти того самого идеального собеседника и компаньона на ближайшую ночь, в зависимости от желаний и личных предпочтений. На любой вкус. Ричи же ничего конкретного не искал. Впервые он пришел сюда после разрыва с Джесс, три месяца назад, и с тех пор только осматривался, ловя заинтересованные взгляды, иногда с прямым вопросом, читавшимся в скинутых бровях. Мол, ты дай знак, и я сразу к тебе подойду. Отвечал он всегда отрицательным покачиванием головой, только смакуя эту удивительную возможность флирта с представителями собственного пола. Вот и сегодня, придя, он прошмыгнул под оранжевым освещением вглубь заведения, к барной стойке. Знакомая девушка-барменша отсалютовала ему, будучи увлеченной разговором с одной из клиенток, и, без лишнего уточнения, подвинула к нему бокал виски-колы. Его уже можно считать завсегдатаем?       Тозиер едва успел отхлебнуть первый глоток, тут же вставший комом. Он подпрыгнул от внезапного прикосновения к себе, от громкого вопроса так близко, что дыхание вместо со словам мазанули по открытой шее. До этого его словно окутывал невидимый пузырь, отделяя его от всех собравшихся, оставляя не сопричастным, а лишь посторонним, случайно забредшим незнакомцем, который мог испариться незамеченным в любой момент. Теперь пузырь лопнул, приятный низкий голос сделал его осязаемым, как будто стянув мантию-невидимку, в существовании которой Ричи себя убеждал.       Кто-то тронул его за плечо и мягко усмехнулся произведенному эффекту.       — Вы всегда по классике? Здесь есть довольно вкусные авторские коктейли, — спросившим оказался мужчина примерно его же возраста, но с внешностью типичного сотрудника офиса. Аккуратно подстриженные волосы, кардиган поверх рубашки, брюки. Весь его образ смотрелся каким-то душным, неудобным, представлялось, как липнет к спине под слоем одежды рубашка, как поднимаются и собираются гармошкой рукава. Выражение глаз почему-то было жалобным, наверное, из-за приподнятых бровей и влажного блеска. Он как будто извинялся взглядом за свою бестактность. Этот человек как-то не вклинивался в атмосферу ночного бара посреди рабочей недели, и, в отличие от Тозиера, на фрилансера или человека сколько-нибудь творческой профессии он не тянул. Ему, как и многим, завтра должен был предстоять очередной трудовой день. Тозиер кашлянул, отставляя стакан, чтобы попробовать ответить что-то, но его перебили. — Я Эдвард. Эдвард Каспбрак.       Вот так сразу.       — Приятно познакомиться? — однако, без уверенности пробормотал Тозиер, смотря на то, как ловко Эдвард занял свободное место рядом с ним. Он передернул плечами, сбрасывая наваждение, оставшееся после того, как голос над ухом напугал его до чертиков. Не такой же он трусливый, в самом деле, просто рассеянный. Просто не обратил внимание на приближавшиеся шаги. — Я Ричи Тозиер, герой местного разлива. Выступаю иногда в клубе через поворот, прямо по улице…       — В «Щегле»? Кажется, я даже мог вас там видеть. Вот почему вы мне казались таким знакомым, а я тянул с тем, чтобы подойти и спросить, — Эдвард потер ладонью шею, как если бы старался скрыть собственное смущение. И руки, и шея у него были ужасно красивыми, по-мужски широкими и рельефными. Выступавшие вены, длинные пальцы. Он кажется хорошим парнем, неловким, и очень похожим на Ричарда.       Это было в некоторой степени странным, то, что отчасти многое в манере держаться у Эдварда сам Ричи действительно мог наблюдать у себя. Привычка трогать шею в разговорах, свернувших в неудобное русло, криво улыбаясь одним уголком губ. Эдвард точно также коснулся краешка сиденья, как делал Ричард, проверяя стул на устойчивость прежде, чем сесть, потому что часто путался в длинных ногах и терял равновесие. Да, сходство прослеживалось и напрямую, и в мелких жестах, интонациях. Как можно было вообще встретить кого-то, кто произнес бы название «Щегла» с таким же оттенком любви и пренебрежения, как будто повторял его сотни раз на дню? У Тозиера было оправдание в том, что он там работал. Эдвард же максимум мог забегать в свободное время, и то вряд ли. Ричи нашел… такого же? Как там называли влюбленные малолетки своих избранников, родственные души?       Как долго нужно наблюдать за человеком и общаться с ним, чтобы узнать его получше? Настолько лучше, чтобы автоматически копировать, подражать ему.       — К сожалению, припомнить всех зрителей гораздо сложнее, чем выступавших, — улыбнулся Ричард, уже полностью расслабившись, и разом осушил половину своего стакана. Пузырьки колы приглушили вкус алкоголя, от чего выпить его можно было хоть залпом, только слезы бы слегка навернулись на глаза. Здешние владельцы имели отличную репутацию, никогда не разбавляя напитки больше положенного в рецептуре. — По секрету, бро, как раз сегодня мне одобрили сценарий нового выступления, так что обязательно будь в следующую среду. Так и до большой сцены недалеко, говорю тебе!       — О, так это мы сейчас отмечаем? — Эдварду передали заказанный им стакан, кажется, с чистым виски, и он медленно пригубил его. Случайно глянув на него, Ричи вдруг отметил, что губы у Эдди не были сухими, а какими-то маслянистыми. На них явно нанесли толстым слоем гигиеническую помаду или крем. Не очень свойственно для мужчины, он невольно облизал собственные, кончиком языка нащупав каждую трещинку.       «Отмечаем». Ричард встрепенулся, что-то в словах странным образом кольнуло его, пнуло только улегшееся предчувствие. Интуиция у него была паршивая, но тут очевидное несоответствие резануло слух так, если бы провокационная фраза была брошена специально. Словно Эдвард хотел услышать уточнение со стороны растерянного собеседника.       — «Мы»? Кстати, теперь, когда ты так сказал… — стянув очки, Тозиер протер их краем футболки, безнадежно ее растягивая без всякого уважения к вещам и своему внешнему виду. — Ты сказал, что давно хотел подойти, но стремался или в таком духе. Я же буквально десять минут назад пришел сюда, и, если ты заметил меня у входа, то это не такое уж затянувшееся ожидание.       