Вроде как сильная, но

— Хорош-хорош, — Женя расплывается в улыбке, растрёпывая короткие волосы Бандитки, когда та скидывает кеды и роняет сумку с немногочисленными вещами у порога. — Ну шо, — в ответ Юля улыбается тепло, но неуловимо напряжённо, и притягивает подругу к себе, обнимая, — прывет, мой ясный свет, цилую тэбэ в дёсна. Есть чё пожрать, Женька? Я с дороги голодна, капец. — Чтобы у меня — и не было? Пфф, — фыркает брюнетка. — Пошли, щас чего-нибудь нашаманим. Как добралась? — Та нормально, майже всю дорогу проспала… И разговор не вяжется. Чигринец так-то скучала за Женькой, скучала очень, но вроде как ей, сильной личности, распространяться о своих сопливых чувствах давно уже не к месту, а потому она только молча буравит спину Батюшки, пока та выуживает из холодильника что-то похожее на бекон, молоко и несколько яиц. Отмечает чуть отросшие волосы, которые Женя ещё не собрала в хвост — оно и понятно, утро-то раннее и Юля, скорее всего, своим появлением выдернула её прямо из постели, и забавную пижаму, которая мало вяжется с привычным образом Мазур. Женя же вроде как сильная личность ни на грамм не меньше. Она колотит вилкой в глубокой тарелке яйца с молоком в не менее глубокой прострации, жарит параллельно бекон и, чувствуя на спине взгляд, расправляет плечи, будто сбросить его хочет. Жжение между лопаток тотчас проходит и Женя облегчённо, но тихо вздыхает. Она не может заставить себя даже задуматься в эту минуту о чём-то, кроме завтрака, и с усилием стучит вилкой по стенкам тарелки и своим собственным нервам. Хоть Чигринец не первый раз приезжает в Киев и заглядывает в гости, чуйка настойчиво шепчет, что сегодняшний денёк готовит какой-то пиздец, а чуйку свою Мазур слушала всегда. Спустя несколько минут тишина своим весом уже просто душит. — Шо, Бандитка, выпьем за встречу? — Женя резко оборачивается, едва не пролив омлет, и поигрывает бровями, ухмыляясь. — Чай, кофе, потанцуем? — Не, леди таке не пьють, и для танцив ще не вечир. Разве шо только пепси, есть? Нет? — Мазур отрицательно качает головой. — Плохо… Ну ладно, ты тоди продолжай, а я скоро вернусь. Юля бодро убегает за газировкой, оставляя Женю одну с ворохом противоречивых чувств на плечах, тяжёлым грузом тянущих вниз, к земельке. Брюнетка меланхолично бросает вилку на стол, расплескивая-таки вокруг капли омлета, и ожесточённо трёт лицо ладонями. — Соберись, блять, Женя… Забытый бекон на сковородке скоропостижно догорает до углей.

