vacance

      Это был не первый их совместный отпуск. Сережа замечал красноречивые взгляды, которые на них с Мишей кидали некоторые офицеры, но вместе с тем он и замечал, как некоторые из тех же офицеров разглядывали Бестужева. Тогда Муравьев-Апостол хватал своего Мишеля за руку и уводил подальше от таких офицеров, показывая, что Миша занят и едва ли он готов кому-то отдать своего мальчика.       Сережа отчего-то чувствовал тревогу летом 1825 года, но значения этому не придал, потому что ему предстояло провести пару волшебных недель с Мишелем, и думать о каких-то своих предрассудках хотелось в последнюю очередь.       Муравьев-Апостол проснулся довольно поздно. Обычно он просыпался с первыми лучами солнца и наблюдал за спящим Мишелем. Как его золотистые кудри разметались по подушке, как он слегка надувает свои губы во сне, как его длинные ресницы дергаются от сновидений. Сережа любил проводить по его острым скулам, в которые он всегда его целовал, потому что не мог сдержаться.       Сережа, не открывая глаз, протянул руку, стараясь нащупать Бестужева. Но, когда стало ясно, что другая половина постели пуста, Муравьев, испустив разочарованный вздох, открыл глаза. Постель со стороны Миши была едва теплой. Значит, Мишель встал, как минимум, час назад. Муравьев-Апостол поднялся с постели и, не стесняясь своей наготы, прошел к столу и начал пить воду, смотря в окно, когда увидел Рюмина, который как раз спускался с холма, где и был расположен их домик.       Муравьев усмехнулся и, склонив голову, продолжил наблюдать за Мишей, который в расшнурованной рубашке, которая оголила половину плеча, и свободных брюках двигался на излюбленную ими двоими поляну. Сережа, улыбнувшись, надел брюки, но вчерашней рубашки своей не обнаружил. Брюнет сразу понял, на ком его вещь и где ее стоит искать.       Миша проснулся практически с первыми лучами солнца. Повернувшись к Сереже, он, закусив губу, начал смотреть на него. У Муравьева-Апостола было идеальное лицо: ровное, длинное и узкое, точеное, как у настоящего аристократа, бледное. Миша любил эту аристократическую бледность в Сереже. Будучи с веснушками на лице, Бестужев действительно ловил некоторое эстетическое удовольствие, смотря на сережино лицо и трогая его. Миша пододвинулся ближе и провел по скуле Муравьева. Кожа у Сережи такая нежная была. Как шелк. Рюмин прижался к сережиной щеке.       Только Сережа не проснулся от мишиных манипуляций. Бестужев, решив, что стоит дать отдохнуть его мужчине, встал и потянулся. Мышцы слегка ныли после ночи, но Миша только улыбнулся от этого. На стуле, столе и полу валялась их одежда. Они разбросали ее в порыве страсти. Точнее, Сережа пытался как-то цивильно сложить вещи, но Бестужев просто утащил его в кровать, стаскивая одежду, а устоять перед Мишелем Муравьев не мог.       Миша еще раз взглянул на Сережу и, улыбнувшись, натянул его рубашку, которая еще пахла Муравьевым. Это был его особый запах. Миша никак не мог решить, чем для него пах Сережа. Иногда это был еловый морозный запах, а иногда древесный. Но ко всему этому было что-то еще, что Бестужев никак не мог определить, но этот запах он узнал бы из тысячи.       Рюмин натянул брюки и направился на выход из дома. Он действительно полюбил этот домик в деревне, который Сережа приобрел специально для них. Они мечтали вдвоем совершить революцию, а потом уйти на покой, остаться здесь навсегда. Миша зажмурился от яркого солнышка и, окунувшись в бочку с ледяной водой, провел по мокрым кудрям, убирая их назад. Сразу стало приятно находиться на улице.       Миша почувствовал пальцами ног свежую траву и улыбнулся, зарываясь в нее. Вода уже пропитала рубашку, отчего та липла к телу, но от этого было только приятно. Ведь рубашка была сережина. У Бестужева любая вещь, принадлежавшая Сереже или хоть как-то косвенно относившаяся к нему, становилась любимой.       Рюмин поздоровался с местными мужиками, которые шли с рыбалки в деревню. Блондин начал спускаться вниз, где находилась их с Сережей поляна. Там было столько васильков и ромашек, в которые Миша зарывался, слушая истории Сережи. Бестужев любил вцепляться в траву, когда Муравьев оставлял поцелуи-укусы на его шее и груди. Бестужев любил, когда Сережа срывал ромашку и цеплял ее Мише за ухо, нежно при этом касаясь его щеки и шеи. А Бестужев тактильный до одури был. Мишу вело с прикосновений Сережи. А Сережу вело с мишиных стонов и вздохов, с того, как Миша вцеплялся в его плечи в особые моменты.       Блондин дошел до середины поля и рухнул на мягкую траву и цветы, смотря на небо. Миша прикрыл глаза, вспоминая все прекрасные моменты, проведенные с Сережей на этом месте, как вдруг кто-то навис над ним, и в его губы впились такие знакомые и безумно сладкие губы Сережи. Миша промычал что-то, цепляясь за голую сережину спину. Рюмин пах лимонами. Сережа обожал этот аромат. Сначала появлялся едва ощутимый запах лимонов, а потом и его солнечный мальчик, поэтому Сережа всегда мог определить, когда Бестужев находился поблизости. — Сереж… — Миша оторвался от любимых губ. — Увидят же. — Что-то это не особо мешало тебе вчера стонать на всю поляну,— Муравьев слегка улыбнулся и снова поцеловал Мишу, крепко к себе прижимая.       