Действительно, ведь Эдди говорил так, словно прождал на противоположной стороне комнаты как минимум полчаса-час, терзаясь сомнениями, тот ли это человек. Или сам Ричи как-то неправильно запомнил его слова?       — О, ты прямо Шерлок. Раскусил, — между ними поднялись в воздух две ладони в типичном примирительном жесте. Осталось только добавить «сдаюсь-сдаюсь», как это делали персонажи мультфильмов и ребятня в детском садике. Ричи, рассматривавший вспыхнувшее легким румянцем под тусклым электрическим светом лицо, прищурил глаза, ожидая продолжения чистосердечного признания. — Я просто твой фанат, увидел тебя тут пару месяцев назад, и все никак не мог выкинуть из головы. Нельзя же так просто заговорить со звездой, — Эдвард стал более расслабленным, когда убрал руки и сел нормально: опустил плечи, перестал поправлять рукава. Как будто искренность помогла убрать какую-то тревогу, что, впрочем, не удивительно. Обычно ведь те, кому есть, что скрывать, всегда нервничают.       — Фу, сталкерство, — насмешливо прокомментировал Тозиер, выразительно поиграв бровями. Эдди был странным малым, но в рамках обыденного, в конце концов, сам Ричи пялился на здешних посетителей на протяжении всего этого времени, словно пытаясь разглядеть в них какие-нибудь особенности. Ну там всякий «гей-радар» и подобное. Ничего не срабатывало, а в конечном итоге выяснилось, что он упустил и тот факт, что выставлял на обозрение себя. — Что ж, теперь я знаю, кто ворует мои трусы из прачечной.       — Что? Правда воруют? — неудачно поперхнувшись виски, Эдвард аж вскинулся весь, этакая перетянутая струна, тронь и, того и гляди, лопнет. Он выглядел обескураженным, и сдержать смех не было никакой возможности.       — Нет, господи, это шутка. Эдс, какой-то ты серьезный для такого прекрасного вечера, давай-ка…       — Не называй меня так, — голос Эдварда резко стал жестким, недружелюбным. До этого он производил впечатление человека с душой нараспашку, и сейчас эта дверца в его внутренний мир с оглушительным хлопком закрылась. Это была неожиданная перемена, контрастирующая с до этого примерным и вежливым поведением клерка, который всю свою юность явно был прилежным пай-мальчиком, цеплявшимся за мамкину юбку. Ричи даже присвистнул от удивления, опустив взгляд на глянцево блестящую столешницу стойки. Он никогда не придумывал людям неуместных прозвищ, и сейчас всего-то использовал логичное сокращение полного имени. Но стало стыдно.       — Эм, извини, я не… а, к черту, — он собрался с духом и взял под контроль мимику, выдавливая ободряющую улыбку, — давай лучше напьемся и оставим все эти притирки в прошлом. Уверен, именно так начнется наша прекрасная дружба!       Эдди, помедлив секунды четыре, тоже улыбнулся, подняв наполовину пустой стакан, чокнувшись с Ричардом, который явно принял сказанное утверждение за отличный тост. Стеклянные бока звякнули друг о друга, и он с облегчением отметил, что морщинки на лбу это нового приятеля разгладились.       Встречались они после этого часто, то через день, до подряд, сначала на почти что зарезервированных собой местах, а потом и за пределами этого конкретного бара, ставшего каким-то тесным для них. Гораздо лучше было сидеть с пакетом дешевого вина в ночном парке, безлюдном и тихом, наслаждаясь теплой весенней погодой, и разговаривать обо всем подряд. В основном трепался Ричард, так уж повелось, что в любой компании именно он задавал болтовне соответствующий настрой, но Эдди ничего против либо не имел, либо хорошо свое недовольство скрывал. Ричи вспоминал маленький городок, где он родился и вырос, прежде чем уехать в педагогический колледж — там были самые низкие требования и какая-то мизерная оплата за обучение, поэтому родители согласились. Никто не удивился, когда его выперли оттуда за не посещаемость, но к тому моменту он закрепился как комик, смог найти нужные связи и все в таком духе. Как оказалось, если у тебя все-таки имелся врожденный талант, стать стэндапером не такая уж непосильная задача, как рисовалось в воображении поначалу.       В самую последнюю ночь они сидели в паршивой забегаловке. Планы были на другое заведение, ночной клуб в центре города, но сегодня там был концерт некой популярной гаражной рок-группы, и количество мест ограничили. Толпиться в длиннющей очереди они оба не захотели, так что пришвартовались в ближайшей доступной локации, где было поменьше народу, без орущей из колонок музыки с какими-нибудь лютыми басами. В ту ночь Ричи вовсе разоткровенничался, рассказав всю незамысловатую историю его с Джесси отношений, получая сочувственные хлопки по плечу и слова поддержки. Каждый имел право на ошибки, и уж точно каждый умудрялся облажаться в любовных делах. Нет ничего дурного в том, что он отпустил эту хорошую девушку, к которой не испытывал сильной симпатии, она найдет кого-то другого. И он тоже найдет. Эдди как-то сразу понял, что все терзания Тозиера связанны исключительно с тем, что это единственный для него опыт, он больше ни с кем не встречался, и теперь боялся. Боялся, что если не смог с женщиной, то с мужчиной не получится и подавно. Но Эдди лишь смеялся, аргументируя тем, что опыт не берется с потолка. Все для начала пробуют наугад.       Сам Каспбрак тоже говорил о себе, хоть и меньше. Самым, наверное, важным был его рассказ о погибшей матери: год назад женщина, обладательница пышных форм, упала с лестницы в их загородном доме, куда каждый сезон после выхода на пенсию уезжала для оздоровления и отдыха от повседневной суеты. Из-за собственного веса она не смогла подняться, чтобы позвать кого-либо на помощь, не дотянулась до телефона, и умерла от заражения открытого перелома, усталости и голода. Как раз Соня Каспбрак звала своего сыночка «Эдсом» каждый раз, когда он делал что-либо не так: нарушал данное обещание, переносил визит к врачу, не убирал за собой посуду, не предупреждал о том, что не явится к ужину, или даже предупреждал. Мать очень болезненно переносила расставание с ним. Отец ушел из семьи очень рано, Эдварду исполнился год, и с тех пор он был ее единственной поддержкой и опорой. В момент ее гибели он находился в командировке и не проявил никакого беспокойства по отношению к отсутствию звонков Сони каждый треклятый час. Быть может, думал он, она наконец-то успокоилась и дала ему повзрослеть. Получалось, что он был единственным, кто мог бы ее спасти.       