*

Омлет зашёл на отлично, после него приехала пицца ближе к обеду, и Женя почти успела убедить себя в том, что чуйка всё же дала сбой системы или она сама себя просто накрутила. Время тянулось медленно в ожидании внезапного подвоха, и фильм, который они завалились смотреть от ничегонеделания, монотонной нудятиной тянулся вслед, так что в итоге громкость на ноутбуке была убавлена до минимума. Руки потянулись к телефонам, и если Чигринец ещё веселили видосы в инстаграме, то Мазур не могла сосредоточиться ни на одном слове, звуке, фотографии или новости, потому что мозг буквально плавился от дурацких мыслей. — Может сгоняем куда, а? Скука сме-е-ертная, — зевает словно в подтверждение своим словам, но по факту просто хочет сбежать из четырёх стен и развеять густой поток предчувствий. — Можно вечером. Куда? — Та ладно куда, ты лучше скажи, что мы до вечера делать будем? Юля пожимает плечами и продолжает пялиться в экран, на автомате пролистывая посты, но мысленно где-то вне этой реальности находясь. Она подозревала, что рано или поздно разговору между ними быть, но наедине они оставались так редко после проекта, что и возможности не было. Юля знала, что в конце концов её эта недосказанность окончательно задолбает, и чем сейчас не идеальный момент, чтобы расставить все точки? Идеальный всем, так-то. Но Бандитка, хоть и далеко не из робкого десятка, долго подбирает слова и успевает тысячу раз передумать и уговорить себя на этот разговор обратно. — Слухай, я тут… — Шо? — Та блин… Короче, не можу я понять никак, шо таке тогда на проекти у нас було, — Юля не смотрит даже в сторону Мазур, не то, что в глаза. Просто не осиливает напряжения и не может поверить, что всё-таки решилась сказать об этом. — Мени одний казалось, шо всё как-то не дуже вписывалось в рамки дружбы, не? Женя сразу понимает, что речь не об их вражде на последних неделях, далеко не о ней, нет. Подтекст в словах Юли явный и направленный на нечто более глубокое, наэлектризованное, что между ними когда-то возникло ни с того, ни с сего. — Тю, Чигринец, нашла, шо вспомнить. — Та не можу я забыть, блять, Женя… Ты думаешь шо, шо я не старалась? Или мени то всё показалось може? Шо ты мовчиш знову? Ну давай, скажи мени в очи, шо показалось, — и поднимает резко голову, стреляя взглядом. Мазур молча смотрит на неё, нахмурив брови, и понимает, что отрицать очевидное бессмысленно. — То-то же. — Слушай, оставь проект позади, ладно? Ну было и было… Как было, так и прошло, туда ему дорога. Чигринец сжимает челюсть так, что, кажется, зубы трещат, и надо бы ответить, объяснить, доораться в конце концов, но… надо ли? Женя даже не пытается услышать то, что она хочет донести. Оставить проект? Да оставлен он, не выбросить только воспоминания. Она же правда старалась избавиться от этих дурацких чувств, вырвать из сердца и сжечь на ритуальном костре под фирменные танцы Батюшки, старалась быть под-руж-кой, ей было достаточно того, что после проекта они снова начали общаться. Было. Но время шло, а в Юле ничего не успокаивалось. Грызло только исподтишка, точило и во сто крат увеличивалось, когда Мазур оказывалась на расстоянии вытянутой руки. — Юлька, не гони. Шутки шутишь снова, да? Ой, наивная ты, Чигринец, аж тошно. Всё же и так было ясно, как яркий такой, солнечный день. Она тебе ещё в школе дала ощутимый от ворот поворот, а ты опять лезешь, куда не звали. — Юль… — Та ну да, я шучу, конечно. Ты ж знаешь, шо я того немного — прытрушена, — Чигринец усмехается и спешно выходит из комнаты. Но усмехается она как-то совсем безрадостно, и Женя жопой чует, что сказала то, чего говорить не должна была. По крайней мере, не теми словами. — Блять, Чигринец, подожди! — Женя выбегает вслед за ней и тормозит за рукав толстовки на пороге открытой входной двери. — Ты же знаешь, что я уже зан… — Ты занята, я занята, ага-ага, знаем, — Юля настойчиво тянет руку на себя, выдергивая из пальцев Жени рукав. — Не ссы, я просто в магаз сгоняю. — Да ты ж утром там была, — шепчет ей вслед Мазур, обессиленно прислоняясь к стене, но дверь уже закрыта. Вот как всегда, ничего нового. Хочешь как лучше, а получается… Юля знает, что она нахер не нужна со своими чувствами Жене и что Женя об этих самых чувствах прекрасно знает ещё с первых недель в Школе Леди. Никто никогда не говорил вслух о чём-то вроде любви, эти слова казались неуместными. Приторными. Совсем не описывали глубину того безобразия, что творилось в душе Чигринец, но то, что между ними было что-то — очевидным оставалось и для одной, и для другой. Юля обещала себе больше не пить и слово держала. Она и не курит — вейп не в счёт — терпеть не может запах дыма. Но сейчас хочется укуриться до потери памяти, и в магазин — хотя он и был всего лишь глупым оправданием — она заходит за пачкой этой гадкой дряни, будто назло себе и всему миру, будто в этом был хоть какой-то смысл. В спальном районе, где Батюшка сейчас квартиру снимала, был небольшой сквер, куда Юля и направилась, пытаясь проветрить голову. В таком состоянии она не могла вернуться, иначе всё бы закончилось либо слезами, либо дракой. Даром она столько работала над усмирением своей агрессии, что ли? И зачем она вообще подняла эту тему?

