Zombie

Буквы расплываются перед глазами, превращаясь в одну сплошную нечёткую полосу, и Минхён устало трёт переносицу пальцами. Настенные часы мерно отсчитывают время, и парень, посмотрев на них в тысячный за последние тридцать минут раз, тяжело вздыхает. Его смена кончилась три часа назад, а объём работы, по ощущениям, меньше не становился. За окном — угасающий закат и шум города, постепенно становящийся всё тише. Лёгкий ветерок, пробравшийся сквозь открытую форточку, заставляет поёжиться и опустить закатанные для удобства рукава рубашки. Минхён и рад бы закрыть окно, но Юкхэй, добрая душа, пару дней назад в порыве помощи выломал ручку с треском. В коридоре настойчиво капало с потолка, а полы в соседнем кабинете скрипели так, будто стремились свести с ума как минимум пару человек, и такое незначительное происшествие, как сломанное окно, осталось без внимания, к тому же, «всё равно лето скоро». Вечно мёрзнущий Минхён тогда только кивнул из своего угла и продолжил копаться в документах. Он, не удержавшись, зевает и как раз подумывает прогуляться за кофе, который, несмотря на ужасный вкус, обычно бодрит, как из коридора доносится шум. Через пару секунд дверь распахивается, и Минхён видит Чону, обладающего, несмотря на довольно безобидный вид, поистине железной хваткой и как раз испытывающего эту свою способность на подростке лет семнадцати. Тот страдальчески морщится от ощущения чужих пальцев на своём плече, и Минхён, которому довелось однажды тоже это почувствовать, даже проникается чем-то, отдалённо напоминающим сочувствие. — Очередной малолетний хулиган. Скоро заберёт отец, пусть посидит здесь, ладно? — с этими словами Чону подталкивает парня в сторону свободного стула. — Больше некуда деть, завал. Заторможенного ответного кивка Ким, скрывшийся за дверью, уже не видит. Минхён бегло осматривает парня: тёмные волосы, джинсы, футболка с непонятным логотипом. Ничего необычного, он за свою скудную карьеру таких повидал более, чем достаточно. Однако этот, видимо, отличается повышенной болтливостью, потому что: — Он всегда такой жестокий? У меня теперь синяк, наверное, останется, — и фыркает недовольно, вы посмотрите, какой неженка. Минхён молчит, снова уставившись на стопку бумаг перед собой. Ему и до этого было тяжело сосредоточиться, а теперь напротив — отвлекающий фактор, который даже дышит громко. — И я не малолетний хулиган! Я даже не пил почти и только-только баллончик в руки взял, как тут эти ваши… полицейские. Остальные, предатели, сбежали сразу, а я там остался один как дурак, — к концу речи голос понижается до недовольного бормотания, но тут же взлетает вверх до жалобного: — Хочу домой. Ли еле удерживается от протяжного вздоха, потому что только этого под конец смены ему, конечно же, и не хватало. Почему нельзя просто спокойно сидеть и ждать, когда тебя заберут, и не создавать ещё больше проблем, он не понимает. — Я Донхёк, кстати, — представляется парень. — У вас здесь есть кофе или что-нибудь такое? Ладно-ладно, сиди, я сам всё… Прежде чем это шумное создание успеет сломать кофеварку, которая и так еле дышит, Минхён резко поднимается со своего места. Не то чтобы он хотел делать кофе ещё и на Донхёка, но, серьёзно, это явно самый безопасный вариант из возможных. В том, что парень в любом случае не угомонился бы и добрался до желаемого самостоятельно, сомневаться не приходится. — Премного благодарю, — шутливо отзывается подросток, когда ему вручают пластиковый стаканчик с горячей жидкостью. Отпивает осторожно глоток и тут же начинает кашлять: — Да как ты это пьёшь? Минхён пожимает плечами, мол, не жалуюсь, и снова приступает к работе, не питая особых надежд на то, что ему дадут спокойно закончить. Придётся либо снова взять оставшееся домой и потратить лишний час свободного времени, которого и без того не так много, на оскомину набившее занятие, либо пожертвовать сном и доделать всё следующим утром, придя раньше остальных. Ни тот, ни тот вариант положительных эмоций не вызывает. — Ты не представился, — напоминает Донхёк через пару минут. Он всё ещё кривится, потихоньку допивая кофе, но больше не жалуется. Минхён молча тыкает ручкой в нашивку на форме, и Донхёк хлопает себя ладонью по лбу с громким звуком. — Окей, я немного тормоз. Но ты тоже мог бы быть пообщительнее, знаешь ли. Минхён решает не упоминать, что он, знаете ли, мог бы работать спокойно, если бы не свалившийся на его голову недонарушитель закона. — Наверное, ты меня уже ненавидишь, но я замёрз. Вообще-то, в обязанности Минхёна не входит греть и поить кофе несовершеннолетних хулиганов, но этот самый хулиган сидит прямо у окна, футболка на нём довольно тонкая, а ещё он, возможно, ненадолго замолчит, если согреется. Да и сам Минхён всегда, наверное, был излишне мягким для полицейского. Поэтому остаётся только снять со спинки стула пиджак и протянуть Донхёку с оправданием: — Окно сломано. Тот округляет глаза и «вау, заговорил», но пиджак принимает. Вещь широковата в плечах, отчего Донхёк выглядит немного комично, но вполне себе довольно. Он, обрадованный слабым, но началом диалога, задаёт ещё пару дурацких вопросов, на которые не получает ответа. Обиженно выпячивает нижнюю губу, и Минхён, по чистой случайности поднявший взгляд, чуть было не срывается на улыбку: настолько это по-детски и в какой-то степени мило. Его прерывает Чону, заглянувший в кабинет с коротким «на выход». — Жаль, — нарочито громко вздыхает Донхёк. — Мне даже понравилось. Он, сияя улыбкой, обещает как-нибудь заглянуть ещё раз, но уже с друзьями, и исчезает за дверью. Минхён чувствует прежде всего облегчение, но помимо него — что-то странное, отдалённо напоминающее разочарование. Донхёк громкий и отвлекающий, но с ним было как-то… легче? В любом случае, не стоит на этом зацикливаться. Минхён, понимая, что уже не сможет сегодня сосредоточиться на работе, отодвигает от себя осточертевшую стопку бумаг и приходит к неутешительному выводу, что завтра придётся проснуться на час пораньше. Ему не впервой приходить до начала рабочего дня, а потому эта вынужденная необходимость хоть и портит немного настроение, но не расстраивает и не заставляет громко жаловаться на несправедливость мира. Он собирается, в мыслях распланировав, как зайдёт в любимое круглосуточное кафе, чтобы взять чего-нибудь на ужин, съест это всё в гордом одиночестве перед экраном телевизора, польёт комнатные растения и ляжет спать в двадцать три ноль ноль. График, из которого он не выбивается уже пару лет. И только маленькая деталь, напомнившая о себе уже на улице ощущением пробежавшихся по телу мурашек от неожиданно сильного порыва ветра, слегка нарушает привычный порядок. Донхёк забыл вернуть пиджак. А это значит, что он, возможно, всё же заглянет ещё раз.