Ричи обнял Каспбрака за плечи, прижав к себе в порыве какой-то отчаянной тоски, грусти от разрывающей боли. Как много выпало этому пареньку на его жизнь, черт, жить с таким грузом вины не пожелаешь никому. «Все хорошо, ты не виноват, я уверен, она точно ни в чем тебя не винит», — прошептал Ричард тогда, посмотрев в глаза через, как обычно, заляпанные разводами от пальцев линзы очков.       — Бля, Эдди, мы точно теперь лучшие друзья до гроба, я тебе отвечаю. Я такое чувствую, ты тоже должен этим проникнуться. Теперь мы тоже как семья.       Никто не тянул его за язык тогда со словами о «дружбе на всю жизнь».       Никто не подумал предупредить развеселого Тозиера, что именно так начинался его самый худший кошмар. Ричард рос типичным мальчишкой, сорванцом, который в тринадцать возвращался домой с разбитыми коленками, а в восемнадцать после очередной студенческой вечеринки засыпал в чужом общежитии. Таких ребят не учили банальным мерам предосторожности, о которых, например, знала большая часть его знакомых девчонок. Это тонкая грань, разделявшая мужской и женский миры. Нескончаемый список замечаний, поправок, запретов. Не садиться попутчиком к малознакомым людям, а если это еще и мужчина, то не садиться к нему в одиночестве вообще. Не оставлять свой стакан без присмотра. Не позволять платить за себя ни в каких местах, плевать на их солидность и престиж. Не улыбаться просто так, потому что ничего простого не бывает, и в одном из десяти случаев это обязательно примут за флирт и провокацию, после чего тебе не отмыться от клейма шлюхи. Нет, ни о чем таком не рассказывала даже Джессика, заядлая тусовщица, видимо полагавшая, что ее бойфренд всегда будет оставаться по ту сторону баррикад.       Ричи одним махом нарушил все эти правила. После потрясающих пяти часов в том захолустье, бесконечных коктейлей и шотов, намешанных ехидным мужичком по «вековым рецептам», он бы все равно сделал это, будучи осведомленным. В таком состоянии удалось вовремя вспомнить только о том, что ширинку следовало застегивать до того, как негнущиеся ноги вывалят тебя из туалетной кабинки. Когда его сморило прямо на заднем сидении автомобиля Эдварда, он не придал этому значения, наоборот, воспользовался возможностью и уснул. Тот выпил вполовину меньше него, да и водил, как мог судить Тозиер по небольшому опыту поездок с ним, осторожно, поэтому он был убежден, что проблем не возникнет. Их и не возникло. Для гребанного Эдварда Каспбрака все прошло гладко, лучше, чем он мог себе представлять в своих влажных снах успешного маньяка-психопата, так легко умыкнувшего человека в собственный дом.       Загородный дом, как мог потом судить Ричард, тот, чтоб его, самый.       Он проснулся от ломоты в костях, так как несколько часов пролежал в неудобном положении, изогнувшись буквой алфавита какого-то мертвого языка. Открыв глаза, он обнаружил сидящего напротив Эдди, тот разместился на то ли подставке для ног, то ли просто низком пуфике. Смотрелось глупо и несуразно, как будто предмет вытащили из барочного интерьера знатной особы: позолоченные ножки, обтянутая бархатом набитая сидушка. Эдди держал идеальную прямую осанку, как какой-нибудь принц или лорд, и, вместе со своей роскошной табуреткой, был аляповатым пятном. Вокруг был горячий воздух, от чего свербело в горле, и пахло плесенью. Рукава его рубашки были засучены до локтей, что смотрелось смешно с застегнутым до последней пуговицы воротничком. Смех, нервный, клокочущий, застрял в горле Ричарда, пока осознание приходило какими-то фрагментами. Бар. Новая программа… Это было так давно.       Алкоголь. Битком забытый клуб, случайно выбранное место подальше от него, посиделки, ставшие родными и обязательными, самое сильное в жизни Тозиера опьянение. Он отлучился на пару минут в туалет, после этого его окончательно развезло с пары последовавших шотов, из-за чего пришлось расходиться. Идти, встать не получалось, и Эдвард согласился его подвезти до дома, уточнив адрес, и, конечно, они ни черта не на съемной квартире Ричарда. Круг замкнулся. Кто тянул его за язык, когда в голову пришла шутка про сталкерство в их самую первую встречу? Он ее даже озвучил. Видимо, подал отличную идею, как заполучить кумира в сугубо личное распоряжение… нет. Бред. Такое не планируется за считанные дни, верно?       «Но кто сказал, что он не планировал это дольше?» — мурашки метнулись вверх по загривку Ричи, пока он щурился, пытаясь привыкнуть к свету. Сколько он проспал, что роговицы стали такими чувствительными?       Ричи приподнялся, что было сложно с закрепленными сверху над головой руками, и сдавленно охнул. Чужая рука уперлась ему в грудь, заставляя лечь обратно, беспомощно придавила к матрасу. Протяжно скрипнул то ли он, то ли сами пружины раскладной кровати, которые легко прогнулись под незначительным весом. Эта штука не производила впечатление чего-то сколько-нибудь надежного, и Тозиер опасался, как бы не провалиться на пол при попытке сделать рывок на противника. Запястья оставались переплетенными какой-то длинной лентой к изголовью, с таким падением были все шансы сломать кисть или, как минимум, потянуть мышцы, можно даже выбить плечо из сустава при толике невезения, череда которого наступила в его жизни. Ему что, придется сейчас драться, чтобы освободиться? Драться с парнем, с которым они уже столько раз напивались в дрова, и причина не пьяный спор, недопонимание двух захмелевших товарищей?       — Вот как… — еле слышно пробормотал Ричи, морщась, как будто ему что-то стало понятным. В горле было сухо, там как будто что-то скреблось, хотелось зайтись кашлем от любого резкого и глубокого вдоха.       Эдвард либо почувствовал это, либо был хорошо осведомлен о последствиях той дряни, что он подмешивал в напитки. Теперь Тозиер был уверен, что дело не в концентрации алкоголя в последних сделанных им глотках, и это точно связано с его отсутствием: над шотами явно химичили, пока он боролся с головокружением, глядя на свое отражение в зеркале уборной. Давай, Рич, ты еще трезвый, покажи себя молодцом, ты должен ему понравиться и произвести верное впечатление. Давай, Рич. Продолжай быть законченным слепым идиотом. К горячим спекшимся губам, с усилием разлепленным, похититель прижал горлышко пластмассовой бутылки, ничего не говоря, и наклонил ту. Ричи едва успевал глотать полившуюся воду, вздрагивал, проливая ее на подбородок и шею. Капли скатывались по выступавшим жилам и дергавшемуся кадыку все дальше, впитываясь в подушку.       — Тебе следовало еще поспать и набраться сил, — Эдвард придвинул табурет ближе, нависая над пленником, и вдруг прижался целомудренным, быстрым поцелуем ко лбу Тозиера. Таким образом детям меряют температуру родители, проверяя, заболело ли чадо или надумало отлынивать от похода в школу. — Я принесу тебе одеяло. С отоплением проблем нет, в подвале тепло, но так будет комфортнее. Уют помогает чувствовать себя лучше, верно?       Ричи буквально обожгло чувством, как будто ему зарядили смачную пощечину.       — Уют? — лицо Ричарда аж перекосило от избытка эмоций, которые скрутили все его естество тугим узлом. Он физически ощущал, как все смещалось, замирало, дрожало от ужаса все внутри перед пониманием катастрофы своего положения. Тело пробило крупной, сильной дрожью, которую не получалось контролировать и унять. — Какой, на хуй, уют, ебанный ты ублюдок?! Какого хера я тут?       Удар последовал незамедлительно, Ричард не успел договорить последнее слово, закрыть рот или увернуться, как тяжелая ладонь с глухим ударом шлепнула его по губам, задев зубы. Больно. Нет, это было действительно больно, он почти до крови прикусил себе губу, а голова дернулась в сторону, как у куклы. Очки съехали в бок, и теперь, снова посмотрев на Эдварда, Ричи видел двоившийся смазанный силуэт. Яркая лампочка над его головой тоже двоилась, а свет создавала иллюзию этакого нимба. Прекрасное издевательство, над ним смеялись даже оптические иллюзии этого поганого места, потому что последний, на кого Каспбрак походил в данный момент, это был ангел. Губы горели. Горело, собственно говоря, все, температура словно скакнула градусов под сорок, и просто-напросто отдельные участки ощущались немного горячее всех прочих. Захотелось совсем по-бабски всхлипнуть, но Ричи еще не был готов так ронять свою гордость. Не был готов не бороться.       — Не выражайся, хорошо? — после удара, пришедшемуся по лицу собственноручно связанного друга, голос Эдварда звучал удивительно спокойно. Разве что самую малость дрожал. — У тебя многовато туалетного юмора, и это портит всю изюминку и твоих выступлений, и речей. Такой оратор пропадает, прогнивает зря… Ничего страшного, ты привык так жить в этом больном и неправильном мире, тебе просто не показывали истинную сторону, — Ричи затошнило. Снова, но теперь это было не последствием алкогольного отравления, его впервые за жизнь мутило от чьих-то слов, даже показушную гомофобию многих приятелей уже после своего осознания он принимал как-то проще. Там были просто нелогичные утверждения, стереотипы. Эдвард Каспбрак был ошибочен весь, с головы до ног. И если от смысла слов можно было как-то уйти, повторять, например, про себя, замысловатую скороговорку… Прикосновения игнорировать было разительно тяжелее. Пальцы зарылись в его волосы до самых корней, массируя и оттягивая на себя, накручивая, сжимая, гладя. Делая все, что заблагорассудится. О сопротивлении не могло идти и речи. — Полтора месяца назад ты так убого обстриг их, что я испугался. Каждый день после этого я с наслаждением любовался, как сантиметр за сантиметром они отрастали снова, как природа брала свое и делала тебя красивым. Твои волосы — твое сокровище, почему ты такой неосмотрительный?       Откуда он знал об этой спонтанной стрижке Тозиера? Ах да. Эдди ведь говорил, что еще до их знакомства встречал его в баре, но описанное не подходит под предыдущее объяснение. Встретить молодого человека, похожего на того пацана со сцены несколько раз в одном и том же месте не равно «я смотрел, как твои волосы отрастают сантиметр за сантиметром». Это значило, что Эдвард смотрел на него чуть ли не каждый день. Ричард даже не наведывался туда так часто, совершенно точно, нет. Одним махом все прогулки по городу, все походы за одеждой и в книжные магазины, все кинотеатры и кофейни — все места стали опасными для спокойного нахождения в них. При каждом выходе за пределы дома он становился объектом для наблюдения, сам того не зная, как крыса в ящике под надзором исследователей-экспериментаторов. А в квартире? Там он точно был в безопасности? Безопасность вообще существовала где-либо за пределами определения в толковом словаре?       Ладонь выпуталась из цепких прядей, отдельные локоны успели туго обмотаться вокруг костяшек, и теперь Ричи только жмурился от неприятного тянущего ощущения. Пусть это прекратиться. Ладонь выпуталась и опустилась на шею, собирая невысохшую влагу, размазывая капли воды до самых ключиц, делая кожу чувствительной к малейшему прикосновению воздуха. Эдвард вздохнул. Ричи втянул воздух сквозь сжатые зубы, качая головой, что скорее походило на судорогу.       — Какой же ты мудак… — и он сделал рывок.       