Демоны Севера

Психенот не злился. Нет, это была не злость, а всепоглощающая дикая ярость. Завидев его издалека, люди тут же сворачивали с пути, неистово моля Фаторума, чтобы «Мясник» прошел мимо. О несчастных, попадавшихся ему навстречу, не говорили никогда – лишь в тишине поминали их души в молитвах Дракону смерти. Слуги в страхе жались к палаткам, мечтая исчезнуть, раствориться, как утренний туман. С самого начала пути по лагерю плыли несмолкаемые крики и мольбы о смерти. Даже ночь не в силах была их заглушить. Вся эта боль рождала лишь одно имя на устах страдальцев – Максимус. Ведь именно он, капитан, осмелившийся бросить вызов «Мяснику» и избежавший казни, стал причиной чудовищной ярости Психенота. Но хуже самой ярости была неизвестность: когда этот кошмар закончится, и какую цену придется заплатить в конце? Позади давно остались земли Еллоурена, и вот уже два дня как их лагерь теснился у суровых склонов Вендиса, рядом с маленькой затерянной деревушкой. То, что до границы Эльбруссии было меньше суток пути, не вызывало у генералов и воинов ни малейшей тревоги. Их король был всем известной трусливой лисицей, но куда важнее было то, что он до ужаса боялся короля Вольгена, и его «Мясника». Дорожа не только своими землями, но собственной шеей. Жаль, королева Сомергии была полной его противоположностью. Это хищница с огромным наслаждением вцепилась бы мертвой хваткой в глотку как Вольгену, так и его кровавому генералу. Генералы рвались в путь, однако Психенот, у которого были свои планы, не спешил. Этому могли радоваться разве что уцелевшие слуги, но никак не местные жители. «Мясник» обрел для своей ярости новый сосуд. Уже в первый день воины доставили в его палатку нескольких деревенских девушек. И теперь уже шел третий день, как воздух и округу разрывали на куски их крики, не смолкая ни на миг. Едва затихал один голос, как ему тут же вторил другой. В своей жестокости Психенот не знал пределов. В углу палатки, забившись в самый темный угол, словно перепуганные пташки, сидели три девушки. Временные счастливицы, которых гигантские руки Психенота еще не успели сломать. Они уже не плакали – слезы давно высохли, уступив место оцепенению, в котором снова и снова всплывали обезображенные тела их предшественниц. Из десяти девушек лишь пятеро смогли дожить до утра, хотя «жизнью» это можно было назвать с огромной натяжкой. От их душ «Мясник» едва ли оставил клочья. В качестве «утешения» семьям погибших генерал выдал по бронзовому драку[1], будто он платил за испорченный товар, и лишь одну уцелевшую – ту, что продержалась дольше всех, – наградил серебряным дракосом[2], высокомерно бросив ей пару ледяных слов «похвалы». Острие кинжала медленно входило в тело девушки, а Психенот, не отрываясь, с наслаждением вглядывался в её застывшие, полные ужаса глаза. Ее хриплые вздохи и подобия крика были для него слаще любой музыки. Но внутри него самого бушевал безумный огонь. Пред мысленным взором продолжала стоять та позорная «казнь». «Будь он проклят всеми девятью Драконами! Этого не должно было произойти!» И будто выплескивая ярость, он с силой ударил девушку по лицу, не позволяя ей потерять сознание, не давая скрыться в желанной тьме. – По воле Великих Драконов, капитан Максимус приговаривается к дождевому утоплению! – объявил Психенот и краем глаза заметил на лице капитана мимолетную усмешку. Он тут же резко обернулся – Максимус продолжал невозмутимо стоять, а в его глазах ни намека на улыбку. «Показалось?» Психенот вновь скользнул взглядом по толпе, замершей в ожидании, а затем снова уставился на капитана. «Этого не может быть!» Он так ждал этого момента – раздавить насекомое и нанести удар по наглому «королевскому» щенку. «Надеюсь, он уже подох!» И потому то, что произошло дальше, обрушилось на «Мясника» подобно сокрушительному удару тараном. – Генерал! Психенот неспешно обернулся и его потрескавшиеся губы растянулись в самодовольной ухмылке. Наконец-то те полудохлые мухи, что зовут себя воинами, приволокли бочку и веревки с тряпками. Но стоило ему только подумать, что этот бессмысленный день удастся завершить хоть с каким-то