***

Минхён ненавидит утро. Те самые секунды, когда осознаёшь, что за прошедшую ночь, увы, ничего не изменилось. Всё та же небольшая и какая-то слишком уж неживая квартира, всё та же форма на вешалке, всё тот же запах кофе и слегка подгоревшей яичницы на кухне, ожидающий его в самое ближайшее время. Всё то же желание перемотать время к вечеру и снова заснуть со слабой надеждой, что завтра будет хоть чуточку, но лучше. Эти секунды — самые невыносимые, независимо от того, насколько трудным будет рабочий день. Убедить себя, что всё нормально, встать и пойти в душ, чтобы смыть это мерзкое чувство безысходности и серости. В старой джинсовой куртке, которой приходится заменить позаимствованный Донхёком пиджак, Минхён выглядит на несколько лет моложе, тем самым зелёным мальчишкой, мечтавшим расследовать самые запутанные дела и ловить серийных убийц по пятнадцать в месяц. Он открывает дверь кабинета собственным ключом — так называемая заслуга за постоянные переработки, не премия, но ключ. Остальные подтягиваются позже, наполняя помещение громкими разговорами, звуком шагов и трелью телефонов. Привычные звуки, привычные лица, привычное «Ли, ты там живой вообще?», потому что Минхён традиционно тот единственный, кто не принимает участия в общих бурных обсуждениях, если это не касается его обязанностей напрямую. Он уже смирился с тем, что почти все коллеги его воспринимают как тень. А потому даже вздрагивает, когда слышит звонкий мальчишеский голос, зовущий его по имени. Донхёк, а это именно он, стоит в метре от его рабочего места и уже открывает рот, чтобы разразиться чем-нибудь громким и наверняка смущающим, непонятно почему радостный и какой-то совсем другой в чёрно-жёлтой школьной форме. Минхён-то за вчерашний вечер к его странностям пусть немного, но привык, а остальные, не считая нахмурившегося Чону, смотрят с интересом и не понимают, что происходит. Именно поэтому он не может придумать ничего лучше, кроме как резко подняться со своего места, схватить Донхёка за руку и потащить за собой. Останавливается только в том самом коридоре, где редко кого-то можно встретить, разве что капает вода с потолка, раз в пару секунд нарушая тишину раздражающим звуком. Младший придирчиво осматривается, потирая освобождённое запястье, и лишь вздыхает, тут же, однако, начиная улыбаться. — Не ожидал, да? — и весь прямо-таки сияет. — Я хотел передать через кого-нибудь, но не смог отказать себе в удовольствии увидеть тебя снова. Пока Минхён пытается найти в этих словах издёвку или скрытый смысл, Донхёк протягивает ему большой бумажный пакет, на дне которого виднеется аккуратно сложенный пиджак. — Спасибо, — благодарит парень и добавляет без тени смущения: — Он приятно пахнет, даже снимать не хотелось. Вчера Донхёк был просто приставучим и дурашливым, сегодня — хуже. Из-за того, что серьёзности в нём буквально ноль целых ноль десятых, никогда нельзя быть уверенным, говорит он правду или просто пытается вогнать в краску. Минхён склоняется ко второму, мысленно благодаря свою невозмутимость, но, с другой стороны, такой, как Донхёк, вполне может говорить всё, что у него на уме, и даже не задумываться над тем, как его слова повлияют на другого человека. Некоторое время они молчат, потому что Минхён ни малейшего понятия не имеет, что на такое отвечать, а Донхёк, видимо, обдумывает, как бы достать его ещё раз. — У тебя взгляд такой… — слышится внезапно, Минхён смотрит на парня, ожидая, пока он подберёт нужную характеристику, ничего хорошего не ожидая. — Потухший. Неожиданный выстрел, и сразу в яблочко. За две встречи Донхёк почему-то понял его лучше, чем многие — за месяцы и даже годы. — Не такое уж редкое явление, — спокойно отвечает Минхён, потому что он видел в чужих глазах те же эмоции, что испытывал сам, на постоянной основе за редким исключением в виде, например, Донхёка, чей взгляд горит без перебоев, будто чрезвычайно яркая лампочка. Минхён списывает это на юный возраст, но, возможно, он просто человек такой: мир воспринимает как-то по-другому. — В этом-то и проблема, — Донхёк цокает языком и хмурится. Несколько секунд сосредоточенно о чём-то размышляет, прежде чем похлопать Минхёна по плечу и пообещать: — Но я постараюсь что-нибудь сделать. Ситуация начинает напоминать сеанс у психолога, только вместо дипломированного специалиста в кожаном кресле и с мягкой улыбкой — подросток, чьё выражение лица не сулит совершенно ничего хорошего, да и компетентность явно под вопросом. Минхён ведёт плечом, сбрасывая чужую руку, и на всякий случай отходит на шаг назад. — Спасибо, не нужно. Я, пожалуй, вернусь к работе. — Я пойду с тобой! Проводишь до выхода, — тут же вызывается Донхёк, и Минхён, кажется, может слышать скрип собственных зубов. — Вообще-то я под домашним арестом, но надо было отдать тебе пиджак, поэтому прибежал на большой перемене. Она, наверное, почти закончилась. Донхёк болтает о чём-то ещё, пока не оказывается прямо перед выходом, где Минхён тактично кашляет, напоминая, что он, вообще-то, спешит. Младший строит обиженное лицо, но, перехватив поудобнее рюкзак, прощается (его пальцы — теперь уже на предплечье полицейского, всего на пару секунд, но только подтверждают для Минхёна, что этот парень — тактильный маньяк). — Во сколько у тебя заканчивается рабочий день? — как бы между делом интересуется. — Всегда по-разному, — не подумав, отвечает Минхён, тут же мысленно хлопая себя по лбу, потому что какого чёрта ты вообще тут распинаешься, выпроводи мальчишку за дверь, и всё на этом. — Ладно, — просто отвечает Донхёк. — Я ещё зайду. Минхён даже не успевает сказать, что можно и без этого. Стоит несколько секунд в полной прострации, после чего возвращается на своё рабочее место, чувствуя, что все взгляды снова прикованы к нему, точнее — к бумажному пакету, который приходится тут же спрятать под стол. — Чего уставились? Работаем, — ровным тоном говорит Чону, и Минхён ему искренне за это благодарен.

