Will to live

— Папа! Папочка! Маленькая темноволосая девочка лет пяти проворно сбегает вниз по лестнице со второго этажа просторного уютного особняка, громко топая крохотными ножками по ступенькам. Едва примечая на горизонте приближающегося к ней высокого мужчину, она, даже не ступая на пол, с громким визгом бросается в его распростертые объятия. Отец легким движением подбрасывает свое самое ценное сокровище над головой, а после зарывается лицом в детский животик, дуя в него, чем вызывает у ребенка очередную порцию заливистого смеха. После завершения сеанса щекотки и притихшего девичьего хихиканья, он переводит взгляд на закрепленные на запястье электронные часы, оповещающие, что сутки уже вот-вот подойдут к своей развязке. — А не пора ли вам спать, юная леди? — принимая строгий тон, протягивает мужчина, — все маленькие принцессы уже давным-давно видят волшебные сны. — А твоя принцесса важным делом была занята, между прочим, — важно констатирует девочка, явно довольная своей проделанной работой. — Я Мариетту спать укладывала. Она в последнее время что-то совсем от рук отбилась, пора бы мне лично заняться ее воспитанием. Мариеттой гордо именовалась пушистая питомица маленькой проказницы, которая своим британским происхождением и присущей данной породе кошек изящностью и горделивостью вполне таки оправдывала свое величественное королевское имя. — Правда? И как, успешно? — с максимально невозмутимым выражением лица интересуется мужчина, всеми силами стараясь не рассмеяться, краем глаза наблюдая, как бедное животное бесшумно подкрадывается к верхним ступеням лестницы, но, едва заприметив на расстоянии меньше ста километров свою маленькую хозяйку, моментально исчезает из поля зрения. — Очень даже, — девочка положительно кивает, даже не подозревая, что все ее нечеловеческие усилия благополучно полетели насмарку. Упрямая питомица категорически не желала подчиняться режиму, при каждом удобном случае норовя сбежать восвояси, что, впрочем, так и не представилось возможным под пристальным взглядом не менее желающей добиться своего надзорщицы. Видимо, после списка нравоучений о том, что леди себя так не ведут, которые, еще немного, и само животное без заминки воспроизвело бы подобно уставу на чистом человеческом, и нескольких десятков выслушанных колыбельных, кошка таки смекнула, что сопротивляться этому страшному ребенку — себе дороже, и смирилась со своей учестью быть затисканной до смерти. Но, к ее великому счастью, эти опасения так и остались несбыточными, ибо как только пушистая нарушительница порядка послушно забрела в свой домик и приняла позу спящей, девочка решила, что ее долг исполнен, и быстро потеряла к ней интерес, отправившись выхваляться отцу своими достижениями. — Ну, раз ты с блеском справилась с такой тяжелой миссией, — он все же едва заметно усмехается, — то теперь точно пора в постель. — Папуличка, — маленькая хитрюга решает сразу прибегнуть к тяжелой артиллерии, мило захлопав небесными глазенками, — а твоя самая послушная, самая ответственная и… да, точно, и самая красивая принцесса заслужила сегодня колыбельную? Это был запрещенный прием, ведь этим глазам он никогда не в силах был отказать. Ни раньше, вглядываясь в заговорщически блестящие океаны своей жены, ни сейчас, смотря в абсолютно идентичные голубые радужки их дочери. — Колыбельную, говоришь? — задумчиво тянет мужчина, заведомо зная, что уже проиграл эту неравную битву, — а как насчет сказки на ночь? Ну, предположим, об одной королеве?.. — Ты самый лучший папочка в мире! Счастливо взвизгнув, малышка звонко целует отца в щеку, ловко выскальзывает из надежного кольца его крепких рук и пулей летит обратно в сторону лестницы, даже не замечая застывшую от ужаса на пути Мариетту, дабы в рекордные сроки почистить зубки, натянуть любимую плюшевую пижаму и распустить заботливо заплетенные утром отцом косички, возможно, несколько секунд позволяя себе покрутиться перед зеркалом и полюбоваться ниспадающими на плечи образовавшимися волнами, прежде чем