Невозможно

      — Лея!       Звенящая тишина отвечает нестройным эхом. Лея не произносит ни слова.       — Лея, пойми, не стоило его привязывать к джедайской робе твоего брата! Люк чудесный человек, он мне больше, чем друг, но… посуди сама, какой из нашего мальца джедай? Правильно, никакой! Путь джедая — не его путь. Нам важно дать ему знать, что он…       Она медленно, еле заметно качает головой, поджав губы. Или это лишь кажется Хану?.. В любом случае, разговор зашёл в тупик, и любые аргументы под этим взглядом обращаются в прах.       — Бен уже вырос, — почти по слогам произносит Соло, давая понять, что шутки кончились. — Он достаточно взрослый, чтобы понимать, что делает.       Лея не отвечает; её молчание красноречивее любых фраз, и в нём сосредоточено столько злости, что в груди всё начинает болеть, как от огня.       — Дела-а, — выдыхает Хан и без лишних слов уходит прочь.

***

      Лея…       Поддерживать с нею рабочие и особенно близкие отношения удавалось далеко не всем: чем ближе, тем труднее. Её категоричность выводила из себя бывалых дипломатов; её колкости надолго застревали в самых толстых шкурах, и самое имя «Органа» со временем стало синонимом могучего шторма. Иначе она не могла: то ли сказывались пресловутые гены Вейдера (в последнее время о них судачили все, кому не лень), то ли дело было в тяжёлом прошлом и не всегда радужном будущем… впрочем, стоило ли теперь в очередной раз искать для неё оправдания?       Он любил её — несомненно, любил. Тем больнее было столько лет: ждать, защищать, поддерживать, выступать на её стороне — при этом всё яснее понимая, что даже любви порой недостаточно, чтобы быть по-настоящему рядом.       Как ни странно, расстояние спасало. Оба были заняты; оба успевали соскучиться друг по другу и снова разлучиться — прежде, чем начинали сыпаться искры из глаз. Хуже стало, когда Бен отправился учиться джедайскому искусству: общих тем мгновенно стало меньше, а обсуждать те, что остались, без криков и споров не получалось почти никогда… Что-то, тем не менее, держало рядом до последнего, и лишь теперь Хан понял — что это было.       Раньше, удивляясь самому себе — бывалому контрабандисту, который всегда стрелял первым — он порой искренне верил, что Галактика решительно идёт к светлому будущему, и во многом благодаря их усилиям. Его усилиям. Теперь же, когда всё рухнуло, пропал и смысл оставаться. Хан отчётливо видел, что дело было не только в Лее, Бене, джедаях… Что-то сломалось в нём самом.       Или, напротив, вернулось на место. То место, где было всегда.       — Чуи! Собирайся, дружище. Есть одно дело.

***

      Возможно, если выбирать из плохих и очень плохих вариантов, нынешний — самый худший; но Хан Соло всегда стреляет первым.       Даже когда это равносильно тому, чтобы пальнуть из бластера себе же в сердце.       — Знаю, знаю, что время позднее, — поясняет Хан, пружинисто шагая к «Соколу». — Ничего, справимся.       Жребий брошен; а значит, пластырь лучше сорвать резко.       — Да, Чуи, мы надолго, — говорить не хочется, но со вторым пилотом негоже играть в молчанку. — Не знаю, когда вернёмся. Если, конечно, вернёмся…       Вуки произносит что-то неодобрительное, но всё же вводит координаты для гиперпрыжка, и «Сокол» ныряет в средоточие синих искр.       Соло украдкой касается лба ладонью.