***

Донхёк не приходит ни через день, ни через два, ни даже через три, и Минхён, уже почти забывший о его появлении в своей жизни, чувствует облегчение и разочарование. Не то чтобы он серьёзно на этом зациклился, но учитывая крайне редкие перемены в кругу общения, включавшем родителей, нескольких знакомых и коллег, бесцеремонно вторгшийся в него мальчишка не мог остаться без заслуженного внимания. Минхён только пару раз ловит себя на мысли, что не прочь послушать бессмысленную болтовню на очередном бесконечном дежурстве — может, время пойдёт чуточку быстрее. Он как раз собирается уходить, вешая пиджак на руку — вечер выдался необыкновенно тёплым, и даже в рубашке слегка жарковато — когда слышит звук удара чего-то небольшого о стекло. Резко оборачивается и видит улыбающееся лицо Донхёка за окном. Минхён сразу отводит взгляд, делая вид, что ему совершенно всё равно, но где-то глубоко внутри, там, где он сам копнуть не решается, радуется, что про него не забыли. — У меня был важный тест, пришлось готовиться, — вместо приветствия объясняет Донхёк. Раньше, чем Минхён спрашивает, а спрашивать он вообще не планировал. — Скучал по мне, да? Минхён награждает его взглядом, в котором, как он надеется, явно читается отрицательный ответ. На Донхёка это должного впечатления не производит, потому как он только пристраивается по левую руку от старшего, намереваясь, по-видимому, его сопровождать. — Ты разве не под домашним арестом? — Уже нет. Срок был две недели, но я хорошо написал тест, поэтому отец сжалился. Видишь, как я старался, чтобы поскорее тебя увидеть? Минхён отвечает неопределённым «м», потому что он более чем уверен, что Донхёк на самом деле просто искал способ вырваться из заточения и снова начать доводить людей до нервного срыва в привычном ему режиме. — Ты же домой, да? Пешком? Замечательно, как раз прогуляюсь. Минхён даже не спрашивает, зачем ему это — вероятность того, что младший честно расскажет о своих мотивах, ничтожно мала. Тем не менее, он не сопротивляется, понимая, что дорога домой как минимум пройдёт чуть веселее. Донхёк уже на сверхзвуковой скорости тарахтит под боком, кажется, что-то про школу и друзей-предателей (снова), и размахивает руками для большей экспрессии. С ним правда не так тухло. Обычный Минхёнов день становится чуть эмоциональнее и ярче, особенно в моментах, когда на очередном жесте Донхёк чуть не попадает ладонью ему прямо по лицу. Со стороны они наверняка выглядят довольно странно, особенно учитывая, что какие-либо эмоции появляются на лице старшего не так часто (его максимум — тихий смешок, на котором Донхёк едва не спотыкается, потому что по сравнению с обычным безразличием это уже ошеломительный прогресс). Он такой шумный, что перекрывает звуки проезжающих мимо автомобилей, и смеётся так громко и заразительно, что прохожие оборачиваются, а кто-то даже начинает улыбаться в ответ. От Донхёка волнами исходит энергия, он живёт и движется в каком-то своём сумасшедшем ритме, но, привыкнув, Минхён чувствует себя рядом с ним на удивление комфортно. И главная причина этого в том, что Донхёка не отталкивает ни его замкнутость, ни молчаливость, и он не сдаётся после первого неудачного разговора. С Минхёном такого не было давно. И это, оказывается, приятно. — Дашь свой номер? — просит Донхёк, когда они подходят к многоэтажке, в которой Минхён снимает квартиру. Ответом ему служит краткое, но твёрдое «нет», и парень, оставив эту идею, тычет пальцем в кусочек неба, виднеющийся между крышами домов: — Закат. Красиво. Минхён обычно идёт, смотря исключительно себе под ноги, и не увлекается разглядыванием рассветов-закатов, потому что они, как ему кажется, совершенно бесполезны. Когда ты думаешь исключительно о том, когда уже закончится сегодняшний день, подобные вещи уже не кажутся важными совсем. Единственный плюс заката — он становится своеобразным индикатором того, что скоро наступит желанная ночь, и можно будет провалиться в безмятежный сон. Но Донхёк чуть не подпрыгивает от нетерпения, схватившись за Минхёнов рукав, и приходится вглядеться в небо и после некоторых раздумий признать, что да, сочетание жёлтого, апельсинового и насыщенно-розового, за которым сплошь постепенно темнеющий синий, заслуживает внимания. Минхён даже так заглядывается, что не замечает активных движений рядом и пропускает тот момент, когда телефон вместо кармана оказывается в Донхёковых руках, а сам младший уже вбивает свой номер, подписывая смайликом солнышка, после чего звонит себе же, сохраняя информацию, которую так просто дать ему отказались. — Ты… — другого ответа на вопиющую наглость придумать сразу не получается. — Считай, это только для того, чтобы ты написал, когда доберёшься домой. Братьев-сестёр у Минхёна нет, да и знакомых с достаточной разницей в возрасте тоже, но он почему-то всегда был уверен, что с младшими надо обращаться именно так. Особенно если они не раздражают и ведут себя приемлемо за исключением некоторых моментов. Как взбалмошный Донхёк вписался в рамки этого «приемлемо», куда вписаться не удавалось ещё никому, — загадка, но Минхён находит оправдание причину своего поведения и остаётся вполне этим доволен. Но, видимо, он опять где-то просчитался, потому что губы Донхёка уже расползаются в хитрой улыбке. — Волнуешься за меня, да? — Я пошёл, — отрезает внезапно смутившийся Минхён и разворачивается, намереваясь уйти, но Донхёк (неожиданно без лишних прикосновений) говорит (неожиданно серьёзно): — Я напишу. Спасибо, что беспокоишься. И почему-то этому — чуть ниже, чуть тише, чуть не по-Донхёковски — его тону Минхён верит. Кивает и, бросив на прощание неловкое «пока», всё же идёт к двери, подавляя дурацкое желание обернуться. Донхёк пишет минут через пятнадцать, как раз после того, как Минхён, у которого из мыслей совершенно вылетело, что ему, вообще-то, нужно чем-то ужинать, звонит в ближайшее кафе и заказывает какое-то непонятное блюдо, по описанию выглядящее довольно неплохо. Если оно будет неплохим ещё и на вкус — то это уже невероятная удача. «Я дома! Кстати, я тут посмотрел по карте, и оказалось, что мы живём не так уж далеко друг от друга, здорово, правда?» Минхёну очень хочется ответить «нет», но вместо этого получается так, что они переписываются до поздней ночи. Это, конечно, больше напоминает монолог, потому что он просто не успевает за потоком донхёковских мыслей, изредка вставляя «ага», «круто» или какой-нибудь дурацкий смайлик, но всё равно увлекает так, что Минхён забывает и о традиционном просмотре телевизора, и о пресноватом вкусе заказанной еды. Кажется, впервые за последний год он чувствует странную, но приятную лёгкость перед тем, как заснуть.

