Котёнок по имени Тяф

Телефон загорелся характерным белым цветом и осветил тёмный салон машины, когда я уже заворачивал во двор своего дома. На экране высветился безавотарочный «Фотий». — Да? — Привет!.. Серёж, я на работе задержался — сейчас только ухожу… Ты не мог бы за мной заехать? — спрашивает тихий голос по ту сторону трубки. — Фот, я только домой вернулся, устал как собака. Давай сам как-нибудь, хорошо? Я отключился, заглушил мотор и пошёл домой, где уселся перед телевизором смотреть хоккей. Спустя полтора часа послышалось шебуршание в замке, на мгновение в квартиру залетел холодный уличный воздух. — Привет. — раздалось за моей спиной. — Чего так долго? — спросил я, внимательно наблюдая за игрой. — В автобус не смог впихнуться. Зря только прождал его. Пешком пришлось. Фот прошёл в комнату, сел рядом со мной на диван и, чмокнув в щёку, положил голову мне на плечо. Несколько минут он тоже смотрел за происходящим на катке, потом поднялся и пошёл на кухню: — Ты не обедал. Почему? Я же приготовил: суп, котлеты. — Я в кафе поел. — Ясно. Давай чай попьём? — спустя минуту спросил он, под звуки закипающего чайника. — Не хочу — ответил я и, выключив телек, отправился в спальню. Уже засыпая, я почувствовал, что он лёг рядом и, как всегда, опустил руку мне на бок. Спасибо, что не прижимается — не так жарко. Чистой воды враньё, если сказать что у нас что-то не по любви. В Фотьку, в его блестящие, цвета тёплого шоколада, глазки, постоянно глядящие на меня — я не мог не влюбиться. Не мог не влюбиться в его мягкие, светло-русые, по плечи волосы, тихий голос. Да, впрочем, каждую его черту я не мог не любить. Но ведь должен он понимать, что всякая романтика не может длиться вечно? Всякие там целые дни напролёт в обнимку, постоянные нежности и так далее.Я устаю на работе, и на это у меня сил нет. *** Спустя пару дней, в пятницу, я пришёл домой за полночь, вдрызг пьяный, хорошенечко отпраздновавший день рождения своего сослуживца. Судя, по горящему везде свету, Фот не ложился спать. — Где ты был?! Я тебе 12 раз зво. Оой. Я пробубнил в ответ что-то невнятное, обо что-то споткнулся и грохнулся прямо в коридоре. Не знаю каким образом он умудрился дотащить меня до дивана (потому что я едва ли не в два раза крупнее его), но на следующий день я проснулся именно там с ужасным сушняком и раскалывающейся башкой. Фотька принёс мне таблетку от головной боли и молока. Все выходные я провалялся тюленем. *** В понедельник, после тех самых выходных, я вернулся домой на удивление первым — обычно Фотя приходил раньше. На мой звонок откликнулся механический женский голос, извещающий о том, что «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». ~ Задержался, телефон сел~ догадался я и, усевшись смотреть телевизор, сам не заметил как заснул. Очнулся я только от трелей надрывающегося будильника, в том же состоянии в котором и отключился. Телевизор по прежнему работал. Это меня удивило. Я и раньше засыпал на диване перед работающим экраном. Но всегда просыпался с пледом, подушкой под головой и выключенным телеком. Обиделся он на меня, что ли? Я поднялся и поплёлся в спальню. В ней никого не было, как и во всей квартире. Детский сад, честное слово. Ну если так хотел меня проучить за моё тогдашнее нетрезвое явление — мог бы сразу своё недовольство высказать, нотацию прочитать. А сейчас наверняка у кого-нибудь из знакомых отсиживается. Телефон у Фоти был всё так же выключен. В перерывы между работой я постепенно стал обзванивать всех наших приятелей. Но каждый отвечал, что Фотьки у него нет, а если я переспрашивал, то изумленно вопрошал, почему тот вдруг должен быть у него. Контакты в моей записной книжке постепенно заканчивались, а где-то в глубине меня начинала маячить тревога. У владельцев последних номеров Фоти тоже не оказалось. На несколько минут я отложил телефон… Потом снова схватил его и стал набирать один и тот же номер, слыша один и тот же ответ: «телефон выключен. вне зоны действия сети.» Эту ночь я не спал. Фот работал в дизайнерском бюро — продумывал интерьеры домов и квартир. Оно открывалось позже, чем начинался мой рабочий день. В обеденный перерыв следующего дня я помчался туда и узнал, что ни вчера, ни сегодня Фотий на работе не появлялся. И всё то же. «Телефон выключен. вне зоны действия сети.» Вечером я вернулся домой в странном состоянии. Переделал всё то, что давно обещал Фоте: починил розетку с выключателем в прихожей, разобрался с протекающим краном. и ещё много всего.