*

Когда пошёл третий час, а на звонки Юля всё так же не отвечала (потому что телефон на беззвучном лежал в складках одеяла на диване, но откуда Мазур было об этом знать?), Женя со психами натянула спортивки и мало-мальски приличную футболку, и вышла из дома, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Вариантов мест поиска было не много, и в любом случае она не собиралась обшаривать весь город в попытке найти одну своенравную мадам, просто решила пройтись по окрестностям. Несколько небольших магазинов, несколько обходов вокруг многоэтажек, и о, чудо, светловолосая голова показалась вдали, в парке, верхом на лавочке. Женя к тому моменту была уже просто ну очень обозлённая, и её это так кумарило, что хотелось взять Чигринец за шкирку и хорошенько так встряхнуть пару раз, но Чигринец в отместку наверняка встряхнула бы и её, а потасовка — это не совсем то, чем Женя хотела закончить этот день. Поэтому под раздачу попала мятая пивная банка, что мирно перекатывалась по дороге, подгоняемая ветром, пока кроссовок Батюшки со всей злостью не запустил её прямо под ноги задумавшейся Чигринец. Грохот и мелкие камешки, задетые по пути, не остались незамеченными. — О, моя любыма подружка, здрасьте, — Юля медленно подняла голову, расплываясь в ехидной ухмылке. — Шо таке, Мазур, потеряла мене? — Юль, пошли давай, потолкуем дома, — говорит так спокойно, насколько позволяют остатки благоразумия, но кулаки непроизвольно сжимаются. — Ага, щас, спешу и падаю. Не мишай мени наслаждаться жизнью. Женя только сейчас обращает внимание на горстку шелухи от семечек вперемешку с окурками вокруг и не может поверить, что это дело рук Чигринец. Сигареты ей ведь противны были, и что это? Сидеть тут битый час, не отвечать на звонки и ждать, когда тебя искать кинутся, нормально так… Цирк, ей-богу. — Что за детский сад с игрой на публику, Юль? — Шо по галимым предъявам, Батюшка? Пока ты не прыперлась, моей публикой была парочка голубей, и им все нравылось, вон, семки жують и не жалуються. Женя чувствует всё сильнее накатывающее бессилие, что медленно, но верно вытесняет злость. Юля уже не здесь, она глубоко внутри себя, снова. Поздно. Здесь вместо неё уже Бандитка. Ну, этого ты добивалась, отталкивая её? Этого ты добивалась, отгораживаясь от неё другими людьми, причинами разными, расстоянием? На кой чёрт ты затеяла эту игру, Женя, когда так хуёво тебе и ей? Чтобы что, стать сильнее? Выбить право на лидерство, от которого уже оскома на зубах? Наказать за то, как больно она тебе когда-то сделала? Будто ты делов не натворила… Или, может быть, ты просто испугалась? Потому что да, ты знаешь ответ. Чтобы не утонуть в ней. Потому что, чёрт возьми, страшно от того, как за пару недель знакомства она проникла к тебе под кожу, в вены — вернее отборной наркоты, штампом выжглась, сука, с обратной стороны век, и в один прекрасный момент затмила собой всё пространство так, что воздуха стало не хватать. Когда дышишь не воздухом, — человеком — это страшно, и когда Женя ушла с проекта на неделю, ей было над чем подумать. Чего ради она пошла туда, чтобы пять недель почилиться и свалить, спасая задницы девочек? Дурацкая её натура, да не могла она тогда по-другому поступить, и вообще не могла, она по совести жить привыкла. И срать, что проект ей этот был необходим ну просто жизненно, что сама она не вывозила больше своё бытие в забытие под кайфом, что ломало её те пять недель до хруста позвоночника и проткнутой ногтями кожи ладоней, сжатых в кулаки. Она впервые увидела свет в