***

Донхёк учится в выпускном классе, работает в школьной газете и твёрдо уверен, что станет журналистом (ему подходит, думает Минхён: этот чертёнок уболтает на интервью любого). Ему нравится читать, а ещё он очень любит животных и каждый день делится фотографиями своих кошек. Друзей у Донхёка всего двое, Джемин и Джено, и Минхён гораздо чаще слышит, какие они бесполезные придурки, чем правдивое «вообще-то, я рад, что они у меня есть». Зато знакомых — буквально весь город, и, не будь Минхён таким нелюдимым, они бы уже стопроцентно где-то пересеклись. Список того, что младший не ест и на что у него аллергия, настолько огромен, что Минхён не смог бы запомнить его, даже если бы захотел. Он и остальное, по правде говоря, запоминать не собирался. Это вышло автоматически благодаря их ежедневным перепискам и практически ежедневным совместным прогулкам. За это время Минхён постепенно привык к шумному и болтливому подростку, по крайней мере, к его присутствию рядом. Донхёк в ответ смирился с его необщительностью и не ворчал, если в ответ на несколько огромных сообщений старший отправлял лишь одно короткое, потому что знал, что Минхён всё читает и обязательно поделится своим мнением, если это будет необходимо. Каким-то непостижимым образом этот парень заставлял Минхёна чувствовать себя так, как раньше. Пусть не всегда, но даже эти краткие моменты, когда можно было ощутить что-то непривычно яркое на фоне постоянной серости, были необычайно ценными. Раньше — это ещё до того, как он начал работать по специальности, ещё до того, как проснулся утром своего первого рабочего дня после бессонной ночи, почти дрожа от нетерпения. Поначалу ему доверяли мелкие поручения по типу «подай-принеси», потом, разглядев в новичке потенциальную жертву, завалили бумажной работой, в особенности — старыми делами, за которые браться никто не хотел. Минхён воспринял задание с энтузиазмом и первое время покорно разбирал толстые пыльные папки, веря, что с этого начинали все, и когда-нибудь его тоже ждёт головокружительный карьерный рост. Но шли недели, а в его обязанности добавилось лишь скучнейшее дежурство и допросы по мелочи. Запал пропадал, и однажды Минхён понял, что перегорел. Мечта помогать людям и нести в мир справедливость, прежде ярко пылающая, под напором реальности превратилась в тлеющие угольки. Всё чаще приходилось перерабатывать, и постепенно из жизни Минхёна ушли друзья, хобби, всякие намёки на отношения, в целом — всё то, что считалось её «личной» стороной. Во времена учёбы он редко задумывался о возможном сценарии «работа-дом-работа», но, как оказалось, зря: именно он коварно поджидал за очередным поворотом. Минхён будто впал в оцепенение, и его постоянным спутником стало безразличие буквально ко всему, апатия, отвратительная, бесформенная и тягучая. Он не ставил больших целей, перебиваясь единственным желанием побыстрее добраться домой и закончить очередной день, похожий на предыдущие, как две капли воды. Время от времени он задавал себе простой вопрос. «Почему я это делаю?» Главной причиной были, безусловно, деньги. Минхёну нужно было что-то есть и чем-то платить за квартиру, и он очень сомневался, что будет получать достаточно, если попробует строить карьеру в другой области без соответствующего образования. Минхён просто привык. Смирился со своим местом в углу кабинета в окружении бумаг, и так и не смог побоялся представить себя в иной обстановке. Работу он не ненавидел (разве что глубоко в сердце), ему было всё равно. Как и на всё остальное. Он плыл по течению, благополучно закрыв глаза на тот факт, что вместо бурной реки барахтался в засохшей наполовину луже. Именно поэтому Донхёк, который, казалось, с лёгкостью мог переплыть бушующий океан, не менее легко ворвался в его жизнь и перевернул всё с ног на голову. — Чем это ты занимаешься на рабочем месте? Вкрадчивый голос у самого уха заставляет Минхёна вынырнуть из мыслей и вздрогнуть, чуть не задев стаканчик с кофе на краю стола, благо Чону — а именно он стоит сейчас за спиной — успевает среагировать достаточно быстро, чтобы спасти Минхёнову порцию бодрости. — Работаю, — отвечает он, блокируя экран телефона и переводя взгляд на отчёт, к которому за последние полчаса даже не притронулся: у Донхёка математика, которую он ненавидит, что означает сообщения с периодичностью раз в пять секунд с чем-то вроде фотографии доски и «это вообще реально решить?». — Да? А мне показалось, улыбаешься своему телефону. Минхён непонимающе смотрит на Чону, пока его мозг пытается просчитать вероятность того, что коллега не ошибся. Улыбается телефону? Что за бред. — Показалось, — пожимает он плечами. — Ладно, — легко соглашается Чону. Он, вообще-то, никогда особо не лез не в своё дело. Иногда замечал Донхёка, снующего туда-сюда под окном, раньше, чем Минхён, и старался сообщить об этом как можно незаметнее для остальных, выразительно кашляя в сторону младшего коллеги. — Просто подумал… Если это действительно так, то пусть случается почаще. Если быть предельно откровенным, Минхён вовсе не против.