Сережа и сам понять не мог, в какой момент он полюбил Мишеля. Чаще всего, он склонялся к тому, что полюбил его сразу же. В первую же встречу. Такого маленького, но бойкого воробья, встретив на одном из балов. А потом оказалось, что Бестужев принят в Семеновский полк. Муравьев и сам не понял, когда начал общаться с Мишей, когда они стали товарищами, а затем и друзьями ближайшими. А затем и любовниками…       Муравьев увидел на одном из балов танцующего Мишеля с юной княгиней Волконской. Сережа после танца тут же схватил Бестужева и потащил прочь. Сам не знал, на что злился. Но найдя пустую комнату, впихнул туда Рюмина, зажимая между своим телом и стеной. И, взглянув в его глаза, тут же притянул к себе, страстно целуя. Сережа и не надеялся на взаимность. Муравьев понимал, что после такого Бестужев может его вызвать на дуэль. Но он лучше умрет, чем не поцелует Мишеля.       Но, к огромному удивлению Муравьева, Миша сам тут же прижался к нему, отвечая на поцелуй. Руки Сережи тут же стиснули тонкую мишину талию, а блондин же зарылся в шелковистые волосы Муравьева, слегка потягивая их. — Я уж думал ты и не решишься, Сереж… — прошептал Миша, тяжело дыша. — Я тоже так думал, Мишель…       В тот вечер они беспрестанно целовались, обнимались, крепко прижимаясь друг к другу. И обоим было совершенно все равно, что одного ждала княгиня Волконская, а второго Анна Бельская. Сейчас для них существовали только они и их, казалось бы, невозможная, неразрешенная, недопустимая любовь. Эта мысль только распаляла двоих. Заставляла Мишу теснее прижиматься к Сереже, а Муравьева жарче и более пылко целовать блондина. — Я тебя люблю. — прошептал Миша, отрываясь от губ Сережи и жмурясь от яркого солнца. — Всегда любить буду. До самой смерти. — А я тебя и после смерти любить буду, Мишель. — Сережа провел по мишиной скуле, а тот положил свою ладонь поверх сережиной, прижимая к своей щеке. — Тебе не грозит смерть, Сереж. Ты такой хороший. Ты вечно жить должен. — прошептал Миша, переплетая их руки. — Едва ли найдется человек лучше тебя. — Найдется. — Сережа поднял мишину руку и поцеловал ее. — Ты, Мишель. Ты лучше всех этих людей на планете. Ты самое прекрасное, что когда-либо существовало.       Миша приподнялся, мягко касаясь сережиных губ. Бестужев медленно пробовал их, проводя рукой по широкой обнаженной спине Сережи, в то время, как Муравьев задрал свою рубашку на Мише и начал пересчитывать ребра Бестужева, которые еще отчетливее стали чувствоваться из-за его тяжелых вздохов. — Сережа… — Миша откинул голову, давая Муравьеву больше пространства для поцелуев.       Бестужева сильно тряхнуло, когда Муравьев, стянув с него рубашку, схватил того за член сквозь брюки. Миша крепче прижался своей грудью к сережиной, чувствуя удовольствие от прикосновений тел и трения. Рюмин провел руками по сережиным плечам, спустился к крепкому животу и опустил руки еще ниже, расстегивая брюки Муравьева и запуская в них руку. А Сережа такого напора не ожидал и зарычал Мише на ухо, чувствуя, как возбуждение уже било по голове.       Миша выгнулся дугой, когда Сережа то же самое с его брюками проделал, но продолжил проводить по сережиному члену, иногда сжимая немного головку, от чего Муравьев вцеплялся руками Мише в бедра. — Сереж… нет мочи. — прошептал Миша, перебираясь на колени к подполковнику и снимая с себя брюки. — Я хочу тебя.       Миша тут же начал приспускать брюки Сережи, жарко отвечая на его поцелуи, а после приподнялся и медленно опустился, чувствуя, как Сережа сжал его бедра. Миша тут же простонал, когда опустился до конца, а Муравьев стонами Миши наслаждался. Это был самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал. Апостол тут же припал к мишиной шее, а Бестужев, зарывшись в сережины волосы, начал двигаться, медленно увеличивая темп. — Как же я тебя люблю, Мишенька… — шептал Муравьев, словно в бреду, крепче прижимаясь к своему солнечному мальчику.       Сережа оставляя багровые пятна на мишиной шее и ключицах, вызывал еще более громкие стоны из уст Миши. А Бестужев был уже на грани. Тело плавилось не от солнца, а от прикосновений Сережи. Разум мишин помутился, но никогда ему не было так хорошо, как с Сережей. Рюмин громко ахнул, когда Сережа схватил его член и начал водить рукой, приближая конец.       Бестужев закатил глаза и откинул голову, сжимаясь на Сереже и бурно кончая, тем самым приблизив конец и для Муравьева, который, не выдержав того, как его обхватил Мишель, излился в него, зарываясь носом в тонкую мишину шею. — Я тебя, Сереж, больше жизни люблю. — прошептал Миша. — Никто так сильно не любит, как я тебя. — Пожалуй, есть один человек. — брюнет улыбнулся и притянул Мишу к себе, впиваясь в его губы.       Так и проводили свой отпуск Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин. И, несмотря на то, что это были их последними каникулы перед повешением, они этого не знали, но отпуск получился наисчастливейшим из всех. И, когда Миша повернулся к Сереже перед тем, как на него надели мешок, в его глазах были слезы, но не от страха, а от того, как еще много они могли бы пережить с Сережей. Муравьев руку своего солнечного мальчика сжал и прошептал: — Мы встретимся с тобой на той стороне и будем на нашей поляне. — Обещаешь. — Обещаю.