(без)надёжно

Брут привык любить идеальных людей. Спокойно и (без?)надёжно. Это знакомо, привычно и тепло, от этого даже в груди перестало болеть давным-давно, ведь они всё равно были семьёй. Странной, но родной до бесконечности. Всё катится к чёрту, когда Икар начинает тусоваться с маргиналами, ночует на заброшках и проникается философски-безумными идеями их лидера. Всё идёт под откос, когда Икар рвёт отношения с Лией, путаясь в дурацких оправданиях. Всё рушится окончательно, когда он знакомит Брута со своей новой любовью и её друзьями. Это похоже на атомный взрыв. Брут не привык к настолько буйным характерам и ярким проявлениям чувств, его порывом чужой энергии буквально сносит. Мир опасно шатается. Брут видит, что Бродяга из тех, кто на баррикадах сдохнет. Пафосно. Красиво. Вскарабкается на самый верх, пламенной речью поведёт за собой людей, водрузит флаг нового свободного мира… и споткнётся о собственные ноги, пытаясь ринуться в бой. Бродяга не из тех, кто без борьбы жить сможет, не из тех, кто доведёт дело до конца, не из тех, кто остановится в нужный момент. Он из тех, кто сгорит за шаг до победы, не рассчитав силы, но на миг осветит дорогу другим. Бруту этих проблем не надо-не надо-не надо, ему своей жизни и загонов лучшего друга хватает с головой, он ещё в одну авантюру ввязываться не собирается, не хочет, не станет. Кто он такой, чтобы мешать мальчишке выпендриваться на демонстрациях и разбивать в драках многострадальный нос. Брут знает, что Бродяга всё равно расшибётся рано или поздно, такие долго не живут и с годами не исправляются. Брут знает. …и почему-то всё равно тащится на очередной митинг. Он догоняет Бродягу в тесной подворотне и перехватывает поперёк груди всего за шаг до выхода на центральный проспект. Бродяга врезается в него острыми углами всех конечностей разом, рычит, шипит и разве что не кусается (только потому что дотянуться не может). — Пусти, придурок! Пусти сейчас же! Брут прикрывает глаза и его суматошное сердцебиение ладонями ловит. Он знает, что поступил правильно. Бродяга дышит в его руках загнанно и зло, лбом уткнувшись в кирпичную стену, и провожает взглядом нестройные ряды протестующих. Вырываться, однако, перестаёт — чувствует, что бесполезно. — Отпусти уже, — бурчит обречённо. — Никуда я не денусь. Больше он не произносит ни слова, пока Брут дворами ведёт его к своему дому, чтобы не наткнуться на очередное шествие. Пытаться дойти до окраин — настоящее самоубийство, поэтому он даже не рискует. В городе сегодня неспокойно. — Я звонил Музе, она заберёт тебя утром. Брут кидает в своего невольного гостя одеялом с подушкой и оставляет в комнате одного. Он пытается не думать о том, как греет это чувство не-одиночества в большой всегда пустой квартире.

***

Бродяга баррикадирует дверь стулом и заваливается на кровать, не издавая ни звука. Он просто переждёт ночь, а потом так же тихо уйдёт с Музой, чтобы больше никогда сюда не вернуться. Кровать отвратительно мягкая, Бродяга в ней почти тонет и категорически не понимает, как на таком можно спать. Тиканье часов на стене раздражает. Шаги Брута за стенкой раздражают. Идеальный порядок в комнате, непривычная чистота и безжизненная роскошь в ы б е ш и в а ю т до зубовного скрипа. Бродяга несколько часов пытается прожечь взглядом дыру в потолке и выжидает, когда богатый выпендрёжник в соседней комнате выключит свет и наконец-то уляжется. Нервные шаги стихают далеко за полночь. Бродяга накидывает одеяло на плечи и беззвучно отпирает дверь. Пробраться на открытый балкон мимо спящего Брута до смешного просто. Ночным воздухом дышать приятно. Бродяга строит из одеяла подобие кокона и приваливается к перилам, смотрит на небо. Хорошо. Почти как дома. Он достаёт из кармана мятую пачку сигарет — как только выжила в сегодняшней давке? — и делает первую затяжку, второй рукой разблокируя смартфон. Лента новостей пестрит тревожными заголовками.

Вооружённый конфликт полиции и демонстрантов Массовые задержания Жёсткий разгон акции протеста Количество жертв побило все рекорды

Бродяга давится сигаретой и чувствует, как тошнота подступает к горлу при взгляде на фото развороченных тел и тёмных следов крови на проспекте. Он должен был быть там, он хотел быть там, он пытался… он чертовски боится оказаться одним из этих безжизненных и изломанных. Он делает новую затяжку и пытается прогнать из мыслей жуткие картины. Окружающие Бродягу комфорт и спокойствие кажутся сюрреалистичным бредом. Руки дрожат. Бродяга теряет счёт времени и выкуренным сигаретам, он просто сидит, залипнув в одну точку на линии горизонта, и пытается осознать реальность, когда балконная дверь приоткрывается и впускает сонного взъерошенного Брута. На голове у Брута — бардак, во взгляде — тихое понимание, в руках — две кружки горячего чая. Он вкладывает одну из них в занемевшие пальцы Бродяги, вытаскивая оттуда давно потухший бычок. Бродяга медленно моргает, чувствуя тепло, и нехотя фокусирует взгляд. Брут опускается на пол рядом с ним. Прочищает горло. — Знаю, что ты сейчас скажешь, поэтому просто… не надо. Обещаю, что в следующий раз не буду мешать твоим благородным порывам ввязаться в драку и умереть в расцвете лет. Бродяга смотрит — впервые по-настоящему, глубоко, под блестящую обёртку идеального друга и богатого успешного парня. Впервые видит что-то искреннее, пробивающееся сквозь стремление помогать всем и каждому. И не верит ни единому его слову. — Будешь. Брут опускает голову, признавая поражение. Злорадно язвить почему-то не хочется (возможно, Бродяга слишком измотан прошедшим днём, возможно, не только это... думать сейчас тоже не хочется). Бродяга хрипло усмехается и двигается к Бруту немного ближе. — И... спасибо тебе за это.