***

Минхён поочерёдно прикладывает к себе то белую с принтом, то светло-голубую рубашки, но выбрать никак не удаётся. В итоге он убирает в шкаф обе, надев простую чёрную футболку, которая пусть и обитает в его гардеробе уже года три точно, зато является почти беспроигрышным вариантом. Повод действительно важный: Донхёк выиграл где-то два билета в кино и целую неделю ныл про «давай сходим». Цели своей он всё же добился, потому что в планы Минхёна на ближайшее воскресенье входило разве что отсыпаться и смотреть дурацкие шоу по телевизору. Раз уж Донхёк так органично вписался в его будни, пожалуй, можно было попробовать выделить ему и выходной тоже. Обычно выходные Минхён переносил даже хуже: не занятый работой, он думал слишком много, и ничего хорошего из этого не выходило. Любое занятие казалось слишком скучным, и он сдавался, снова начиная убираться в квартире, которая и без того сверкала чистотой, или бесцельно щёлкая каналы в течение нескольких часов. Поэтому Донхёк стал буквально спасением, кем-то, способным разбавить привычную рутину. Он ждёт у входа в торговый центр, на третьем этаже которого расположен кинотеатр. Беспокойно перекатывается с пятки на носок и вертит головой в разные стороны, прежде чем замечает Минхёна. — Наконец-то ты выглядишь на свой возраст, — выдаёт он вместо приветствия. Минхён только хмыкает, убеждаясь, что не зря выбрал именно футболку. Отчасти это было обусловлено тем, что ему не хотелось лишний раз подчёркивать их с Донхёком разницу в возрасте, которая пусть и не была критичной, всё же существовала. Было бы здорово выглядеть просто как… друзья? Их странные взаимоотношения Минхён в рамки не загонял, потому что Донхёк в его жизни просто был, и менее расплывчатому определению это никак не поддавалось. За рекордные сроки он выбился из толпы «просто знакомых», но всё ещё не перешёл в разряд «друзей», двигаясь в каком-то совершенно ином направлении, да ещё и по непонятной кривой, петляя зигзагами. Сам Донхёк сегодня выглядит как обычно, разве что укладывает непослушные волосы так, что они успешно сопротивляются даже ощутимым порывам ветра (погода, увы, не задалась). Лишь одна прядь выбивается, и парню приходится то и дело сдувать её со лба, чтобы не мешалась. Минхён настаивает (и, кажется, впервые настаивает на чём-то при Донхёке), что, раз уж билет достался ему бесплатно, он оплатит еду и напитки. Донхёк, после некоторых возмущений, заказывает себе большой попкорн и что-то странное, неестественно фиолетовое в прозрачном стакане. Напиток оказывается кислым настолько, что Донхёк кашляет минут пять не переставая и со спокойной душой передаёт его Минхёну почти нетронутым. Фильм поначалу кажется довольно банальным, сюжет — клишированным, а главные герои — туповатыми, но постепенно Минхён проникается и начинает смеяться почти с каждой шутки, автоматически поглядывая при этом на Донхёка, чтобы проверить, смеётся ли он тоже. Младший пару раз эти взгляды перехватывает и улыбается в ответ. Он не изменяет своим привычкам и постоянно что-то говорит, только на этот раз — полушёпотом прямо Минхёну на ухо, почти касаясь губами кожи. С кем-то другим это могло бы считаться нарушением личного пространства, но с Донхёком прежние правила и установки перестали действовать ещё, видимо, на этапе знакомства, поэтому ощущения, которые вызывает его тихий смех на минимальном расстоянии, неприятными назвать нельзя. — Впервые вижу тебя таким эмоциональным, — в толпе, окружившей их на выходе из зала, голос Донхёка теряется, и приходится повысить его, чтобы быть услышанным. Минхён пожимает плечами и честно называет причину: — Мне понравился фильм. — Мне тоже, но… — Донхёк обгоняет Минхёна так, чтобы встать лицом к нему на эскалаторе. — Ты столько не смеялся даже в ответ на мои шутки! Они несмешные, да? Если несмешные, то так и скажи. — Смешные. Осторожнее, — младший, сосредоточившись на разговоре, едва не падает, когда эскалатор заканчивается, но Минхён вовремя ловит его за предплечье, почти тут же отдёрнув руку: Донхёку разрешено порой виснуть на нём, словно коала на ветке, но сам он всё ещё чувствует неловкость, если является инициатором физического контакта. — Сделаю вид, что я тебе поверил. — А если бы я сказал, что они несмешные, ты бы перестал шутить? — интересуется Минхён, поддразнивая, но Донхёк неожиданно начинает серьёзно размышлять над ответом. — Я бы просто обиделся, — в конце концов выдаёт он. — Ты же знаешь, я не могу не шутить. Тебе бы пришлось в конце концов привыкнуть. Минхён не говорит этого вслух, но он, наверное, уже привык к Донхёку настолько, насколько это вообще возможно. Адаптировался к особенностям его характера, перестал обращать внимание на маленькие странности. И самое главное — привязался к тому, каким живым чувствовал себя рядом с ним. Именно поэтому сейчас, осознавая, что ещё немного — и он снова окажется в своей квартире, наедине с душащим чувством ненависти к собственному существованию, Минхён выпаливает первое, что приходит в голову: — Сходим ещё куда-нибудь? Донхёк удивлённо приподнимает бровь, но его губы тут же расползаются в широкой, буквально на всё лицо, улыбке, и парень кивает, мгновенно выдав несколько вариантов: — Здесь неподалёку есть одно суперское кафе, а ещё можно сходить в парк и пофотографироваться, я давно хотел, а потом на набережную или… Минхён позволяет вести себя куда угодно, лишь бы не домой, и в кафе они оказываются только спустя два с половиной часа, уставшие после долгой прогулки и проголодавшиеся. Донхёк сразу заказывает себе всего и побольше, а Минхён ограничивается десертом и напитком, понимая, что в младшего столько явно не влезет, и через некоторое время он, скорее всего, начнёт активно делиться. Так и происходит. Вскоре Донхёк откидывается на спинку стула и с тяжёлым вздохом придвигает к Минхёну неначатую порцию картофеля. — Кажется, я забыл сделать физику, — без особого сожаления в голосе говорит он. — И биологию. — Ты намекаешь на то, что лучше бы занимался домашним заданием, чем сидел здесь со мной? — Минхён дразнит Донхёка уже второй раз за вечер: атмосфера располагает. Но на этот раз младший не ведётся, усмехаясь: — Нет, на то, что сделал правильный выбор, решив вместо этого сходить с тобой в кино. Я всё равно, если честно, не очень переживаю из-за оценок. В университете, куда я собираюсь поступать, скорее обратят внимание на статьи и всякое такое. К тому же, гораздо важнее разобраться в себе и понять, что мне на самом деле нужно, чем стараться преуспеть во всех направлениях, ведь так? Минхён пожимает плечами: — Это всё может быть иллюзией. И когда поймёшь, что ошибся и выбрал неверный путь, окажется, что ты ничего другого толком и не умеешь, потому что все силы и время убил на то, что оказалось в итоге не твоим. — Это не страшно. Будет, конечно, обидно, но я ведь всегда смогу начать заново, с самого начала. Да, потеряю время, но лучше так, чем смириться и всю жизнь заниматься тем, что ненавидишь, делая вид, что всё замечательно. Или и вовсе не понять, что ты не на своём месте. Разговор уходит в неприятное для Минхёна русло. Он молчит, сосредоточившись на картофеле, и отводит взгляд, потому что Донхёк своими тёмными глазами смотрит прямо в душу или куда-то ещё глубже, словно мощнейший рентген, и вкупе с его словами это заставляет Минхёна напрячься, отойти на несколько шагов назад и снова запереться в своей раковине, подальше от проницательных подростков. — Не всё так просто, Донхёк. Давай закроем эту тему, пожалуйста. Младший тяжело вздыхает, но послушно начинает болтать о своих кошках. Когда Минхён снова смотрит на него, то видит привычного Донхёка, легкомысленного и смешливого, не стремящегося залезть к нему в голову и разворотить мысли, оставив после себя полнейший хаос. С того самого разговора в коридоре, когда парень так просто прочитал все его эмоции, эта сторона характера Донхёка больше не проявлялась, и Минхён совсем о ней позабыл, позволив себе расслабиться. Как оказалось, зря.

