И вечности мало

Ребекка буквально влетела в покои брата, с грохотом распахивая дверь в спальню, не обращая внимания на то, что он всё ещё спал крепким сном. Разумеется, подобное явление заставило его встрепенуться, сесть, потирая заспанные глаза. — Ты могла бы сказать, что пожар, но пожар нам не страшен. Поэтому у тебя нет не единого оправдания, — пробормотал он, глядя на всклокоченную сестру. Она, тяжело дыша (явно от волнения, ведь быстрый бег не вызывал у вампиров отдышки), подошла ближе и опустилась на край его кровати. В руках она сжимала смятый лист бумаги. — Есть, Ник. И оно тебя не обрадует. Он вопросительно уставился на неё. Ребекка, вообще-то, чертовски любила драматизировать. — И что же такого ужасного произошло? — скептически поджал губы он. — Это письмо от Элайджи. Услышав проклятое имя, Клаус сжал кулаки. — Ты смеешь с ним общаться?! Ребекка научилась не обращать внимания на этот угрожающий тон. Ничего он ей не сделает. Пока что, по крайней мере. И есть куда большая угроза, чем гнев неуравновешенного братца. — Немотря на вашу ссору, он периодически писал мне все эти годы, — заявила она. — И сейчас он сообщил… В общем, Майкл напал на наш след. Скоро он будет здесь. Слышишь? Проклятье! Мы должны бежать. Опять бежать. Она говорила надломленным голосом, полным отчаяния. На секунду ей показалось, что в этом тихом краю, где почти не светило солнце, в лесах жгли костры язычники, а при маленьком, но гордом дворе толком нечем было развлечься, они смогут хоть ненадолго найти покой. Но нет, отец, грезящий о том, чтобы погубить своих детей — ошибок природы, нашёл их. Неизвестным образом он всегда их находил. Клаус устало потёр переносицу. Ситуация, действительно, не из приятных. — А сам Элайджа… — В порядке. Ему, по большому счёту, было плевать. Брат, предавший его, не позволивший снять проклятие солнца и луны из-за чёртовой Катерины, был не достоин и капли его внимания или переживаний. Но всё же Никлаус предпочитал знать, жив ли хотя бы очередной представитель родной крови. Хотя бы для того, чтобы иметь сладостное ожидание того момента, когда он сам отомстит Элайдже за предательство. — Я даже не могу вообразить, куда нам теперь ехать, — едва не плача, сказала Ребекка. — Мир огромен. Мы ещё многого не видели. — Знал бы ты, как огромность этого мира мне приелась! Она бы предпочла остаться хоть здесь, на краю белого света. Лишь бы больше не убегать. Клаус потянулся за рубашкой, неряшливо брошенной на полу, и натянул её через голову. Затем соскользнул с кровати и подошёл к карте, висящей на стене. Критическим взглядом он принялся изучать её. — Рим. Что скажешь? Там мы ещё не задерживались. — Поедем на службу к Папе Римскому? — грустно улыбнулась Ребекка. Клаус пожал плечами. — Там тепло. — Нам всё равно, Ник. — Апельсины растут прямо на деревьях. — Ненавижу их. Но, по большому счёту, ей было не важно, куда ехать. Они ведь, в любом случае, надолго нигде не останутся. Рим так Рим.

