Скрытое

Жизнь Себастьяна стремительно превращалась в сон. В один из тех потрясающих снов, который хочется продлить, после которого всегда остаётся приятная нега и ощущение спокойного умиротворения. Ему не часто снилось подобное, в основном он настолько выматывался за день, что проводил ночь в блаженном забытии. Этот сон стал заменой настоящему, недостаток которого отрицательно сказывался и на внешности, и на состоянии Себастьяна. Да, внутренне он был счастлив, как никогда, но снаружи выглядел непривычно и плохо: под глазами залегли тёмные непроходящие круги, белки начали выглядеть красноватыми из-за лопнувших каппиляров, а широкая жутковатая улыбка стала перманентной эмоцией. Себастьян был уверен в том, что подобные мелочи не способны его остановить. Что вообще теперь способно заставить его отвернуться от новой жизни, рока, репетиций, спрятанной в переулке гитары? Изменения, конечно, не прошли незамеченными, но всё, что мог сделать отец, это хлестать линейкой по оголенному запястью. Себастьян перестал реагировать на боль — у него было занятие, которому он посвятил всего себя. В его непроизвольно-затворническом невыносимом существовании наконец появился проблеск света. То была луна, показывающаяся из-за облаков, лучи настольной лампы в комнате Чеса и разноцветные волны огней прожекторов в клубе. Он, можно сказать, начал жить. Благодаря Чесу, у Себастьяна появилось многое. Не только место для ночных репетиций и гитара, но и дружеская поддержка, общение, которого ему не хватало, новые эмоции, которые он переживал внутри, не проецируя их на себя настоящего, чтобы продолжать скрываться от семьи. Иногда он ловил себя на том, что улыбается или хмурится искренне. Проводить время с кем-то, настолько непохожим на тебя, оказалось на удивление приятно. Разговаривать, спорить, радоваться вместе, просто сидеть рядом и испытывать такой наплыв чувств, который раньше был только бесконечным потоком гнева и боли. Но полное отсутствие сна постепенно делало свое дело: Себастьян, по ночам становившийся Глэмом, практически падал от усталости, засыпая в различных местах и позах. Чес часто будил его, встряхивая за плечи, и с волнением вглядывался в чужие глаза, подернутые сонной пеленой. — Всё в порядке, — отмахивался Глэм, возвращая взгляду осмысленность. Чес понимал, что Глэм нихрена не в порядке. Любой человек нуждается во сне, как бы ни пытался это отрицать. Его беспокоило состояние друга немного сильнее, чем самого Глэма. Наверное, именно поэтому он не решился отстраняться, когда Глэм уронил голову на его плечо, заснув в таком положении. Они сидели на кровати Чеса. На улице было глубоко за полночь, друзья разучивали новую песню популярной рок-группы, заинтересовавшей Глэма. — Оке-ей, — тихо протянул Чес и отставил свою гитару в сторону, не решаясь забирать гитару из рук Глэма. Если тот проснётся, скорее всего не оценит оказанного дружеского жеста, а отвечать на вопросы Чес определённо не готов. Взлохмаченные волосы друга ощутимо щекотали щеку. Чес вздохнул и попытался расслабиться, ожидая провести в таком положении довольно длительное время, чтобы Глэм, наконец, выспался. Возможно, впервые за неделю. Гитара начала выскальзывать из ослабевшей хватки Глэма, но Чес, выругавшись сквозь зубы, чудом успел перехватить её единственной свободной рукой и опустить на пол. Гладкое дерево корпуса соприкоснулось с полом, издав глухой стук. Не самое лучшее обращение с инструментом, которое в любой другой ситуации Чес бы точно не одобрил, но сейчас казалось важным спасти сон Глэма. Тот слегка нахмурился, потеряв опору, и теснее прижался к плечу друга, в неосознанном жесте стремясь к источнику тепла. Чес замер, снова почувствовав, как светлые пряди коснулись его кожи. Чесу нравился Глэм с растрепанными волосами. Что-то притягательно бунтарское было в его первом рок-образе, являвшемся, по сути, пародией на реальных музыкантов. А когда Глэм играл, он словно преображался, и Чес видел в его взгляде и движениях стремление и счастье. С его жизненными принципами признаться себе, что друг кажется ему привлекательным, оказалось легко, но чем дольше Чес об этом думал, тем отчетливей понимал, что мысли должны оставаться мыслями. Зачатки чувств необходимо было подавить на корню, когда это имело смысл. Сейчас было уже поздно. Это ещё не была любовь, но симпатия, привязанность, или что-то подобное — Чес не стремился разбираться. Просто раньше он никогда не чувствовал ничего похожего. В любом случае, Глэм точно не понял бы. Значит, говорить не стоит. Взгляд цепляется за свисающую с колена друга левую руку. Чес долго смотрит на неё, со скрипом проворачивая в голове все чувства и слова, приходящие на ум при виде Глэма, после чего осторожно берет чужую ладонь в свою. Ночь на то и ночь, чтобы то, что было сделано под её тёмным покровом, оставалось скрытым.