запрыгнуть в постель и приготовиться к слушанию сказки. Отец лишь посылает теплую улыбку вслед маленькой торпеде, мысленно давая ей (на самом деле, себе) несколько минут, чтобы глубоко вдохнуть, выдохнуть и подготовиться. Этот ребенок был райским ангелом и исчадием ада одновременно, словом, настоящая дочь своих родителей. Длинные кудри благородного цвета вороньего крыла то и дело забавно подскакивали, словно пружинки, когда неугомонная непоседа носилась по всему дому, в огромных голубых глазах ничего не стоило утонуть с самого первого взгляда в них, а голос — этот льющийся из самых глубоких недр души детский голос очаровывал и завораживал, пробивая на слезу даже самого бесчувственного человека. Девочка, определенно, абсолютно гармонично соединяла в себе все лучшее от своих мамы и папы, и главное — умение любить, полученное от обоих и, следовательно, приумноженное надвое. Она всегда была окружена любовью, но отдавала этого светлого чувства из своего маленького детского сердечка в разы больше. Несмотря на свой совсем еще юный возраст, эта малышка была сознательна и мудра не по годам. Девичья непосредственность уживалась с искренним сочувствием, а присущую детскую упертость сменяло отнюдь не детское осознание и принятие важных вещей. Когда-то все друзья и знакомые шутливо пророчили, что слияние двух чрезмерно эмоциональных, до невозможности гордых и вообще абсолютно полярных личностей станет причиной апокалипсиса, и до сих пор никто не понимал, как счастливым родителям удалось привести в мир это восьмое чудо света. Когда брюнет отворяет двери детской, перед ним открывается наимилейшая картина: его маленькая дочурка в сидячей позе удобно расположилась на кровати, небрежно прикрыв одеялом ножки так, что из-под него выглядывают две крохотные детские ступни, время от времени смешно сталкивающиеся друг с другом от ожидания. Рядом с девочкой расположился мягкий белый медведь, по своим размерам едва ли не превосходящий свою маленькую хозяйку. Сама же малышка с горящими глазами что-то увлеченно вещает своему плюшевому другу, переходя с одного языка на другой, восторженно предвкушая погружение в сказочный мир волшебства. В такие вот домашние моменты она особенно сильно напоминает свою мать, такую непосредственную и безмятежную, настоящую, когда дорогие объективы камер не посягают на личную жизнь и пространство. Они, наверное, даже слишком похожи, чтобы дыхание не перехватывало от одного только взгляда, жеста, интонации. И если бы не темные как смоль волосы девочки, абсолютно смело можно было бы предполагать, что его жена где-то раздобыла волшебный элексир молодости, но слегка не рассчитала с дозой. Его жена живет. Она всегда рядом с ним. В голубых радужках, в идентичных движениях и в звонко льющейся украинской речи их дочери. Она живет в ней. И будет жить вечно в ее продолжении. Ведь это закон сансары. Они просто поменялись местами, разве что, немного слишком рано. Вырываясь из цепких сетей воспоминаний, ибо рано или поздно им таки удастся потопить его в своей пучине, он резко выдыхает и из стороны в сторону мотает несколько раз головой, возвращаясь обратно в реальность, туда, где его ждут. От внезапного шороха дочь испуганно вздрагивает, но видя перед собой отца, тут же вновь расплывается в улыбке. Приходит в замешательство, когда не наблюдает в его руках главного атрибута — любимой книги сказок, и несмело интересуется его отсутствием, но у него несколько другие планы. Когда мужчина гордо озвучивает их, смех ребенка тысячами звонких колокольчиков разливается по просторам детской, чем неизбежно вызывает задорную улыбку и на его собственных устах. — Ну, пап, в прошлый раз про Чипа и Дейла, помогающих Белоснежке, которая спасала Кая от Малефисенты, было, конечно, смешно, но, согласись, у книги сказок получилось бы куда лучше. — Твой отец — дипломированный сказочник, между прочим, — усмехается, наслаждаясь непрекращающимся девичьим хихиканьем. — Не веришь? Я просто немного усовершенствовал старого доброго Диснея. Но если принцессе