почему-то мне пришла в голову нелепая мысль, что стоит только всё это сделать, как он вернётся. Но конечно это не сработало. Тогда я стал ходить по квартире и всё расставлять на свои места, будто надеясь что-то найти. Нашёл. В шкафу нашёл пакет со своими открытками и записками, адресованными ему, и парой наших фотографий. Значит, он их складывал. В своих немногословных посланиях я называл его, мною же придуманным прозвищем — Тяф. С именем созвучно и ласково. Ему нравилось. Я перестал звать его так уже очень давно. Идиот. Я схватился за голову, вспоминая, всё то, что творил последние несколько лет. Что я там говорил? Романтика не может длится вечно? Какая к чёрту романтика?! Какая романтика, когда я последний год даже не обращал на него должного внимания, не проявлял элементарной заботы? Я приходил домой пьяным — меня укладывали спать. Стыдно сказать, но когда Фот сильно заболел, я забыл купить ему лекарство. «Спали» мы редко. Только когда я хотел. Почти без поцелуев и прелюдий. Последние разы он перестал просить двигаться медленнее. Просто я не слушал его и делал так, как хотел сам. Несколько раз он даже не заканчивал. А мне было всё равно. Идиот. Я сел за компьютер, открыл список городских больниц и набрал первый номер. Руки дрожали. — Больница номер… Слушаю вас — отвечали мне, по обыкновению, женские голоса. — Здравствуйте, к вам в последние три дня не поступал Смирнов Фотий Алексеевич? — Минуту. Я замирал. Мне казалось, что проходила целая вечность, перед тем как мне отвечали. — Нет. Смирнова Фотия Алексеевича у нас нет. -Понятно. До свидания. Так я добрался до середины списка. Каждый раз, звонить становилось всё труднее — мне было страшно. *** — Смирнов Фотий Алексеевич? Да, есть такой, в реанимации лежит — машина 4-го числа его сбила. Но вы не волнуйтесь, с ним уже всё хорошо — спешно проговорил женский голос. Я не сразу осознал услышанное, а как только понял, то подорвался с места и поехал по нужному адресу. Меньше чем через час, я уже шёл по длинному, светлому больничному коридору, в сопровождении пухленькой, пожилой нянечки. Та очень быстро, но спокойно и чётко рассказывала:  — Утром 4-го сбили, «Скорая» его нам привезла с лёгким внутренним кровотечением. Страшного ничего нет — всё вовремя устранили, а в реанимацию положили-то только потому, что принято так — после ЧП всех сюда отправляют. А так его уже послезавтра выписывают — не переживайте. Я тихо открыл указанную мне дверь и оказался в четырёхместной палате. Занятым было только одно место. Фотя лежал и глядел в окно, видимо сильно задумавшись — он не услышал, что кто-то пришёл. Я осторожно коснулся его руки: — Фоть… Он встрепенулся, сел в кровати и, оперевшись спиной о стену, удивлённо и радостно (от чего я испытал великое счастье) посмотрел на меня: -Привет… -Фотя. Почему ты не звонил мне?.. — спросил я, исследуя его взглядом, чтобы самому удостовериться в том, что он в порядке. — Телефон под машиной остался. А я. ну, ты же знаешь — мне плохо удаётся номера учить. Только твой и помнил… А когда проснулся, понял, что и его забыл. — он виновато улыбнулся. Совсем немного. Заправил пушистую прядку волос за ухо и продолжил: — А. Ты бы приехал?.. Мы же на другом конце города живём. Нет. Я лучше так. тут. Да и ты от меня отдохнёшь… Я же вижу, что надоел тебе — хуже горькой редьки… Но. Я правда. правда не знаю, что делаю не так… И ты не говоришь… — он, волнуясь, ощупывал пальцами колечко на