***

Эдме стояла перед зеркалом в своих покоях и критически оглядывала себя. Точнее, не всю себя,а лишь свою тонкую шею. Укусы практически зажили. Через неделю остались два красноватых пятна, напоминающих о произошедшем, да и только. Она чувствовала себя вполне сносно. Нет, первое время, конечно, она лежала в постели, ощущая слабость и головокружение. После того как её нашли на ступенях дворца со страшными укусами, придворный лекарь хлопотал подле неё всю ночь. И бесконечно поражался, как же дикое животное из леса могло напасть на принцессу. Яков же на следующее утро заявил, что никуда больше не отпустит сестру без охраны, потому что он не сможет жить, каждую минуту опасаясь за неё — это слишком страшно для него. Сама Эдме утверждала, что совсем ничего не помнит. Она даже не упоминала, что была на кладбище — незачем братьям знать, что она там бывает. Для всех Эдме радостная, беззаботная, безразличная и ни на секунду не думающая о прошлом и о мёртвых. Сказала, что вышла вечером прогуляться, а дальше — пустота. Никто и не удивился: вполне возможно не помнить ничего, после такой потери крови. Однако, на самом деле, она помнила всё. С лордом Никлаусом они ни разу не поговорили. Встречи в общих залах на расстоянии, быстрые взгляды. И молчаливое: «ничего не было». Он знал, что Эдме никому не выдаст его тайну. Ей нет резона делать это. И для неё лучше вовсе всё позабыть. Эти люди знали легенды о вампирах. Не особенно верили в них, как и в прочее сверхъестественное, противоречащее их религии, но слышали. Именно поэтому для Эдме не стало проблемой сопоставить очевидное и догадаться до истины. А зачем она пошла до конца — ей самой было непонятно. Просто внутри неё что-то желало утвердиться в догадке, а ещё ощутить на себе древние легенды. Укус вампира — не только боль. Это странное извращённое наслаждение. Примерно как любовь. Эдме, наконец, отошла от зеркала. Было холодно стоять обнажённой. Она принялась надевать сорочку, а затем платье совершенно самостоятельно. Эту неделю она каждый день отсылала служанок прочь. Не хотелось никого видеть. Одевшись и заплетя волосы в лёгкую косу, она покинула свои покои и двинулась вперёд по галерее, задумчиво бросая взгляды на виды из окон, на редкие картины, повешенные на стенах. Весь двор ещё с утра уехал на очередную охоту, поэтому в замке было тихо. Эдме же на охоту никогда не ездила. Это не дело для принцесс. Конечно, ей бы никто не помешал, если бы она хотела, однако желания много часов трястись в бешеных скачках по лесу у неё совсем не возникало. Неожиданно за поворотом послышался какой-то грохот. И в тот же миг Эдме увидела медленно выплывающее навстречу шатающееся тело своего брата. Не того, что был великим королём, а того, кто, видимо, оказался тем самым «уродом» в семье. Джон шёл, совсем не видя куда, возвращаясь, очевидно, с очередного пьяного дебоша. Джон был человеком совершенно не брезгливым. Он запросто мог отправиться в публичный дом в портовый захудалый городок неподалёку и провести там хмельную ночку. Очевидно, сейчас был один из таких случаев. — Вижу, дела плохи, братец, — насмешливо протянула Эдме. Завидев её, он расплылся в подобии улыбки. Конечно, кто ещё ему здесь поможет! Протянув руки к ней, Джон принялся болтать несвязную чепуху. Эдме вздохнула, а потом, подойдя к нему, закинула его руку к себе ее плечо и осторожно повела по направлению его покоев. Конечно, он был сильно тяжелее, чем она, однако лишняя поддержка была очень кстати. — Ты ангел, милая, — буквально пропел он. — Примерно как ты, — хихикнула она. Он выглядел очень комично со своими торчащими во все стороны волосами, распахнутыми колетом и рубашкой, с совершенно неадекватным взглядом. Заветная дверь, наконец, была найдена. Распахнув её, Эдме затолкала брата в его комнаты, а потом довела прямо до кровати, куда он с грохотом рухнул прямо в одежде, как мешок с картошкой. Эдме устало присела рядом, рукавом