не по вкусу классика, как насчет новой истории? Что-то вроде основанной на реальных событиях.. — Ты обещал о королеве какой-то… — успокаивается наконец и сменяет свое выражение лица на такое очаровательно серьезное, а отца — на сияющее. Уточняет, — Можно эту? — Не о простой королеве, малышка, — кивает, — а о Белой Королеве. Она всегда в папиных глазах была первой и самой главной принцессой, и, по правде говоря, пока что эта странная монархическая особа ей абсолютно не импонирует, ибо впервые в жизни отец отзывается с таким телом и любовью в голосе о ком-то, кроме нее. Но детское любопытство все же пересиливает, и она хочет услышать, как же этой королеве удалось заполучить расположение главного мужчины в ее жизни. — Ну и что же в ней такого особенного? Она что, постоянно одевалась во все белое? — Преимущественно, — смеется — проницательна какая, однако, — но, на самом деле, и внутри она была такой же светлой и непорочной, соответствуя своему внешнему обличию. Произносит с таким трепетом, будто говорит о своем главном Боге. Хотя, так оно, по факту, и есть. Этот образ уже давно изящно выгравирован на внутренней стороне век, является первым, что он видит, готовясь открыть глаза на рассвете, и последним, когда закрывает их, засыпая. Лишь у нее одной поздним вечером просит советов, и неизменно получает их, едва погружается в царство Морфея. А еще он точно упустил тот момент, когда излюбленные черные рубашки и брюки были плавно, но уверенно вытеснены белыми толстовками и светлыми джинсами из его гардероба. Этот цвет чистоты и невинности буквально поглотил его, утягивая за собой на сторону света. Смогла таки, чертовка. — Она была волшебницей? — образ загадочной героини все никак не может приобрести целостный вид в ее голове, ведь перечисленные отцом факты совершенно не вписываются ни в один шаблон, прилагающий полную характеристику этих хоть и выдуманных, но все равно довольно неприятных особ. — Потому что обычно в сказках только королевы-феи могут быть добрыми, такими, какими ты говоришь, а все остальные — злые и алчные, стремящиеся только к трону и власти, готовые на все, чтобы свергнуть престола законных наследниц-принцесс. — Нет, fiică, — мужчина мысленно дает себе по лбу, ибо, доверяя современным книгам сказок, выстроил у дочери не совсем верное понятие о людях в принципе, о том, что по обложке (по шаблону, в данном случае) судить нельзя, — как раз наоборот. Она не обладала магическими умениями, а ее главной силой была простота. Несмотря на королевский статус, в комплекте с которым прилагались гордость, мудрость и красота, Белая Королева хотела быть, а поэтому и была самой обыкновенной. Всем сердцем любила своих детей, не представляла свою жизнь без музыки, а еще просто терпеть не могла готовить — кухня с плитой были ее персональным кошмаром. Усиленно подавляет в голове всплывающие флешбеки о пострадавших от кухонного ножа бархатных пальчиках, что с доброй усмешкой на губах потом зацеловывал весь вечер, таки подгоревшей в итоге первой собственноручно жаренной картошке (он так и не признался тогда, что она была еще и ужасно пересоленной), но неизменно упрямом «Нет, отойди, я сама хочу! В конце концов, я в состоянии элементарно приготовить нам поесть!». Кстати говоря, ужинать ему тогда довелось в гордом одиночестве, ибо по ходу сложного процесса готовки, начинающий кулинар так надигустировалась готовящейся на плите стряпни, что под конец на еду смотреть уже не могла. С выражением лица, полным истинного наслаждения, он все же впихнул в себя двойную порцию несчастного картофеля, благодаря небеса, что только вернувшийся домой из Англии мальчик не выдержал трехчасового марафона по жарке овощей от своей любимой мамы и, так и не успев отведать сея деликатесов, завалился спать. Впрочем, это была первая и последняя попытка самостоятельно приготовить ужин, после чего девушкой с прискорбием было вынесено, что готовка — отнюдь не ее призвание. — Так, значит, королева была счастливой? — А ты счастлива, малышка? — уверенный