левом безымянном пальце, которое я очень давно подарил ему — Я сначала думал, что. ну…когда спим… Что нужно что-то… Но тебе не нравится…когда я лезу. Готовлю. вроде, как ты любишь… А ты в кафе есть стал… Да, лучше я пока здесь… — как бы подвёл итог он. Я стоял, и единственное, что сдерживало меня не рухнуть перед ним прямо здесь и не начать вымаливать прощение, было понимание того, что это не сможет искупить всего того, что я уже успел натворить. А он вдруг глянул на меня с лёгким удивлением и сказал: — Ты всё в той же рубашке. Почему? Я же погладил. В шкафу висит… — и, ободряюще улыбнувшись, добавил: — Ты езжай домой. А я через день вернусь. В палату заглянула медсестра. Я поднялся и вышел, будто чем-то заторможенный, но не смотря на усталость осознавая всё то, что услышал. *** В машине я по-новой прокрутил все мысли. Я идиот. Но ещё могу всё исправить. Могу. Приехав домой и переступив порог, я вырубился прямо в коридоре. Третий день без сна дал о себе знать. *** Очнувшись на следующий день, я, первым делом, поплёлся в ванную. Видок тот ещё… Я принял душ, сбрил двухдневную щетину, переодел рубашку. Она действительно была в шкафу. Съездил в магазин — купил Фоте продуктов, которые он любит. В обед поехал в больницу, чтобы привезти ему еду и хоть какой-то комплект одежды. Когда я пришёл, он спал. Но я был даже рад этому, потому что не знал, что мог бы сказать ему. Думал оставить записку, но всё написанное выходило глупо — слишком много серьёзного нужно было сказать ему. На следующий день я приехал забрать его. Он обрадовался. А я вспомнил, что последний раз он ездил в машине месяца два назад — когда я удосужился подвезти. По дороге Фотя что-то спрашивал про какие-то повседневные дела. Я из-за обдумываемых мыслей и, признаться, волнения отвечал довольно рассеянно и смятённо. *** Наконец мы оказались дома. Фотя, сняв куртку и оперевшись о тумбу, стал разуваться. Я шагнул к нему, аккуратно перехватил его руки и прижал к стене. — Серёж, ты чего? — он удивлённо посмотрел на меня. Я мягко приложился к его губам и, поочередно захватывая каждую, скользнул по зубам языком. Не помню, когда в последний раз целовал его. ну…вдумчиво что ли? Фотя же, тихонько отвечая, едва не вплавился в стену. Я медленно спустился к шее. Потом снова вернулся к губам и стал расстёгивать пуговицы его рубашки, а он освободившимися руками обхватил мою голову. Я стащил ткань и аккуратно, только подушечками пальцев, стал скользяще касаться его предплечий. Спустя пару минут мы оказались в постели. И оказалось, что от нежных движений удовольствие не убавляется. Наоборот даже… Он, прерывисто дыша, тихо стонал мне на ухо, и от этого меня вновь и вновь пронизывало возбуждение. И когда он, прогнувшись подо мной, содрогнулся в разрядке, я не смог сдержаться и зарычал, тут же закончив. Выскользнув из него, я откинулся на подушку, пытаясь привести в норму дыхание. Последние три дня круто ослабили меня — двадцать минут и я никакой. Тогда, пребывая в состоянии, в котором говорить было ещё тяжело, я обнял его и почувствовал, что он, как ласковый котёнок, прижался сильнее. — У тебя седина появилась…- вдруг тихонько проронил он, прикоснувшись к моим волосам над ухом и, будто извиняясь, спросил: — Она давно?.. Я не видел… Дыхание окончательно пришло в норму. Я перевалился и снова навис над ним, заглядывая в тёплые шоколадные глаза. — Тяф… Я чуть с ума не сошёл пока искал тебя… Прости меня. Я люблю тебя. Очень. И обещаю: больше никогда не заставлю тебя сомневаться в этом. *** После рабочего дня я мчусь домой. Тяф пока сидит дома на больничном и заучивает телефоны. Я на этом настоял и во все его вещи распихал карточки с выписанной комбинацией цифр моего номера. Ещё одного такого случая я не выдержу — звоню ему теперь минимум трижды за день, чтобы удостовериться, что с ним всё в порядке. И заснуть я могу только, когда чувствую на себе тепло, когда ощущаю его ровное (или не очень) дыхание. Люблю его, моего Тяфа…