Ричард перевернул раскладушку, которая оказалась даже легче ожидаемого, повалив, вместе с тем, и Эдди. Слава богу, руки остались целы, Тозиер продолжал отчаянно дергать ими, трепыхаться, как пойманная в паутину муха, пока ткань действительно не поддалась, смягчившись под его напором, и узел не стал распускаться. Он почти освободился в тот момент, когда его схватили сзади. Сжав волосы на затылке в кулак, Эдвард с силой ударил лежащего на полу Ричи лбом о бетонный пол. Дважды. И снова, затем перевернув его на спину, уперев в живот острый носок туфли. Хруст. Нос точно сложило пополам, горячая кровь хлынула вниз, заливая все под Ричи, его лицо, одежду. Разломавшиеся напополам очки слетели куда-то туда же, на стеклах алели свежие темно-красные капли. Тозиер едва мог дышать, точнее, напоминал себе о необходимости вталкивать в судорожно сокращавшиеся легкие воздух, чтобы не отключиться, и старался игнорировать гул в ушах.       — Ты привык к образу плохого мальчика, да, Ричи? — раздраженно сказал Эдвард, вскидывая подбородок. Нога надавила сильнее, теперь уже и пяткой, оставляя четкий след стопы на животе. Он переместил ее так, чтобы мысок уткнулся прямо в солнечное сплетение, нужно было надавить самую малость сильнее, чтобы к чертям собачьим раздавить внутренности. Он наклонился, окончательно распутав узел. Об этом знал только Каспбрак, что импровизированные силки были сделаны из пояса материнского халата, оставшегося после ее смерти с десятком других мелочей. Ричи оставался лежать без движения, не имея понятия как еще донести до психа мысль, что он сдается, по крайней мере в конкретно этой схватке. Эдвард отступил от него, позволяя свернуться калачиком и, наконец-то, испустить короткий стон. Одним ударом Эдди отбросил сложенную и порядком покореженную кровать к стене, та громыхнула, по всей видимости, врезавшись в батарею.       Ричи продолжал поскуливать, закрывая лицо руками. Он не знал, что болело сильнее всего. Сломанный нос или лоб — он прощупал его подушечками пальцев и обнаружил влажное пятно над левым глазом, куда стекавшая по подбородку кровь попасть никак не могла. Столкновение с бетоном рассекло ему и бровь. Низ туловище тоже ныл, терпимее в сравнении с открытыми ранами, и все-таки добавлял свою щепотку в общее дерьмовое состояние. Саднило участки кожи на голове, откуда случайно вырвали несколько волосков. Дышать. Нужно было оставаться в сознании, потому что не хотелось представлять, чем обернется очередная отключка, что может сделать похититель с телом нужной ему жертвы в беспомощном состоянии, раз он так долго шел за ней попятам, не выпуская из виду. Ричи чувствовал себя так, будто на него объявили охоту, или, что гораздо точнее, как будто взбесившийся хищник преследовал его, чтобы насытить свой мерзкий вкус. Эдди уже делал подобное? Он умело обустроил подвал, безжалостно раскроил ему голову и почти вышиб мозги, на это нужна какая-то подготовка. Не рождались же такими безжалостными отморозками сразу?       — С плохими мальчиками водиться не следует, но тебе повезло, — Эдвард вытер ладонь о бедро, затем брезгливо посмотрел на это место. Как будто от одного прикосновения к Тозиеру он должен был испачкаться и ожидал увидеть разводы грязи на брючной ткани. — Мама научила меня отличным методам воспитания, и мы поможем тебе, верно? В конце концов, сегодня ведь начало нашей прекрасной дружбы. Настоящей, а не той похабщины, что ты себе вообразил, Ричард. Ты меня слушаешь?       Ричи вывернуло наизнанку всем тем, что он съел за сутки и что, матерь божья, он выпил. Только благодаря вовремя поддержавшему его за плечи Каспбраку он не свалился обратно в лужу блевотины и засохшей крови, рисковав замарать себя сильнее. Мир все-таки померк, и так начался весь этот пыточный цирк. Марафон на выживание, потому что, чтоб его, Ричард хотел протянуть до конца и выбраться на свободу, чего бы ему это не стоило. Хотел на протяжении долгого времени, слишком долгого.       Он ожидал домогательств, избиения, мерзостей. В чем-то Каспбрак, несмотря на извращенную логику, оказался прав, и вообразить всякого Тозиер успел с лихвой. Ничего иного в таких ситуациях в голову и не приходило бы любому нормальному человеку. Он боялся того, что обычно показывали в фильмах и новостных криминальных сводках, но Эдвард умел удивлять и быть каким-то показательным примером для подражания. Образцовый психопат. Джентльмен, и как раз такому идеальному образу жизни он, по всей видимости, поставил целью обучить своего пленного. Ричард бы посмеялся, мол, похитили его с целью перевоспитания в прилежного мальчика-семинариста, такое бы поддержала даже его мамаша. Ричард бы посмеялся, если бы за пару дней не забыл, как это делается искренне, по-настоящему. Эдвард приносил еду, кормил с ложек и вилок, иногда с рук, если это были какие-нибудь фрукты или ягоды навроде винограда и вишни, умывал Ричи, переодевал его в свежее белье, протирая потевшее от постоянного стресса тело влажными салфетками, получая бесчисленные пинки, укусы, толчки. Тозиер отбивался до последнего, не умея драться. Его воротило от любого соприкосновения рук Каспбрака с обнаженными участками тела, с любыми, от внутренней стороны бедра до кончика носа. Закончилось это тем, что он оттолкнул Эдди, пока тот зашивал ему раскроенную бровь, в результате чего игла едва не проткнула глаз. Поступок абсолютного идиота, но его нервная система была достаточно истощена для того, чтобы не задумываться о последствиях, действовать на автомате.       Тогда и началась эта херня с кофеином. «Депревация сна». Так это назвал Каспбрак, когда разбудил задремавшего Ричарда посреди ночи, и это был последний раз, когда он готовился к нормальному сну и предвкушал хотя бы восемь часов блаженства неведения. В конце концов, в этом была слабость Эдварда, перфекционизм, тяга к режиму была точно такой же — безупречной. Он всегда давал отбой в одно и то же самое время, всегда поднимал одинаково, и тут подобной милости наступил конец. Без отдыха сходят с ума. Эдвард лишил его возможности любых подобных передышек, сначала давая на ужин энергетический напиток, но вскоре перешел исключительно на аптечные препараты. От количества сахара в жестяных баночках на триста миллилитров лицо Ричарда за три дня обсыпало прыщами, и пришлось искать им замену среди лекарственных препаратов. Интернет на соответствующий запрос ответил, что большинство студентов сидит во время сессии на штуке с длинным названием «кофеин бензонат натрия». Теперь Эдди наносил на них цинковую мазь, попутно запихивая под язык крошечные горькие таблетки, которые после последнего избиения Тозиер боялся выплевывать.       