***

Следующие несколько дней Минхён не может перестать думать о словах Донхёка. Они прокручиваются в его мыслях, будто кнопка «стоп» внезапно сломалась, и через некоторое время становятся невыносимыми. Небо застилают плотные гранитные тучи. Температура воздуха чуть падает по сравнению с прошлой неделей, но так как это идёт в комплекте с ветром, атакующим кое-как залатанное окно, в кабинете становится холодно. У кофеварки выстраивается бесконечная очередь, которую Чону перестаёт пытаться разогнать уже к обеду. Минхён уговаривает Донхёка не приходить сегодня и ехать домой на автобусе, но младший упрямо заявляет, что все равно встретит его после работы, к тому же, уроки у него заканчиваются почти в это же время. Остаётся только надеяться, что не начнётся дождь, потому как зонты оба благополучно оставили дома. Когда Минхён видит Донхёка, ему поначалу кажется, что погода чудесным образом наладилась и снова показалось солнце, потому что широкая мальчишеская улыбка обладает мощностью как минимум десяти лампочек, а когда настроение её обладателя особенно хорошее — так и вовсе пятнадцати. Донхёк, нарочно идущий медленно, чтобы отсрочить момент прощания (и это не Минхёновы фантазии, он сам однажды признался, ни капли не смущаясь), в толпе людей, спешащих как можно быстрее оказаться в помещении, выглядит белой вороной. И Минхён, слушая очередную невероятную историю, позволяет себе забыть и о плохой погоде, и о плохих эмоциях. Ровно до первой капли дождя, упавшей ему на волосы. За ней следует ещё одна, ещё и ещё: буквально за минуту пара одиноких капелек превращаются в ливень, заставляя окружающих запаниковать и ещё больше ускориться. Минхёну общее настроение тоже передаётся. Он оглядывается по сторонам в поисках места, где можно переждать дождь, но Донхёк внезапно крепко хватает его за руку. Минхён оборачивается, чтобы посмотреть в чужие глаза, которые горят какой-то прежде невиданной эмоцией, напоминающей предвкушение. Он не успевает даже спросить, что Донхёк задумал, как тот громко восклицает «бежим!» и срывается с места, утаскивая старшего за собой. Он уверенно лавирует в толпе, не сбавляя скорости; подошвы кроссовок приземляются аккурат в свежие лужи; рюкзак болтается туда-сюда на одном плече. Но всё, на чём сосредоточен Минхён, — тёплая-тёплая ладонь, крепко держащая его собственную. Кто-то, кажется, ругается, стоит Донхёку случайно задеть прохожего плечом, кто-то смотрит на них, как на сумасшедших, но это всё — будто сквозь пелену, в каком-то другом мире, куда возвращаться не хочется. Светофоры, будто не желая их останавливать, горят зелёным, и Минхён часто моргает, чтобы размытые пятна превратились во что-то более чёткое. Его лёгкие начинают гореть, дышать становится тяжелее, но вместо ожидаемого полузадушенного хрипа из его горла внезапно вырывается что-то, похожее на смех. Честно? Он никогда ещё не чувствовал себя таким свободным и окрылённым. Донхёк затаскивает его в хорошо знакомый подъезд и закрывает дверь, отделяя от стены дождя. Но звук барабанящих по всем горизонтальным поверхностям капель — лишь фон, фон для громкого смеха, прерываемого рваными вдохами. Донхёк опирается спиной о стену и тут же сползает вниз, опускаясь на не самый чистый пол. Он запрокидывает голову назад, мокрые пряди падают на глаза, светящиеся чистой радостью. Его одежда мокрая насквозь, кроссовки превратились в нечто, лишь отдалённо напоминающее обувь, но он не обращает на это внимание, продолжая смеяться. И Минхён смеётся тоже — со стороны, наверное, чуть истерично, срываясь изредка на странные звуки, но искренне как никогда. Ему приходится согнуться и чуть ли не осесть на пол, чтобы справиться с взрывом эмоций, потому что начинает кружиться голова и ноги совсем не держат. И первым, что он говорит, немного придя в себя, становится тихое «Спасибо».