конце тоннеля, впервые была настроена идти до конца, вытерпеть всё и завязать, наконец, но как так получилось, что, уходя, она приобрела ещё одну зависимость? Только «на воле», как выразилась Влада, когда Женя вернулась, она начала понимать, что происходящее с Юлей не есть правильно и не есть разумно. Где-то внутри к тому же подтачивала обида за тот случай с Алёхиной, когда выяснилось, что Мазур Юле якобы и не друг, и не враг, а так. Просто соперница. Она ведь только начала проникаться ею, она только начала доверять и открываться другому человеку, как оказалось, что всё это было игрой в одну сторону, и она сама со своей дружбой нахуй Юле не сдалась. Обидно было. Пиздец, обидно. Хоть Чигринец и пыталась объяснить, что Алёхина перекрутила её слова вдоль и поперёк, но Жене всего вот этого было уже не надо, она просто сделала выводы, замяла этот вопрос, забыла и отпустила с богом, бросив что-то вроде «проехали». Обида была не без усилий, но быстро заткнута за пояс другими чувствами, новыми, которые проезжались по Мазур асфальтоукладочной машиной туда-сюда, туда-сюда, и явно не торопились ни усмиряться, ни контролироваться. Что-то в ней стремительно росло, и виной тому была, чтоб её, Бандитка. Не беря во внимание тот неприятный случай на четвертой неделе, всё происходящее Жене нравилось, было здорово так, тепло. Пока её ломало, Юля держала мёртвой хваткой за запястья, не давая причинить себе вред, и успокаивала так неумело, но ласково, что потихоньку отпускало. Пока ломало Юльку — не от наркоты, но от воспоминаний — Женя баюкала её, вытирая слёзы, и чувствовала правильность момента, правильность нужды друг в друге. Пока Женя вдруг не оказалась на каких-то семь дней вне стен школы, оторванная от тесного общества Чигринец, и не поняла, что она, мать твою за ногу, просто-снова-нахрен-конкретно-так зависима. Атмосфера легкой романтики развеялась, обнажив простецкую истину. Зависима. Снова. От зависимостей Женя твёрдо решила избавляться, она хотела сама править бал своей жизни. Вот и от Юли, вернувшись, она решила тоже… избавиться. Так было проще. Так было безопасней. И так кстати появилась Катюша, которой удобно было закрыться, переключиться, отгородиться, выбрать напарницей на испытании и не смотреть в затравленный, непонимающий взгляд Юли, которую не выбрал никто. Не выбрала Женя. А потом, словно в насмешку, всё же сделала одолжение и позвала третьей, мол, так уж и быть, давай к нам, но помни, что ты здесь третья лишняя. Так просто было снова стать врагами, огрызаться, тыкать носом в ошибки, сраться из-за мелочей. А ещё проще стало, когда Юля, уже открытая такая, вся с ранами наружу, снова надела маску отрешённо-бездушной машины, с которой пришла на проект, и всё, до настоящей неё уже было не достучаться. Но что ей ещё оставалось? Она попросту не понимала, почему отношение Батюшки к ней так резко поменялось, откуда и когда дружеские подколы начали бить не хуже кулака под дых, и когда настало время защищаться и нападать уже первой. И она не могла не поддаться правилам новой игры, в которой она снова была один на один против всего мира, а Женя снова, прямо как на первой их встрече, враг. Юля отряхнулась от потрясения с трудом, и решила, мол, круто. Ладно. Хочешь разборок, Мазур, будут тебе разборки. Хочешь войны — да пожалуйста, Бандитка не за милые глазки свой погрём получила, только не пожалей потом. А Женя-то жалела об этом с самого начала, помня, какими муками Юлька выбиралась из своей спасительной ракушки. Ей не было страшно играть в