Теперь он сутками лежал без возможности провалиться в спячку, предоставленный самому себе и собственным мыслям. Теперь он мог преспокойно, никуда не торопясь, прокручивать в голове все события и вести счет, сколько же конкретно раз он оказывался придурком, игнорируя красные сигнальные огни, предупреждавшие об опасности. Правильный ответ: много. До хуя, блять, много. Он застонал, запрокидывая голову, морщась, и уже хотел вновь закричать во все горло, как наверху хлопнула входная дверь. Шаги одного человека означали, что это не полицейская облава, значит, прийти мог только один. Спустя минут пять щелкнул выключатель, и в подвале стало светло. Одной лампочки хватало на то, чтобы не оставалось ни одного темного уголка. Здесь не было припрятано никаких инструментов, ничего лишнего, что могло бы стать ключом к спасению. Эдди прекрасный стратег. Он прижался плавно, никуда не торопясь, зная, что все и так принадлежало ему. Свобода. Время. Жизнь. Абсолютно все, о чем Тозиер мог бы только мечтать.       — Как самочувствие? — негромко, с чем-то напоминавшем заботу в подобранной интонации, сказал он, поправляя волосы Ричи. Те, от постоянного лежания в одном положении, укладывались совсем странным образом, и лезли в глаза и нос.       — Руки… я их не чувствую, — вышло куда более жалобно, чем Ричи рассчитывал, но похуй, ему нужно было донести до своего надзирателя эту главную мысль, чтобы не претерпевать в будущем радости домашнего лечения гангрены и ампутации. Чутье подсказывало, что ни в какой госпиталь его в таком случае не отправят, а экстренные меры будут приняты прямо здесь, на этой кровати.       Эдди поджал губы, скривил их так, что с его поведением можно было счесть за самое крепкое ругательство, и принялся раскручивать тугой замок на шнуре. Когда руки были освобождены, Ричард вытянул их по бокам от тела, наслаждаясь возвращавшимися ощущениями. Болью. Покалыванием из-за резко хлынувшей в холодные участки конечностей крови, он чувствовал, чувствовал свои ладони, как они касаются поверхности постельного белья под ними, при нажатии на него прощупывая рельеф пружин. От облегчения глаза буквально защипало. Все эмоции стали за последние сутки обостренными, что изматывало сильнее на фоне общей усталости и упадка сил. Так действовало лишение сна? Делало его эмоционально-нестабильным, неуравновешенным неврастеником с близившимися к атрофии мышцами? Эдвард успокаивающе поглаживал его по плечам, предплечьям, телу. Тут не осталось неизученных уголков, к черту остатки стыда. Бессонница отнимала то последнее, что требовалось для дачи достойного отпора, Ричард все глубже проваливался в отчаяние. Апатия. Если его не найдут за следующую неделю, он не против в конечном итоге сдохнуть. Если это спасет его от этого истязания.       Эдвард сел на краешек шаткой раскладушки, имея определенный шанс перевернуть их двоих на пол, и протянул что-то Ричарду. Это не было похоже на еду, плохое зрение Ричи не позволило сразу сфокусировать взгляд на небольшой, с половину ладони, коробочке.       — У меня для тебя есть кое-что. Это снотворное. У кофеиновых таблеток непродолжительный эффект, они почти что натуральный продукт. Так что с этим ты сможешь отключиться, восстановить режим. Снова стать хорошим и правильным мальчиком, — Эдди оставил коробку прямо на груди Тозиера, взяв одну из его рук в обе свои. — Смотри, у тебя упало давление, ты такой холодный. И весь бледный, с этими жуткими кругами под глазами. А что стало с твоей кожей? Видишь, к чему привело не соблюдение правила касательно сна. Мы должны исправить это вместе. Я дам тебе выспаться прямо сегодня.       Что-то было не так. Тозиер с недоумением смотрел на Эдварда. В нем узнавался тот человек, с которым он так сильно сблизился за какую-то несчастную неделю, которого называл «другом», «чуваком», «бро». Тот Эдвард мог оказать практически любую услугу безвозмездно, стоило попросить, но в подвале действовали иные законы. И хотя за двадцать четыре часа спокойного сна, пусть наполненные самыми лютыми и жестокими кошмарами, он был готов отдать что угодно, бодрое расположение духа Каспбрака напрягало. Чтобы тот не потребовал, он будет обязан это выполнить незамедлительно в точности так, как потребует того распоряжение. У него не права отказывать.       — Ты выспишься сегодня, но перед этим я хотел бы получить твою благодарность. Ну, знаешь, ты живешь в моем доме, за мой счет, я кормлю тебя и умываю, пока ты не выздоровеешь. А лечить таких упрямцев просто невыносимо, Ричард! — Эдди забрал лекарство, переложив его в нагрудный карман. Обхватив Ричи за плечи, он приподнял его так, как делал обычно для приема пищи, перед дорогой до ванной комнаты, но в этот раз ничего подобного не планировалось, не соответствовало расписанию. Неожиданно Эдди нахмурился. — Не придуривайся. Ты знаешь, о чем я, потому что твои мысли всегда двигались только в одном направлении.       И тут до Ричарда дошло. Его губы тронула усмешка, кривая и дрожащая от напряжения, но послышался рваный смех, прерывистый, как морзянка или звуки задыхающегося от анафилактического шока. Он подозревал об этих мерзостях с самого начала, мусолил в голове каждое прикосновение, вычисляя, когда то или иное из них зайдет дальше, пересечет выстроенную Каспбраком границу «учителя» и «ученика», в пределах которой ему так нравилось забавляться. Но время шло, и никакого сексуального подтекста не считывалось. Ричи расслабился, решив по своей наивности, что хуже не станется. Ричи получил новый удар от судьбы, правда, не такой сильный, как все предыдущие. Рано или поздно этим должно было закончиться. Или начаться, черт знает, скорее всего, дальше фантазия психопата, получившего вседозволенность для воплощения идей и мечт, лишь понесется сильнее. Бескрайний простор. Ограниченный подвал. Бежать было некуда.       