утирая пот с его лба. Она была близка с Джоном. Наверное, потому что они были похожи. Оба во власти внутренних демонов, оба ничто по сравнению с великими родственниками, потерянные и избалованные. Если она вообще была способна кого-либо любить — значит, Джона она любила больше всех на свете. Яков буквально душил своей заботой, а Джон никогда от неё ничего не хотел. А ещё не идеализировал ее. Он прекрасно знал, кто она такая. И принимал со всем мраком, как и она его. — Будь добра, подай вина, — попросил он, закидывая ноги в сапогах на покрывало. Эдме вздохнула. Нет, он всё-таки несносен. Подойдя к столу, она плеснула вина в два кубка. Кажется, ей тоже необходимо выпить. Протянув один брату, который начал пить полулёжа, прямо как вакх, она отхлебнула из другого, чувствуя вскоре, как жар подступает к лицу. — Яков хочет выдать меня замуж, — вдруг сообщила она. — Это он решил, что тебе не хватает защитников, когда тебя неделю назад чуть не сгрызли? — усмехнулся он. Эдме шутливо стукнула его по плечу. — Перестань! Если серьёзно, он уже давно собирался. Ей было заметно грустно от этого. Её продадут, также, как и всех до неё. И редко кому это приносило счастье. Конечно, если её супруг будет богат и красив, станет обожать её и буквально на руках носить, как Яков — это ещё куда ни шло. Променять одну золотую клетку на другую — так ожидаемо. Но она никогда не выберет судьбу сама, никогда не будет свободна, всегда будет знать, чем всё закончится. Это проклятое замкнутое кольцо, из которого для неё не предусмотрено выхода. — Чувствую, кому-то не повезёт, — продолжал сыпать остротами Джон. — Я буду прекрасной женой! — фыркнула Эдме. — А твои дети будут такими же противными, как ты. — Ты худший брат, которого только можно вообразить! С ним единственным она смеялась искренне. С ним единственным она была светлой, невинной и честной, наверное. — Трезвей, Джон, пока все не вернулись с охоты, — она с улыбкой заботливо потрепала его по щеке.

***

— Отчего же, друг мой, вы решили покинуть нас так скоро? Яков явно был расстроен, что так понравившиеся ему господа из англии планируют покинуть его двор. — Увы, у нас с сестрой возникли сложности. Семейные дела, которые необходимо уладить, — уклончиво ответил Клаус. Вечерний пир в покоях короля в малой гостиной проходил в достаточно узком кругу — Яков любил проводить время в компании людей, которым он мог доверять. Ребекка, неопределённо хмыкнув, сделала глоток вина. Да уж, семейные дела — это точно. Она совсем не могла разгадать чувств Клауса. Будто бы ему было абсолютно безразлично, что им предстоит вновь удариться в бега. Может, он смирился. А, может, упорно верил, что ещё найдёт способ убить неродного отца, столетиями заставляющего их терпеть унизительное положение беглецов. — Я надеюсь, что вы ещё станете гостями нашего королевства, — король тепло взглянул на них. — Всё может быть, — туманно отозвался Клаус. Действительно, возможно, и будут. Только вот вас, Ваше Величество, к тому моменту среди живых уже явно не останется. То, что для вампира — секунда, для человека — несколько жизней. Музыканты запилили красивую протяжную мелодию, в которой звучала и печаль, и ожидание, и надежда. Король галантно пригласил на танец леди Ребекку — перед лицом друзей, а не всего двора, и он мог исполнить пару пируэтов. Сегодня вид его был куда более расслабленным, чем во времена необходимости изображать величие, восседая на троне. Клаус заметил, что Эдме, бывшая обычно самой говорливой, сидит тихая и задумчивая. Бросив взгляд на закружившуюся со смехом пару и на всех остальных, удостоверившись, что, вопреки обыкновению, никто толком не обращает на неё внимания, она встала и выскользнула на балкон. От Клауса её уход не укрылся. Выждав немного времени, чтобы не вызвать подозрений он тихо встал и последовал за ней. Будучи уже несколько во хмелю и увлёкшись музыкой, присутствующие не обратили внимания