***

Донхёк, обхвативший обеими ладонями чашку с горячим чаем, сидит у Минхёна на кухне. На нём кое-как найденные в глубинах шкафа футболка и шорты, почти подошедшие по размеру. Выглядит это как-то странно, слегка даже сюрреалистично, но безумно уютно. Минхён раньше даже не думал, что его кухня настолько маленькая: Донхёк, вытянув длинные ноги, пятками достаёт почти до шкафчиков, и приходится перешагнуть через него, чтобы добраться до второго стула в углу комнаты. Младший, только выйдя из душа, куда его буквально с порога отправили согреваться, начинает осматриваться, хотя осматривать-то, по сути, и нечего. Пальцами пробегается по книгам на полках, одобрительно хмыкая, выдаёт удивлённое «о», заметив горшки с цветами в спальне. Они, что удивительно, почти не говорят. Минхён и вовсе до сих пор не может убрать с лица дурацкую улыбку, безуспешно пытаясь вернуться к обычному безэмоциональному выражению лица. — Давно мечтал так сделать, — признаётся Донхёк. — Хочешь сказать, это впервые? — Ага. Ну, одному ведь совсем не интересно. Должен быть кто-то, кто готов бежать вместе с тобой. — Знаешь, — Минхён на секунду запинается, размышляя, стоит ли говорить, что хочется, или это всё же слишком глупо. — В тот момент я бы, наверное, убежал бы с тобой даже на край света. Он резко отводит взгляд, с опозданием почувствовав смущение, и натыкается на донхёковские загорелые ноги. Лучше уж смотреть в глаза. Давай, хочется сказать ему вновь притихшему Донхёку, смейся. Скажи, что я сболтнул несусветную глупость, что я странный и вообще… — Серьёзно… это лучшее, что мне когда-либо говорили. Ты просто удивительный. Минхёна ещё никогда, никогда не называли удивительным. И он себя таковым, по правде говоря, не считает, поэтому начинает оправдываться: — Да ладно тебе, никакой я не удивительный, так, обычный… — Ты, — Донхёк подаётся вперёд, и маленькая кухня кажется ещё меньше. Иначе почему между ними считанные сантиметры? — Удивительный, слышишь меня? И у тебя не должно быть ни единой причины в этом сомневаться. Он хочет сказать что-то ещё, но его прерывает звонок телефона. Донхёк разочарованно вздыхает, но, посмотрев на имя контакта, не смеет игнорировать: — Да, пап. Я у Джено, скоро буду дома… Не промок, всё хорошо. Домашку уже сделал… Ладно, понял, пока. Он отключается и тут же объясняет: — Не хотел врать, но отец так редко бывает дома, что у меня ещё не было возможности нормально про тебя рассказать. Надо теперь предупредить Джено, что я сегодня у него, иначе объяснять придётся ещё больше. А там, глядишь, и повторный домашний арест. — У тебя строгие родители? — Минхён вспоминает, что про семью Донхёка до этого слышал совсем мало, лишь какие-то ничего не значащие комментарии. — Отец — да, потому что со мной по-другому нельзя, мать… ну, скажем так, ей сейчас не до меня, поэтому отец отдувается за двоих. Видел бы ты, как он ругался, когда забирал меня из участка. Но главное, что забрал, остальное — мелочи. Донхёк смотрит в окно и замечает: — Поздно уже. Наверное, допью чай и пойду домой. Я и так сегодня злоупотребил твоей гостеприимностью. Мозг Минхёна после этих слов моментально активизируется, пытаясь придумать хоть один достойный аргумент, чтобы Донхёк остался. Как назло, ничего так и не придумывается, и Минхён, решив, что хуже уже не станет, просто говорит то, что мигает в мыслях ярко-красным цветом и вытесняет начисто всё остальное: — Оставайся. Минхён не знает, почему ему так отчаянно этого хочется. Может, потому, что как только Донхёк уйдёт, из его квартиры исчезнет единственный лучик солнца, и дождь вернётся, но уже некому будет провести сквозь непогоду, крепко держа за руку. Может, потому, что ему хочется поговорить с Донхёком не посредством сообщений, как обычно бывает по вечерам, а глядя в глаза, и так всю ночь, потому что спросить хочется о многом и кажется, что времени не хватит. Может, потому, что с Донхёком комфортнее, чем наедине с собственными проблемами. — Я серьёзно, оставайся, — и поток слов уже не остановить. — Твоя одежда ещё не высохла, а как только выйдешь на улицу, снова промокнешь насквозь, даже если возьмёшь такси. Можешь лечь на кровати или на диване, мне и на полу удобно. К тому же, уже действительно поздно, мало ли что… Донхёк всё это время слушает его с непроницаемым выражением лица, и лишь под конец уголки его губ начинают медленно подниматься. — Почему бы тебе просто не сказать, что я тебе нужен? И вроде бы опять дразнится, но Минхён замирает, глупо моргая, и чувствует себя растерянным как никогда. Потому что Донхёк очень чётко озвучивает главную причину и в который раз заставляет Минхёна признаться самому себе в том, в чём он не мог признаться до этого и почувствовать себя ребёнком, будучи на несколько лет старше. Донхёк, судя по всему, ждёт. Но то, что Минхён с горем пополам признался себе, вовсе не значит, что у него хватит смелости (и, как ему кажется, отсутствия здравого смысла) озвучить то же Донхёку. — Окей, я скажу отцу, что остался у Джено с ночёвкой. Наверное, нотка разочарования в его голосе только мерещится.