кивок и вновь забавно пружинистые кудряшки, прилагающиеся. — Тогда и она тоже была и есть счастлива. — Теперь мне нравится эта сказка. Вдруг телефон в кармане неожиданно оповещает об очередном уведомлении, расходясь в соответствующем звуковом сигнале, а он спешит скорее отключить динамик на гаджете, ведь никто и ничто сегодня не будет тревожить их вечер. И пока дочка, слишком увлеченная сюжетом, неосознанно перенимает роль сказочника на себя, философски разглагольствуя о значении белого цвета, монархической жизни и вокальных талантах, каким-то неимоверным образом своей детской логикой умудряясь связать все три, казалось бы, несопоставимых составляющих в цельный рассказ, он плавно утопает в глубинах ее голоса и своих мыслях. Как человек, привыкший следовать зову сердца, которое в один день было жестоко сожжено невосполнимой утратой, он все еще учится жить. Часто сбивается с пути, ведь его персональный маяк в виде золотистой копны волос и сияющих диамантов глаз больше не освещает ему путь, а переливающийся тысячами звонких колокольчиков голос не окликает, на слух выводя из темноты. Но он упорно продолжает идти вперед, спотыкаясь, падая и вставая, не знает — чувствует — что выход есть, и он где-то рядом. Жизнь из его сердца навсегда унесла с собой любимая женщина, но вот одна маленькая девочка своими крепкими объятиями и боготворящим «папочка» с особым успехом заполняет пустоту и поддерживает тепло в его душе. Каким бы прекрасным отцом он ни был, мать ему ей не заменить. Но он сделает все, чтобы дочь никогда не чувствовала себя неполноценной. Чтобы была счастлива. В его жизни больше никогда не будет женщины. Ни в его доме, ни в сердце. Никто и никогда не заменит ее. Он перестал играть в шахматы, зарекся никогда в жизни не посещать Австралию и больше не поднимал разбитого взгляда на пасмурное, будто разделяющее его всепоглощающую печаль, лондонское небо. Выучил украинский, теперь из его уст бархатной мелодией льющийся чаще, чем родной румынский, рабочий английский или привычный русский. Ни на секунду его шеи не покидала, казалось бы, уже въевшаяся в кожу цепочка с миниатюрным серебрённым ключом, который он обязательно подарит дочери в день ее свадьбы, сказав, что это от нее. Она, действительно, так быстро растет, с каждым днем на глазах перевоплощаясь в до боли знакомый образ, что и в белое подвенечное платье, скорее всего, облачится, не успей он и глазом моргнуть. И сейчас, сидя у кровати своей малышки, он откровенно страшится того момента, когда детские книги сказок резко уступят место модным журналам, любимая пастила сменится жесткими диетами, а прозрачный розовый блеск из набора для фей заменит красная помада. От последнего его передергивает, ибо ассоциации вмиг всплывают не очень радужные. И будь он проклят, если не сделает всего, чтобы этот адский цвет на губах его дочери выполнял какие-либо другие функции, помимо просто удачно подходящего под оттенок модного дизайнерского платья. Вообще, по законам жанра, все маленькие девочки, стараются в точности копировать своих матерей, внимательно наблюдая и повторяя каждое их движение и интонацию, но его дочь откровенно пугает его, когда, едва задумываясь, безмятежно выдает «Вот дурбецало» в адрес борющейся за свою игрушку и случайно укусившей ее пальчик Мариетты, «Побежали летать», когда тянет его ошарашенного за руку в сторону качелей, или «Ну вот такая я у тебя спонтанная женщина, папуль» после часа примерки всевозможных оттенков розового платьев, но в последний момент довольно наряжаясь в небесно-голубое, под стать глазам. Вот в такие моменты, он, осознанно живущий реалиями, искренне начинает верить если не в реинкарнацию, то в сансару определенно, и ему кажется, что он потихоньку начинает сходить с ума. Стрелки часов, плавно перетекающие из секунд в минуты, складывающиеся в дни и недели, как-то неестественно быстро бегут, будто кто-то по ошибке слишком много раз нажал на пульте управления жизнью кнопку «перемотать вперед», и теперь сбой программы упрямо отказывается