войнушки с ней и опять быть в контрах, ей было смиренно жаль. Жаль, что сама сначала вытащила, а потом безжалостно затолкала её обратно, да всё уже по накатанной шло, Женя намеренно в себе взращивала неприязнь и злость, и боже, как до отвращения легко было ненавидеть… Одно хорошо, цели-то своей Мазур добилась: зависимости как и не бывало. Но, чёрт возьми, это было в прошлом. Это было в стенах школы. И что же поменялось, Жень? А ничего. Ты по-прежнему держишь её на расстоянии, близко не пускаешь и сама не приближаешься. Легче ли живётся хоть одной из вас от этого? Очевидно, нет. Зависимость-то твоя, может, и прошла, а шо по чувствам, Батюшка? — Блять, не закрывайся от меня, Юля, — отчаянно просит, потому что знает, к чему ведёт такое её поведение — ни к чему хорошему. — Хватит этих гаденьких улыбочек. Хочешь цепануть меня словами — давай, нормально, только, блять, не закрывайся снова! — Хто закрываеться, шо ты прыдумала там? Иды домой, я ще трошки посыджу тут и повэрнусь, не кипишуй. — Ладно, я поняла. Значит, поговорим тут. Юля закатывает глаза и щёлкает семечки, смотря куда-то в сторону. Нервно постукивая ногой по земле и внутри кипя не хуже чайника. — Мы не договорили, кажется. — Да? Ты шо-то ще хочешь сказать? Я не, — бросает равнодушно Чигринец. — Мени всё ясно-понятно, Мазур, я не дура, повторять не надо. Женя смотрит на неё и думает, что убегать от самой себя просто надоело, ну зачем, господи? Какой в этом смысл теперь и был ли он вообще? Почему, если ей всего-то отчаянно хочется поцеловать эту дуру белобрысую, она должна сдерживать себя невнятными причинами? Боится, что снова станет от неё зависимой? Да может ну его, этот страх? Они же нужны друг другу. Они же могут хотя бы попытаться справиться вместе. И понимает сейчас, как никогда чётко понимает смысл той своей фразы, брошенной много месяцев назад на синхроне: между нет и да выбор только да. — Ничего тебе не показалось, Чигринец. Бандитка даже ухом не ведёт сначала, думает, что не так поняла, не к тому событию фразу приписала. — Слышишь меня, нет? — усмехается Мазур, дёргая её за капюшон. От принятого решения становится до одурения легко на душе, будто второе дыхание открывается. — Юлька, приём! Не показалось тебе, слышишь? Оно было. — Оно? — охрипший голос Юли срывается, но она не подаёт виду: Женя стоит рядом с лавочкой, оперевшись на забор, и видит только её затылок, а не слёзы, застывшие в глазах недвижимо. — Ага, оно. Что-то там на проекте. Между нами. Было. — Ммм… — только и выдавливает из себя Чигринец, потому что не понимает, к чему ведёт Женя. — «Ммм»? Юля, — Мазур распирает смех, непонятно от чего, но весело становится не на шутку. — Юля-я-я! Оно было и осталось, сечёшь? Забудь, что я говорила, это не от души было, серьёзно, я просто напридумывала себе всякого, а на деле… Не могу я тебя отпустить. Хотела. Пыталась. Не получилось. Юля только громко шмыгает носом. — Тю, ты шо там, плачешь? — спрашивает Батюшка и, не дождавшись ответа, тянет её вверх к себе, обнимая. — Иди сюда, горе. И вот так — хорошо. Вот так и есть правильно. Чигринец укладывает подбородок ей на плечо, шумно дышит на ухо, пуская тёплым выдохом мурашки по коже, и настойчиво стирает слёзы на щеках. — Вот же дура ты шлёпнута, чего ревёшь? — смеётся Женя, но сама смаргивает подступающие слёзы — грёбаная чувствительность! — и прижимает к себе крепче Бандитку. У них никогда не будет просто и легко, только не с их характерами и привычками. Но вроде как сильные личности идти лёгкими путями не привыкли, да?