Эдвард все рассчитал верно. Если бы он предложил Ричарду нечто подобное на первый или второй день его заточения, то получил бы либо бессмысленную потасовку, либо крепко сцепленные зубы. У него не было подобного опыта прежде, Ричи Тозиер был первым, кто заинтересовал его, первым, к кому он испытал влечение. Он и правда увидел его в «Щегле» на сцене с этими неуместными шутками, которые вызывали приступы «испанского стыда», но безумно красивого и обаятельного. Целый год он ходил за ним попятам. Даже подстроил то происшествие, чтобы проклятая Соня перестала сдерживать его энтузиазм и, самое главное, перестала без определенной надобности мотаться в дом за городом, забывая предупреждать его о подобных поездках. Соня умерла, упав с лестницы. Технически, ее убили лишний вес и падение. Юридически ее убил сын, толкнувший в широкую спину, безупречно рассчитавший время, дорогу, алиби. По мнению суда божьего, Соня отправилась в мир иной и попросту прекратила ебать всем мозги, чем занималась с самого детства.       Кстати, мама никогда не называла его «Эдс». Легенда придумалась на ходу, просто ему самому не нравилось это обращение, а так оно стало отличным способом разжалобить Тозиера сильнее, чтобы он бесповоротно потерял бдительность. О которой речи и так не шло, но все же… Когда почти плачущий Ричи обнял его, прижавшись всем телом, Эдвард окончательно убедился, что не ошибся в избраннике. Под неотесанными привычками скрывалось настоящее сердце, та самая душа, которая предназначалась ему и только ему, ему одному во всем этом мире. И, проведя определенное время в представленной возможности размышлять о своей жизни и поведении, Ричард, наконец-то, пришел к такому же умозаключению. Против судьбы бороться бессмысленно, она сильнее тебя.       Если ты не желаешь быть сломанным в ее жерновах, ты подчинишься. Лучший из предложенных вариантов развития событий.       Тозиер не мог вспомнить, как и когда он оказался сидящим на коленях между широко разведенных ног Эдварда Каспбрака. Все его внимание было сфокусировано на дрожащих пальцах, которыми он расстегивал ширинку и приспускал штаны, благо, не модного узкого покроя, а самые классические. В этом весь Эдди. Сильная рука легла на его спутанные, не расчесанные с самого утра кудри, которые мягко под ней пружинили, мялись. Когда стянуты оказались и боксеры, Ричарду оставалось только приоткрыть рот. Стоявший член не был каким-то гигантским или неправильным, черт, зная свой собственный, он бы сформулировал только пару отличий, но от ужаса сжалось напряженное горло, которым он через силу сглотнул накопившуюся слюну. Он боялся: никогда прежде ему не доводилось никому отсасывать. Зацепившие плоть зубы или еще что-нибудь, сделанное неправильно, может аукнуться выбитой челюстью. Из приоткрытого рта высунулся кончик языка, сам Ричи вскинул взгляд вверх, и едва не отшатнулся. Он точно бы отпрыгнул, если бы не державшая его рука. Эдди смотрел, на моргая, изучал все его движения и смену в выражении лица.       — Я… я не знаю… — тихонько пробормотал Ричи, умоляюще поднимая брови, почти хныча от беспомощности и усталости. Ему не хотелось думать, на это не осталось ресурсов, которые третий десяток накапливал его организм и за мановение ока лишился их всех. Ему нужны указания. Он просто их выполнит.       — Не закрывай глаза. Не обязательно смотреть на меня, но закрывать их я запрещаю. Помогай себе рукой, они у тебя есть и вполне рабочие. И не торопись, как бы тебе не хотелось попробовать, — от смешка похолодело в животе, потому что Ричард понимал, каким он представал в глазах маньяка, этакой безотказной жадной шлюшкой, — не бери сразу в горло. Давай. Все начинается с опыта, верно? Ты ведь так его хотел.       Не давая себе задуматься, Ричард подался лицом вперед, прочертив языком влажную дорожку от самого основания члена до головки, тяжело качнувшейся под его напором. Пальцы сжались в кольцо вокруг, принимаясь надрачивать так, как если бы он мастурбировал самому себе, пока он продолжал лизать, чтобы капавшая, стекавшая слюна размазывалась по всему стволу, облегчая скольжение. Вот нижняя челюсть отвисла сильнее, пока Ричи старался втянуть губы немножко во внутрь, чтобы они прикрыли собой зубы. Головка толкнулась в рот без какого-то дискомфорта для них обоих, Эдди громко вздохнул, когда все его чувства свелись к ощущению тесноты и влажного жара, окутавшего часть возбужденного члена. Нужно было больше, и он на сантиметр-два, не дальше, подался вперед бедрами. Застонали пружины, Ричи открыл рот сильнее, высунул язык целиком, пройдясь им по стволу, освобождая больше места для непредсказуемых толчков Каспбрака. Слюна стекла по подбородку, вниз, она падала густыми вязкими каплями, смешиваясь с горячащей смазкой. ОКР Эдварда делало следующую услугу: благодаря навязчивой тяге к чистоте и постоянному приему душа, любви к всевозможным маслам и цветочным гелям, от него не пахло терпким мускусом, который был бы вполне ожидаем от мужчины. Не то, чтобы Тозиер был особенно чувствительным к запахам, нет, скорее его обоняние было немногим лучше, нежели зрение. Но так становилось в разы проще. Он боялся, что это выйдет совсем грязно, что его грубо трахнут в горло, заставив захлебнуться спермой, слюной, может быть кровью.       