реагировать на его многочисленные отчаянные «стоп» в виде незамысловатого значка из двух параллельных, что никогда не пересекутся. И как бы он ни желал, но ему не подвластно изменить ни законы геометрии, ни законы Земли. — А ты знал эту королеву, пап? — видимо, он слишком задумался, ибо девочка, кажется, уже не в первый раз теребит его за широкое плечо, и мужчина расплывается в теплой улыбке, наконец улавливая суть вопроса. — Да, солнце, знал. Она была самым невероятным созданием во Вселенной, была ниспослана Богом, чтобы освещать путь тем, кто сбился с пути, вдохновлять тех, кто опустил руки, чтобы принести в этот мир нечто такое же чистое и светлое, как она сама. — Наверняка, ее любили многие? — Так и было, ее просто невозможно было не любить. В каком-то смысле, она была самим олицетворением любви. Белая Королева словно волшебным магнитом притягивала к себе это большое светлое чувство, но, что самое важное, она умела отдавать и дарила любви всем окружающим в разы больше. — Хотела бы я хоть немного быть похожей на Белую Королеву, носить в себе хотя бы маленькую ее частичку. — Ты носишь в себе гораздо большее, малышка. Ведь ты и есть ее частичка, — нежно шепчет мужчина, хотя девочка и не придает большого значения его словам, продолжая пристально отыскивать ответы в его глазах. К слову, кроме безграничного обожания и любви она всегда, даже сейчас, различала в глазах отца бездонную пропасть, наполненную тоской и грустью. И, такая маленькая, она еще искренне не понимала, почему в самые сокровенные и счастливые их общие моменты, отец смотрит на нее таким взглядом, будто отчаянно желает разглядеть в недрах ее души что-то или… кого-то… — Но я ведь никого не вдохновляю, — девочка глубоко недоумевает, как она, самая обыкновенная пятилетка, может идти вровень не то с Королевами, а с самими Богинями, хотя подобное сравнение, безусловно, в душе очень тешит ее. — Ты вдохновляешь меня, доченька. — Правда? И на что же? — На жизнь, — нежно треплет за гладкую щечку в таком привычном жесте, родном, и стойко сдерживает предательски накапливающуюся в глазах влагу. Возможно, спустя годы, много лет, она поймет, что имел в виду ее отец, рассказывая ей сказку на ночь и даря такое громкое наименование, как частичка самой Белой Королевы. В данный момент же ее искренне волнует нечто иное. — А где сейчас эта Белая Королева? Он ждал этого вопроса. Не был готов к нему (и никогда, наверное, не будет), но ждал. Хотя легче от этого отвечать не становится. Улыбается, тепло так, ведь сам хочет в это верить: — Теперь она живет на небе, среди ангелов, в огромном белом замке из облаков, и оберегает всех людей, которые остались жить на Земле. — Совсем как наша мамочка! — восторженно хлопает в ладошки, а глаза в этот момент сравнимы с океанами, куда по ошибке с неба перекочевали тысячи ярких звезд, волшебно подсвечивая лазурную водную гладь. — Да, малышка. Совсем как наша мамочка. Вероятно, это хулиганит играющий блик от уличного фонаря, или так вовремя пролетающий мимо светлячок, но именно в этот момент девочка разглядывает в окне подмигивающую ей звезду. Более подходящего момента чтобы загадать желание и вообразить невозможно. Недолго размышляя, она надежно скрещевает за спинкой пальчики и про себя просит звезду о маленьком одолжении. Она надеется, что сегодня ей приснится мама. Мамочка. Как же отчаянно она иногда мечтает хоть разочек, хоть на секундочку увидеть не смутный силуэт в ночном сновидении и не яркий образ на распечатанной фотографии, а настоящую, живую маму, почувствовать исходящее от нее тепло рядом с собой. Она бы мягко опустилась на край ее кровати, нежно улыбнулась и бережно заправила бы за ушко очередную непослушно сбежавшую прядку. Своим магическим голосом спела бы любимую колыбельную, что еще в ее детстве пела им с братом ее собственная мама, а после бы аккуратно поправила одеяло, оставила на детском лобике невесомый поцелуй и прошептала на ушко такое родное «Сладких снов, маленькое большое мамино счастье». Иногда, несмотря на