на исчезновение этих двоих. Вечер был непривычно тёплым. Свежий воздух ударил Клаусу в лицо, как только он ступил на балкон. Эдме стояла с краю, вцепившись в поручни. Он видел, как её спина и обнажённые плечи напряжены. Она ждала его. Она ждала его неделю, то и дело бросая эти свои внимательные взгляды. Но он намеренно игнорировал, не желая с ней говорить. — Вы всё же вышли, — тихо вымолвила она. Он приблизился и остановился позади, совсем вплотную к ней, буквально ощущая тепло её тела. — Выходит, что так. — Я слышала, вы нас покидаете. — Мы вынуждены. Она чуть повела головой, но так и не обернулась к нему. Порыв ветра шевельнул лёгкий гипюр платка, повязанного вокруг её шеи. — Избегать меня после всего случившегося — это странно. Она опять давила, опять совалась туда, куда не надо. Её хрупкая жизнь висела на волоске, куда разумнее было бы сейчас вовсе не вспоминать это. Но он уже понял, что инстинкт самосохранения совсем не относится к её сильным чертам. — А чего вы ждали? Любая бы на вашем месте после такого и близко бы ко мне не приблизилась. Я вас не понимаю. Она резко к нему развернулась — отважилась всё же. Хрупкость. Прозрачная ломкая хрупкость — всё, из чего она состояла. Выпирающие ключицы, тонкая осиная талия, совсем небольшой рост. Лишь огромные глаза и бесконечное ожидание в них. — Вы непроходимо глупы, дорогуша, — покачал головой он. И что с ней делать? — Почему вы не убили меня? — Вы были слишком безнадёжны. Я захотел дать вам шанс увидеть, что жизнь не так сера и беспросветна, как вам кажется. — Вы прекрасно знаете, что для меня это не так. С вашего полёта, конечно, можно говорить такие вещи. Но я смертна. — Бессмертие — проклятье, потому что за всё нужно платить. Поверьте, плата за наше бессмертие оказалась огромной. Он понятия не имел, с чего вдруг откровенничал с ней. Пожалуй, необходимо, как минимум, заставить её забыть обо всём. — И всё же я не поверю, что вы оставили меня жить, чтобы дать надежду, — уверенно сказала она. — Вы сами дали понять, что вы монстр. С чего вам жалеть меня? Да что она хочет от него?! Несносное создание. Её интерес был совершенно противоестественным. Малышка просто заигралась. — Может, я просто счёл, что вы должны выдержать все мучения, вам уготованные, — процедил он. Пускай проживёт свою никчёмную жизнь и сдохнет. Пускай красота её сгниёт. Пускай, в конце концов, она убедится, что была права — судьба её предрешена и не слишком радостна. — Знаете, вы сумасшедший. Противоречите сами себе. — Вы тоже не в здравом рассудке, раз позволили монстру едва не лишить вас жизни. Эдме по-прежнему не отводила взгляда. Даже почти не моргала. — Но, когда ваши клыки были во мне, — вдруг сказала она совсем тихо, — я ощущала прикосновение вечности, чего-то более великого, чем немые холодные могильные плиты, к которым всё однажды сведётся. И в её взгляде вспыхнула жажда. Жажда жить, вырваться из этой замкнутой пустоты, где каждый день похож на предыдущий. Эдме порывисто схватила его за руку. — Заберите меня с собой, куда бы вы не отправлялись. Он покачал головой. — Зачем вы мне? — За тем же, зачем вы не убили меня. Ещё секунда — и он это исправит. Невыносимо было сияние изумрудных чистых и ничего не видевших девичьих глаз. Невыносимо слабая хватка её пальчиков, цеплявшихся за него, как за единственную возможность в этой жизни. Клаус наклонился к ней близко-близко. И как-то целомудренно поцеловал её, задерживая свои губы на её на несколько секунд. Они у неё были тёплыми, живыми. А потом, оторвавшись, он уверенно прошептал: — Ты забудешь обо всём, что случилось. Забудешь, кто я такой и что ты вообще меня встречала. Ты проживёшь свою жизнь так, как должна была. Не ему становиться её спасением. Не ему становиться вообще чьим-то спасением. И уж всяко ему не нужна её хрупкая жизнь в руках. Сделав своё дело, он стремительным шагом пошёл прочь. А она смотрела ему вслед, касаясь креста на груди.