Не все равно

      Свист. Удар. Кровь. Ему все равно.       За свою жизнь Густав понял одну важную вещь — люди, они как цветы, пусть это сравнение и было излишне романтичным. Если дать им слишком много воли — они зарастут сорняками, вредными привычками и абсолютно ненужными связями. Поэтому людей, а особенно детей, нужно неустанно направлять. Удивительно, но книги по воспитанию были согласны с Густавом, глася однозначное «детей необходимо держать в узде». И он держал, даже не подозревая, что натягивает эту узду слишком сильно. Ведь он просто хотел, чтобы его единственный сын вырос в достойного и уважаемого молодого человека. И у него даже есть четкая инструкция — так что еще надо?       Свист. Удар. Кровь. Ему все равно.       Кто-то доверяет чувствам, кто-то — разуму. С Густавом немного проще, он не доверяет никому. Многолетняя практика лишь подтверждала, что следование традициям и правилам всегда является наилучшим выходом из ситуации. Он делает небольшую поблажку, позволяя Лидии поступить в консерваторию. Но она девушка. А девушка никогда не сможет заменить единственного наследника мужского пола, который, кажется, даже не хочет принимать свое место. Но это просто юношеский максимализм, который нельзя запускать.       Свист. Удар. Кровь. Ему все равно.       Густаву не нравится, что Себастьян приносит в дом какой-то мусор. Он не понимает, почему этот мусор должен находиться в доме, а не на помойке. Ему не нравится такое отношение к своей маленькой иерархии, порядку и репутации, что он с таким трудом поддерживает. Книги по воспитанию утверждают, что ребенок должен сам понять последствия своего выбора, и эти последствия наступают в каком-то извращенном свете. Густав свято верит, что армейская дисциплина сделала людьми многих раздолбаев, и точно оставит нужный эффект на его сыне. Он куда более лоялен, впрочем, ограничиваясь лишь линейкой и рукой. Он знает, что во взрослой жизни бывает куда хуже.       Свист. Удар. Слезы. Ему все равно.       Густав видел на своем веку много обманщиков, поэтому знает, что такое лицемерие, и ненавидит его. Тревога, паранойя — он слышал эти слова, но никогда не воспринимал на свой счет, и никогда не будет. Он четко видит на лице сына издевку, всего лишь безжизненную маску, и это заставляет его замахиваться еще сильней. Грубые слова должны помочь понять, что хорошо, а что плохо. Мир Густава черно-белый, и он не понимает, что другие видят по-другому.       Свист. Удар. Кровь.       Сознание трескается, когда он видит на лице сына улыбку — все еще маску, но за этой маской чудится нечто гораздо более темное и сильное.       Когда он читает то, что ему не следовало читать.       Когда смотрит в спину родного сына и кричит как можно убедительнее.       В своей манере.       Там плохо — а здесь хорошо. Там черное — тут белое. Там хлам — а тут семья. И столько грубых слов вместо одного простого признания.       Он хотел как лучше. Ему не все равно.       Резкая вспышка ярости обрывается состоянием апатии и ненависти. Густав срывается на всех. На Лидию. На Ровта. На Марию. Он не понимает, что сделал не так, и где его идеальный план для идеального сына дал сбой. Густав велит собрать остатки макета, которые удалось найти, и смотрит на них непозволительно долго. Это же не ценность. Это хлам. Почему этот хлам имеет такое значение? Густаву противно. Но он принимает этот мусор как часть Себастьяна. Уже не своего сына.       Нужно подать заявление о розыске в полицию.       — Дорогой, нам нужно подать заявление о розыске в полицию, — тихо щебечет Мария.       И все мысли испаряются. Верх берет гордость.       — Ни за что! Он вернется, рано или поздно, потому что без семьи он — ничто.       И Густав действительно надеется на такое чудо, хотя понимает, что Себастьян не вернется. Хлам ему дороже семьи. Он не понимает, почему. Но, наверное, это просто часть Себастьяна? Ее можно перекроить, и можно исправить запутавшегося сына. Точнее, можно было бы — но теперь уже нет. Густав считает, что всего лишь вовремя не взял над ситуацией контроль. И теперь его сын словно запущенное растение — весь в сорняках и вредных привычках. Столько сил ушло зря. И Густав злится, но вместе с тем волнуется — потому что он не представляет, что может хорошо быть не идеальным.       Ему не все равно.       «Своему…»       Может ли он называть сыном того, что отрекся от семьи? Если бы только Густав успел что-то сделать, если бы только заметил раньше… Что бы он ни написал, Себастьян уже не поймет. Он и сам не понимает Себастьяна. Не понимает — но теперь, спустя время, принимает полностью. Сейчас уже ничего не вернешь.       «Своему сыну Себастьяну я завещаю коробку 37».       Его излюбленный хлам. Это так неправильно, и Густаву даже противно писать эти строки, но ему не все равно, есть ли у него сын. Ему никогда не было все равно.