удовлетворением... «Какого?!» – Психенот едва не взвыл и все его самодовольство мигом испарилось, сменившись на не так давно стихшую яростью. Этот день был безвозвратно испорчен. – Казни не будет! – Голос капитана Бронака, вышедшего вперед, вторил раскатам грома. – Все мы знаем, что капитан Максимус присягнул Его Высочеству Габриэлю, и только принц вправе вершить его суд. Перешептывание толпы лишь сильнее раздражало и без того взбешенного «Мясника». Мир застыл, будто скованный ледяными ветрами с Великих гор Севолок, а слова стоящего пред ним «трупа» с трудом пробивались к сознанию. Он слышал каждое слово, но его разум отказывался вникать в их смысл. В его жидких болотистых глазах разгоралось бушующее пламя, а на бычьей шее, будто пузыри на кипящей воде, вздувались вены. «Я – вам не просто генерал! Я тень Его Величества! Здесь я – глаза и голос самого Вольгена! Да как эти ничтожества смеют мне перечить? Не уж-то эти идиоты верят, что тот щенок способен кого-то защитить? Да он сдох, едва покинул замок!» Психеноту до безумия хотелось разорвать капитана Бронака голыми руками, как когда-то он поступил с той безмозглой служанкой, что посмела облить его вином. Но сколь бы ярость ни жгла его изнутри, холодная часть сознания неустанно напоминала ему, что они на поле боя, и война не еще окончена. К тому же позади них гнались голодные псы, что успели ни раз сдохнуть в пути. «А что, если кинуть им не кость, а кусок мяса? Это бы на время избавило от них. А главное, чем больше кусок, тем дольше они будут его смаковать». Новые раскаты грома беспомощно потонули в пугающем смехе «Мясника». Толпа мгновенно затихла, а воины с опаской уставились на фигуры в центре поля. Дождь внезапно стих, и мир застыл в ожидании. – А ведь капитан и вправду под защитой… юного принца. – Последние слова Психенот произнёс с таким жутким скрежетом, будто его глотка была набита ржавым железом. Он даже не пытался скрыть своего презрения. – И как я мог об этом забыть? – Это игра была откровенно ужасна, и он об этом знал. Не сводя с «Мясника» настороженного взгляда, Бронак медленно подошел к Максимусу и помог тому подняться. Вокруг воцарилась гнетущая тишина, которую нарушал лишь возвратившийся дождь, отбивающий редкие капли о землю и металл доспехов. Психенот не отводил глаз с двух наглых капитанов, словно хищник, изучающий повадки добычи, решившей, что может сбежать. В карих глазах Максимуса, вопреки всему, все также пылала уверенность. Скривив толстые губы в подобии ухмылки, Психенот медленно перевел взгляд на притихшую толпу. – Но... – Психенот с огромным удовольствием отметил, как напрягся капитан Бронак и как собрано выпрямился Максимус. Накал нарастал и его уже почти можно было осязать. Генерал наслаждался каждым мгновением, с упоением вдыхая столь сладкий аромат приближающейся победы. В том, что именно он выиграл эту битву, «Мясник» не сомневался ни на мгновение. От его глубокого дыхания ремни акетона опасно натянулись, с трудом сдерживая его чудовищное тело. Рядом с Психенотом даже такой медведь, как Бронак, казался лишь жалким, неуклюжим, откормленным щенком. Тяжелые тучи, надежно скрывшие солнце, своим мрачным цветом будто соперничали с самой Тьмой, а притихший дождь готов был вновь обрушиться на землю, грозя утопить всех, кому не посчастливилось оказаться в этом театре абсурда. – Клятва, данная капитаном Максимусом, не отменяет его вины. Неожиданно вперед вышел другой капитан – Нордак, за которым, отделившись от толпы, последовало несколько воинов. Но Психенот точно знал: в толпе затаилась не одна тысяча бойцов, готовых в любой миг обнажить свои мечи. Воздух раскалился докрасна, будто в кузнечном горне. Достаточно было одного неверного слова, одного резкого жеста – и тут же вспыхнула бы бойня, которую не остановить без потери весомой части армии. Психенот до безумия обожал такие моменты. Он с огромным наслаждением понаблюдал бы за кровавым зрелищем, но в его изуродованной шрамами голове, лишённой большей части волос, уже распускался иной план – коварный и смертоносный, подобный ядовитому цветку. – Капитан Максимус не может быть казнен без