всю свою отнюдь не детскую сознательность, малышка искренне не понимает, почему такое, казалось бы, простое желание не может сбыться. Она бережно и сокровенно хранит эту мечту внутри, не посвящая в нее даже любимого отца, с которым делится всеми своими радостями и переживаниями, с которым они разделяют на двоих самые личные секреты. Она чувствует, что этим самым своим сокровенным принесет ему нестерпимую боль, поэтому предпочитает держать все глубоко в себе и продолжает наивно и беспочвенно мечтать. С этими мыслями девочка начинает плавно проваливаться в сон. — Noapte bună, папочка, — сонно протягивает она и, прежде чем Морфей окончательно уносит ее в свои владения, слышит: — Надобраніч, моя маленькая принцесса. Наклоняется и сперва поочередно целует обе детские щечки, затем носик, и завершает всю эту привычную закономерность истинно отцовским поцелуем в маленький лобик. Когда-то, кажется, еще в прошлой жизни, он с особым трепетом наблюдал, как любимая женщина укладывала спать своего старшего сына, каждый раз неизменно выполняя этот своеобразный ритуал. И он знает, как она мечтала еще раз в своей жизни испытать радости материнства: почувствовать маленький мокрый комочек на своей груди, услышать режущий безупречный слух младенческий крик, кажущийся самым мелодичным звуком во Вселенной, пережить бессонный период режущихся зубиков, крепче прижимая к себе свое дитя, желая забрать хоть капельку его боли, стать свидетелем первых неуклюжих шагов и разрыдаться от первого невнятного «мама». Как же она об этом мечтала. Вместе. Они мечтали об этом вместе. Они должны были разделить эти бессонные ночи и щемящую грудь радость на двоих. Но в один день все планы, желания и мечты рухнули. А ведь этот день должен был стать самым счастливым в его жизни. Но стал роковым. *** Он умолял всех существующих и несуществующих богов спасти ей жизнь, молился им на всех языках, которыми владел, умолял ее личного Бога — покойного мужа — не забирать ее так рано, не отнимать ее у него. Она как никто другой заслуживала жизни, которая наконец начала у нее налаживаться, счастливой жизни. Лучшие доктора страны лишь обреченно пожимали плечами и сочувствующе повторяли: «Так бывает. Иногда это невозможно предугадать. Нам очень жаль». В тот момент, когда врачи наконец разрешили зайти к ней в реанимационную палату, он был готов выдохнуть с облегчением. Но едва переступив порог стерильной белой комнаты (гребанное недодежавю), все его надежды окончательно обернулись в прах, пришло ужасное осознание — ничего и никогда уже не будет как раньше. Находись они в другой ситуации, он бы сказал, что она как никогда прежде напоминала самого настоящего ангела: ее бархатная кожа сейчас была белее снега, а пронзительные глаза на этом фоне почти что ослепляли своей океанской синевой. Разве что взгляд был нездорово затуманен, будто неспокойные волны сталкивались друг с другом в упрямой схватке — борьбе не на жизнь, а на смерть — лишь потакая условиям чего-то так не вовремя не поделивших Зевса и Посейдона. И, что самое ужасное, смерть безапелляционно побеждала. Находясь в полубессознательном состоянии, она всеми силами упрямо продолжала хвататься за жизнь, что с каждым выдохом плавно выскальзывала из ее тела. Запрещала себе закрывать глаза, ведь понимала, что если посмеет позволить себе подобную слабость, то больше никогда не откроет их. Картинка упрямо отказывалась приобретать четкие границы, поэтому она почти не видела — чувствовала, ощущала. — Наша дочь… — сорванным, едва различимым голосом прохрипела женщина, — наша девочка, где она? И все-таки, даже стоя на самом краю бездонной пропасти, мать всегда в первую очередь будет думать лишь о своем ребенке. — С ней все в порядке, родная. Она такая же сильная, как и ее мамочка. Мужчина с особым трепетом, боясь причинить боль, утягивает в плен своих рук ее миниатюрную, обвитую всякими странными проводами, припадает к ней устами, желая через поцелуи и касания передать хоть каплю (а лучше бы и всё) своей энергии и здоровья. И так безбожно хотелось дернуть изо всех сил, подальше оттаскивая от судьбоносного (судьборазбивающего) обрыва, жаль только, что это не поможет. — Надеюсь, она все же будет сильнее меня. — Не говори так. Ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал. Ты справишься, мы справимся. Все будет хорошо, милая, все будет так, как мы мечтали, слышишь? Сил отвечать уже не было. Они стремительно покидали обезвоженное тело, словно вода безвозвратно ускользала из ненароком перевернутого стакана. — Я люблю тебя, Дан, — выжимать из себя звуки уже не выходило, но даже сквозь затуманенный слезами взгляд мужчина читал ее по губам. Вдох. Давай, еще немного. Ты сможешь, все получится. Ради дочери. — Береги… Выдох. Противный писк аппаратов, который он не слышит, а она не услышит уже никогда. Идеально ровная полоса на тревожно мигающем экране, что так беспощадно отнимает надежду. Истошный пронзительный крик, что еще долго будет разноситься по всей больнице, гуляя эхом по пустым коридорам и, словно попрыгунчик, отталкиваясь от холодных белых стен. Безжизненно обмякшая в нездорово горячих мужских ладонях неизменно изящная женская кисть и лишь одно единственное имя, срывающееся с залитых слезами губ: — Тина… *** Сколько бы ни прошло лет, это имя все еще громко звучит в голове, стучит по барабанным перепонкам, оглушает. Оно намертво въелось в кожу, ядом проникло в кровь и горячим огнем подобно клейму выжжено татуировкой на сердце. Хочется закричать во все горло, неистово так, чтобы заглушить свой же голос в своем же сознании, но он лишь сильнее скрипит челюстью и до судорог в онемевших в пальцах сжимает кулаки. Пробегается глазами по детской, пока те не цепляется за зеркало. Его взгляд изменился. Во всем. Даже в цвете. Глаза красные. Давно уже. Совсем как у настоящего Дракулы. Будь она здесь, точно отпустила бы одну из своих любимых шуточек на эту тему. Но ее здесь нет. А красные глаза больше не чувствуют боли. Он с удовольствием сейчас поживился бы чьей-то свежей кровью, или хотя бы выдержанным молдавским вином, дабы только насытить их цвет, но он больше не пьет. С того самого дня, как, едва выйдя на пару часов из многонедельного запоя, и то только в целях пополнить свои некогда богатые запасы элитного алкоголя, увидел на руках своей сестры маленький душераздирающе кричащий комочек. А когда в следующий момент этот комочек поднял свои огромные зареванные голубые глазища и потянул в его сторону крохотные ручки, его словно разрядом во все двести двадцать прошибло с ног до головы. С тех пор к алкоголю он не притрагивается. На самом ее пике оставил карьеру, решив полностью посвятить свою жизнь дочери. Раньше из-за работы, постоянных разъездов, концертов, съемок, в общем-то, скитаний по всей планете, совсем не часто получалось уделить должное внимание своей семье, тем, кто действительно важен. Люди ведь и правда начинают по-настоящему хвататься за что-то только тогда, когда безвозвратно теряют, и ему довелось прочувствовать всю глубину этой мудрости в полной мере. Он потерял слишком много. Большее отдавать не намерен. Тяжело вздыхает, подходит к окну, устремляет взгляд ввысь. Вглядывается только внимательнее в кромешную тьму небесного полотна, усеянного яркими мириадами звезд, что единственные не дают сбиться с пути (во всех смыслах). Одними губами шепчет отчаянно: — Я люблю тебя… Ищет глазами знак. Ждет. Верит. Одна секунда, две, три. Звезда. Грациозно летящая вниз по небосводу, нежно обволакивающая его продрогшее от холода сердце своим сияющим теплым шлейфом. «Я тебя тоже» Они всегда умели понимать друг друга без слов. Умели любить друг друга без слов. И даже разделяющая их граница между земным и небесным мирами не отнимет у них этого дара. А их дочь будет петь голосом своей матери, продолжая ее. И с каждым днем будет лишь усиливать его желание идти вперед. Она его смысл, его воспоминания, его душа. Она его всё. Татьяна. Его маленькая Таня. Его последней волей станет надгробие с двойной датой смерти. А пока ему есть ради кого жить.