после съёмок

Лёша грубо толкает Нурлана в гримерку и со всей дури хлопает дверью. Где-то громко ойкает Тамби, но его затыкает Рустам и продолжает на непонятном и рептилоидском явно угрожающе что-то шептать. «Ойкай-ойкай, Тамбишка-братишка, блять, тебе сейчас тоже пиздюлей вставят…» Нурлан по-будничному спокоен, но уголки рта приподняты. Ещё и ухмыляется! Лёша хватает за грудки и резко отталкивает от себя. Сабуров ударяется затылком об стену, трёт ушибленное место, смотрит наигранно-обиженно. — Больно так-то. За что? — За красивые глаза, блять. И пошел нахер, — сквозь зубы. В этот раз Лёша был каким-то тихим, особо даже не перебивал и не острил. АК-47 и Митя Фомин — два ходячих повода для огромного количества шуток, а главный перебиватор молчит. Зато сверлит глазами Нурлана, который то «за шею дрочит Тамби», то обнимает его, то чуть ли не в засос целует. Лёша много думает, Лёша шутки не шутит, Лёша смотрит и молчит. Нурлан старается игнорировать, получается не очень, через раз. У Лёхи непривычно тяжёлый взгляд, так что казаху гораздо веселее тискать Тамби, чем пытаться в расшифровку. Но… просто странно как-то. Если иной раз Щербакова было как-то слишком много, то в этот раз вроде есть, а вроде нет. — Братан, полегче, чё с тобой? — Нурлан понимает, но решает поиграть в любимую игру Леши. В игру в дурочка. — Это чё за представление сегодня было? С каких пор ты в пидоры записался? — Ты? Ты будешь у меня это спрашивать? При тебе записался. С тобой записался. Нурлан резко дёргается и стряхивает с себя руки Щербакова. Казах не знает, чего он хочет сильнее: въебать или выебать. Всё, наверное. Просто всё. Ещё немного и Леша начнет дымиться от злости, Сабурову кажется это максимально забавным. Нурлан хлопает его по плечу и подходит к столу, берёт бутылку воды, пьёт. Лёша, как загипнотизированный, смотрит на движение кадыка, на случайную каплю воды, которая стекает по подбородку вниз, оставляет за собой едва заметную влажную дорожку и ползёт вниз, по шее и под футболку. Щербаков шумно сглатывает, а Нурлану вообще как-то очень весело выводить из себя своего… кто ему Леха вообще? Ладно-ладно, Господи, товарищ, коллега, братан, дружище. Друг. По-дружески дрочить, вспоминая его голос, улыбку, руки, губы. По-дружески прятать глаза после той самой ночи. Щербакову стыдно бывает? Ага, ебнешься. И разговаривать неловко как-то. У братанов так не бывает. А потом ещё и поругались. По-дружески. С того раза у них ничего не было, совсем ничего. Из-за Нурлана. «Я тебе, блять, кто? Любовница какая-то, что ли? С женой разводиться начнёшь, вот тогда награжу членом». После такого, разумеется, Нурлана послали нахуй. Даже несколько раз. И вполне справедливо. ЗАГС не работает. Карантин. И легко умничать, условия ставить, когда у самого ни жены, ни детишек. Нурлан ломается, как девочка. И оскорбляет. В шутку и не со зла, но всё же... После этого почти не разговаривали. Но чёртов Нурлан прав. Прав чертовски. Бесит. Обманывать нехорошо, так? Так. Щербаков ведь назвался когда-то однолюбом, который никогда не изменяет? Оставайся верен себе и своим принципам. Блять, хотя бы постарайся. Мужик же. Нурлан почти слышит, как напряжённо работают простые шестерёнки мозга Лехи, смотрит лисом, подходит, кладёт руку на лёшино плечо, несильно сжимает, наклоняется и шепчет на ухо, почти касаясь губами: — Неужели мальчик ревнует? И не понимает шуток? Леша мысленно проклинает себя, всё-таки идиота, Нурлана, сволочь последнюю… «Не ведись, провоцирует…» — Лёха, я впервые вижу, как у тебя лицо краснеет. Леша трогает щеку. Горячая. «Да ёптать». — Ай, просто отъебись уже, — беззлобно отвечает Леша, — ты ж не любовница. — Я ею и не буду. Но не отъебусь. Размечтался. Я тебе всё сказал... Теперь Нурлан прижимает его к стене, держит за плечи крепко. Если бы Лёша действительно хотел вырваться, он бы сделал это сразу. Нурик это понимает, потому улыбка — реакция на жалкие недопопытки Щербакова сбросить с себя длинные сабуровские конечности. Нурлан опять наклоняется, кусает мочку уха, обжигает шею дыханием и уже без улыбки говорит: — Блять, Лёша, не тупи, это сложно, я понимаю, но не тупи. Реши вопрос с семьёй. И я твой. Не знаю про «жили долго и счастливо», но я тоже хочу вот этого всего. Объяснять, блять, надо? — Ты слишком близко, — бурчит Лёша, — придурок. Нурлан вопросительно вздергивает бровь, смотрит с насмешкой. Щербаков опустил голову. — Ну, говорил я с Леной. Несколько раз. Доволен? Потерпи, блять. «Ёбана, отчитываюсь как школьник, тьфу». Нурлан вскидывает голову и мягко смеется. — Бля, — бархатно тянет, — Лёх, это тебе потерпеть надо. Леша упрямится, мысленно в тысячный раз за сегодняшний день посылает Нурика просто куда-нибудь нахуй, поднимает голову, смотрит в такие родные темные глаза и тараторит: — Не, вообще, это у тебя проблемы, недотрах и всё такое. Понял? Ты чуть Тамби не изнасиловал. Прям на сцене, — не унимается, тон обиженный. Так не пойдет. Нурлан закатывает глаза и прижимает к себе до хруста костей, зацеловывает лешино лицо, с нежностью шепчет: — Господи, — целует в лоб, — дай мне сил, — целует этот кривой нос, — какой же ты, Лёха, тупой... Целует в губы, а Леша выдыхает едва слышно: — Наконец-то... Дверь открывается, осторожно заглядывает Рептилоид. — Всё нормально? Вы чё кричите? Лёша пытается вырваться, опять безуспешно, а Нурлан корчит недовольное лицо, Щербаковскому затылку прилетает щелбан. — Эй! «Ибо нехер дёргаться». На Рустама казах смотрит с раздражением, мол, хули надо, рептилия, важных людей тревожишь, съеби отсюда. — А я так и знал, — Рустам неловко улыбается, — ну, чё вы так смотрите? Тоже мне новость. Пидорасы. Рептилоид прокартавливает последнее слово, с такой же улыбкой толкает дверь со смешком и назло. Она теперь нараспашку. А сам парень уходит, напевая какую-то песенку. — Конечно, дверь закрывать не надо, — фыркает и ворчит Нурлан, но Лёшу не отпускает, — спасибо, Рустам, блять, благодарствую. Леша прижимается к его груди щекой и громко говорит, смеясь: — Вообще не говори! Пиздец какой-то!