прямого приказа Его Высочества! – Бронак попытался встать перед другом щитом, но Максимус не позволил себя укрыть, продолжая стоять рядом с ним. – Никто и не говорит о казни, капитан Бронак, – Психенот произносил слова медленно, растягивая их, словно вбивая гвозди в их будущие гробы. – Я лишь констатирую, что капитан Максимус виновен в отказе выполнять приказ генералов. – Его тяжёлый, убийственный взгляд скользнул по тем, кто осмеливался носить это гордое звание. Те моментально, наперебой, начали подтверждать слова «Мясника», все больше напоминая кучку трусливо визжащих свиней. «Хоть эти тупые твари не испортили день окончательно». Психенот с раздражением выдохнул сквозь стиснутые зубы. «А ведь все шло так идеально... Но нет! Обязательно надо было этому проклятому червю выползти из своей норы! И чего они все, будто те вечно хнычущие карлицы, цепляются за этого щенка? Жаль, что той проклятой ночью мне так и не дали переломать кости этому отродью!» – Тогда... – начал было Нордак, подходя к друзьям. – Капитан Максимус и все его приверженцы, – «Мясник» медленно скользнул взглядом по встревоженной толпе, напоминающей жалкое сборище насекомых, и его голос прозвучал громче и в разы спокойней, – в качестве наказания остаются здесь, дабы принять бой с некромантами и их гниющим войском. Остальные же отступают со мной к Великим горам Севолок. – Его взгляд, словно обух топора, обрушился на перепуганных генералов. И будто давясь грязью, он с усилием договорил: – А я... по пути, вместе с этими... генералами, – он едва не поперхнулся этим словом, – обдумаю новую стратегию. Хоть казнь и не удалась Психенот все же смог в тот день сполна насладился презрением в глазах капитана Нордака и жгучей ненавистью во взглядах большинства воинов. Но этого оказалось слишком мало, чтобы унять бушующее в нем пламя ярости. И даже мимолетная тень сомненья, мелькнувшая на лице Максимуса, не смогла утолить бездонную жажду крови «Мясника». С его губ сорвался глухой, почти утробный рык. Он, будто ненужную вещь, отшвырнул в сторону едва живую девушку и тут же перевел голодный взгляд на безмолвно молящихся подруг. Уже через мгновенье одна из них займет место своей предшественницы. И если Фаторум будет благосклонен, несчастное создание обретет покой и счастье в обители Нетория. Когда слуги, крадучись словно воры, потащили к выходу тело почти не дышавшей девушки, Психенот потянулся к кожаному мешочку, но тут же передумал. – Не так уж и хороша была, – не глядя бросил он в спину уносящим остатки жизни. Таща за волосы новую жертву, обессиленную от ужаса, он неожиданно вспомнил давний поход. Тогда он был еще капитаном, а у Его Величества не было проблемы в обличье проклятого отпрыска. Они стояли лагерем у такой же неприметной деревушки. В первый же день Психенот лично отобрал для короля самых красивых и невинных девушек. Через три дня из королевской палатки под руки вывели, хотя скорее вынесли, полуживую девушку. Единственную, кого Вольген удостоил высшей награды в целого золотого дракена[3]. С того дня Психенот, пожираемый жгучим любопытством, загнал не одного слугу в поисках той девки. Что же такого особенного она совершила, что удостоилась милости самого короля? Но все было тщетно. Она исчезла бесследно, словно и не существовала вовсе. Заметив замешательство мучителя, несчастная жертва обманулась надеждой, что ее кошмар окончен. Но Фаторум порой бывает излишне жесток, позволяя своим жертвам поверить в иллюзию спасения. Воспоминание, так ярко ворвавшееся без спроса, окончательно взбесило Психенота. И вся его ярость тут же обрушилась на хрупкую девичью грудь пугающе сокрушающим ударом, от которого угрожающе опасно затрещали кости, а из легких с болезненным хрипом вырвался последний воздух. И теперь девушке предстоял мучительно долгий путь к столь желанным вратам обители Нетория [1] Бронзовый драк – самая маленькая валюта острова Доркхадас. [2] Серебряный дракос – средняя валюта острова Доркхадос. 1 серебряный дракос = 10 бронзовых драков. [3] Золотой дракен – высшая валюта острова Доркхадос. 1 золотой дракен = 10 серебряных дракосов = 100 бронзовых драков.