Выходило на деле почти нежно, с какой-то помешанной, чокнутой заботой. Он двигал головой, медленно и сосредоточенно, пытаясь представить самый подходящий ритм, и вслушивался в шумное дыхание Эдварда. Оно немного сбилось, пальцы на его затылке глубже зарылись в волосы, и все говорило о том, что процесс доставлял насильнику ожидаемое им удовольствие. Насилие? Но у Ричарда не было никаких следов принуждения, он не пытался откусить толкавшийся в него член, самозабвенно облизывал плоть. Разве мог он обвинить в изнасиловании Эдди? Прямо сейчас? Где проходила та тонкая грань, когда не озвученное «нет» все равно подразумевало согласие и полностью добровольную основу? И как, блять, этот фрагмент истории пропишут в так ожидаемых им полицейских отчетах и сводках? Стоило ли вообще упоминать о минете?       Плоть с небольшим затруднением толкалась на половину, так как упиралась при этом в сокращавшиеся мышцы гортани, не желавшие подчиняться усилиям воли и расслабляться. Ричи попробовал еще раз, смаргивая слезы, от которых начинало щипать глаза. Эдвард нежно стер их с ресниц, на что сам Тозиер испуганно вздрогнул, конечно, и не подумав ненароком хоть немного напрячь челюсти. Но из-за движения в очередном толчке головка скользнула, упираясь теперь за щеку и натягивая мягкую кожу. Выглядело это, как сцена из самой дешевой и шаблонной порнухи. Ричи попробовал втянуть воздух, создать этакий вакуум, но получился лишь еще более пошлый, громкий звук, от которого лицо покраснело до самых корней волос, румянец даже затронул шею и уши. Эдди только погладил оттянутую щеку, выдохнув.       — Продолжай.       Теперь получилось взять глубже, крупная головка сначала едва проталкивалась по сжимавшей ее глотке, но та с каждым толчком будто растягивалась, разрабатывалась специально под нее. Если не стараться взять прямо до конца, то получалось избегать даже рвотного рефлекса, поэтому Ричард решил ограничиться этим. Эдвард все равно не торопил его, разрешил использовать в дрочке руку, приближая заветную разрядку. По его поплывшему, расфокусированному взгляду можно было предположить, что подобная близость явно не что-то частое и вошедшее для него в привычку. Интуиция Ричи по-прежнему оставляла желать лучшего, но она же ему и подсказывала, что это вообще первый минет для них обоих в подобных позициях, вот только если Ричи хотя бы имел радость быть на месте Каспбрака, тому точно не довелось ни то, ни другое.       Ритм ускорился, полностью влажный член, горячий, с выступившими венками, которые так отчетливо прощупывались подушечками пальцев, легко двигался и во рту, и в руке. Онемевшую нижнюю челюсть сводило, но терпеть получалось, совсем немного, недолго. Чуть-чуть. Эдвард явно был на границе между сильным возбуждением и его логичным финалом. Он уже не обращал внимание на то, что сам сбивал Ричарда с выбранного темпа, подталкивая его невпопад рукой, оттягивая назад, и тот покорно принимал каждое из требований, изменяя свои движения. Обхватывавшая ладонь сжалась сильнее, пальцы дотронулись до поджатых яичек, язык прижимался, скользил туда и обратно. Горькая смазка обильно стекала по горлу, щекоча вкусовые рецепторы, но к этому привкусу его приучили заранее, ничего нового. Еще. Еще с тройку толчков, особенно резких, от которых потом будет побаливать слизистая, но Эдвард сорвался, размашисто двигая напряженными бедрами. Ричард ничего ровным счетом не знал о минетах, кроме того, что это безумно приятно.       Он не знал, что нельзя вдыхать, когда кончают тебе в рот, потому что вся вязкая сперма непременно потечет через нос, выставляя твое затраханное лицо в совсем неприглядном виде.       Он не знал, что кончать могут так долго, что волей-неволей пришлось бы все проглотить, лишь бы не отключиться от удушья.       Он не знал, что может заполучить в результате собственный стояк, который пытался скрыть тесно сжатыми меж собой коленями. Во имя всего святого, Эдвард был настолько удовлетворен случившимся, что походил на сытого кота, и не думал смотреть туда.       — Там только одна капсула, так что не думай об отравлении, — отдышавшись, начал Каспбрак, вынимая из кармана рубашки коробку снотворного и кидая ее на подушку. — Думаю, послезавтра мы сможем прогуляться, было бы славно. Не находишь? Весна в самом своем разгаре.       Сердце бухнулось в пятки.       — Прогулка? — с недоверием, хмурясь, повторил Тозиер, садясь прямо у ног маньяка, вытягивая собственные перед собой. Затекшие костлявые колени ныли и требовали отдыха от холодного бетона.       — Да, — Эдвард улыбнулся, дотронувшись большим пальцем до уголка губ Ричи, размазывая не высохшую до конца белесую мутную каплю. — Ты ведь не думал, что я буду держать тебя здесь десять лет без солнечного света. Может бы, ты рассчитывал остаться на всю жизнь?       Тозиер все больше убеждался в том, что он не до конца понимал происходящее, как будто его без спроса засунули в главные актеры какого-то малобюджетного, «артхаусного», фильма, и сейчас происходила неожиданная развязка, к которой не вела ни одна из предложенных сценаристами нитей.       — Но полиция, она…       — Полиция? Что ты расскажешь копам после того, как отсосал мне, дорогой? — Эдвард рассмеялся, откинувшись назад, затем в наигранной задумчивости почесал подбородок. — Я просто повздорил со своим другом, который оказался геем и воспылал ко мне страстью. Ты напился, лез ко мне, потом вовсе отсосал ради своего удовольствия. Если я отпущу тебя прямо сейчас, какие у тебя вообще будут доказательства, что я что-то сделал? — он дернул за волосы, заставляя поднять взгляд и посмотреть на себя снизу вверх. — И самое главное: как ты докажешь себе, что все это было исключительно против твоей воли?       Ричард сидел, слушая собственное сердцебиение, и больше всего в этой жизни хотел прямо сейчас уснуть. Он готов был ради этого отдать на отсечение сразу обе руки, лишь бы уснуть и больше не просыпаться в реальности никогда, и Эдди воистину дьявольский прагматик, раз предусмотрел всего одну-единственную таблетку в оставленной Тозиеру пачке.       Потому что вопросы были поставлены слишком четко.       Потому что ответа он не знал ни на один из них.