***

Минхён просыпается от того, что ему нечем дышать. И это вовсе не от того, что погода внезапно решила поменяться на июльскую или в квартире резко включили отопление. Просто Донхёк, прижавшись к боку сжимает его в объятиях настолько крепко, что не хватает воздуха. Минхён планировал спать на полу, уступив Донхёку место на кровати, и даже действительно заснул, игнорируя «да мы оба поместимся», но через пару часов младший, аккуратно тормоша его за плечо, начал шёпотом — и немного робко — объяснять, что ему приснился кошмар. Минхён, расфокусированным зрением заметивший в полутьме дорожки слёз на чужих щеках, был готов сделать всё, о чём его попросят, лишь бы никогда больше этого не видеть. Ничто в мире не должно было заставлять Донхёка плакать, поэтому он без лишних возражений перебрался в кровать, как только услышал просьбу спать вместе. Сейчас Донхёк выглядит расслабленно, да и больше не просыпался посреди ночи, и Минхён очень надеется, что плохие сны отступили. Он едва подавляет странное желание погладить подростка по волосам, несмотря на неудобное положение, и то только потому, что тот медленно открывает глаза и зевает. Как только до него доходит, что он фактически перекрыл Минхёну доступ к кислороду, Донхёк тут же откатывается в сторону, поворачиваясь спиной. Он выглядит немного смущённым, и эта его неожиданно милая сторона открывается Минхёну впервые со дня знакомства. — Прости, — бормочет он. — Забыл предупредить, что могу доставлять неудобства, когда сплю. — Поверь, если бы мне было действительно неудобно, я бы тебя разбудил, — Минхён лукавит: ему было очень, очень неудобно, да и будить сладко спящего Донхёка он бы не стал. Просто не хочется, чтобы младший чувствовал себя некомфортно из-за такой ерунды. — Идём завтракать, а потом я провожу тебя до дома. Донхёк тут же вскакивает с кровати и бежит на кухню, по пути хвастаясь, что может приготовить потрясающий завтрак буквально из ничего. И чуть позже Минхёнова яичница действительно с треском проигрывает мини-пиру, который устраивает им Донхёк. Дождь не прекращался всю ночь, поэтому на дорогах множество луж, но на этот раз Донхёк идёт в обычном темпе и огибает их все, чтобы сберечь кроссовки, которые ещё не восстановились после вчерашних приключений. Он периодически что-то говорит, но по большей части идут в тишине. Это не неловкость — неловкости как таковой между ними никогда и не было — просто обоим нужно многое обдумать. Они сворачивают в частный сектор, где по обе стороны улицы высятся особняки. Район выглядит довольно богато, и Минхён, вспоминая свою скромную квартиру, невольно начинает стыдиться того, что предложил Донхёку там переночевать. Но Донхёк ни разу не вёл себя так, будто его волновали деньги, не щеголял дорогими брендами и учился в самой обычной школе. Рядом с ним не нужно было беспокоиться об уровне материального благополучия. — Сто лет бы сюда не возвращался, — бормочет Донхёк себе под нос. Но тут же сверкает улыбкой: — Увидимся вечером? — Ты от меня ещё не устал? — Минхён и правда удивлён, что кому-то может быть настолько интересно его общество. — Забыл, что я сказал вчера? Минхён хмурится, пытаясь вспомнить. Донхёк, как обычно, наговорил много всего, и понять, что именно сейчас он имеет в виду, довольно трудно. — У-ди-ви… — начинает младший по слогам, и его тут же спешат прервать: — Всё, всё, понял. Сегодня останусь на работе допоздна, поэтому вряд ли получится встретиться. — О нет, — и тяжкий вздох вдобавок к грустному голосу. — Мне что, придётся потратить весь вечер на задачи по химии? — Отличная идея. Не нахватаешь плохих оценок за эту неделю — и я, так уж и быть, проведу с тобой все выходные. Если захочешь, конечно. — Спорим? — Донхёк приподнимает бровь и протягивает ладонь. Минхён скрепляет спор рукопожатием. — Тебя ждут незабываемые выходные, можешь не сомневаться. И звучит это почему-то как угроза.

***

Минхён понимает, что это действительно была угроза, только вечером субботы, когда они с Донхёком, обойдя за день без преувеличения весь город, наконец останавливаются у какой-то палатки с уличной едой, чтобы перекусить. Рядом — какое счастье — скамейка, на которую Минхён буквально падает, потому что ноги уже не держат. — Я, конечно, знал, что в тебе много энергии… — начинает он, глядя на Донхёка, который с наслаждением вгрызается в корн-дог. — Но даже не думал, что настолько. — Я предупреждал! И даже не пытайся делать вид, что тебе не понравилось. Минхён ужасно устал, первое. Минхён умудрился испачкать любимые джинсы, второе. Минхён пропустил новый выпуск любимого шоу по телевизору, третье. Минхён потратил приличную часть отложенных денег, четвёртое. И минусы в этом дне искать можно, кажется, бесконечно, но… Это всё ещё один из лучших дней в его жизни. — Честно? Давно я не чувствовал себя таким счастливым, — это, наверное, от усталости Минхён совсем не соображает, что говорит. — Спасибо, Донхёк. Донхёк посылает ему шуточный воздушный поцелуй, рот всё ещё набит едой, а в уголках губ крошки, и Минхён не может сдержать улыбки. С самого утра он напрочь забыл обо всех своих проблемах, и, что самое главное, о работе, и только за это Донхёка хочется крепко-крепко обнять. (Но не сейчас, нет, точно не сейчас). — Но если у тебя такой же план и на завтра, то я, пожалуй, не доживу до понедельника. — Нет, завтра я собираюсь прийти к тебе в гости и устроить максимально ленивый выходной. Ты не против? — Донхёк лениво разваливается на скамейке, закинув одну руку Минхёну за спину. Ещё немного — и может обнять за плечи. — Приходи, конечно, только постарайся не умереть со скуки. Донхёк не умирает: следующим утром притаскивает с собой огромный рюкзак, набитый книгами, тетрадями, настольными играми и прочими вещами, призванными скрасить их «ленивый выходной». Первую половину дня они делают домашку, и Минхён даже помогает с эссе по истории, вспоминая всё то, что учил в университете. Потом Донхёк обыгрывает его в «Монополию», пока ждёт доставку, а после этого, наевшись до отвала, устраивается головой у старшего на коленях, растянувшись на весь диван и вслух читая недавно купленную книгу. Он не торопится, меняет голоса и выдаёт самые разнообразные эмоции, и слушать его действительно интересно. В конце четвёртой главы Донхёк зевает и захлопывает книгу, поднимая взгляд. Так и смотрит, почти не моргая, и Минхёну, который до этого чувствовал себя вполне комфортно, их поза впервые кажется неловкой. — Не хочешь работать с растениями? Тебе же это нравится, я видел, как ты возишься со своими цветами. Минхён никогда не думал об этом. Точнее, старался не думать, чтобы не застрять в мечтах и потом не разочароваться в собственной жизни ещё больше. Почти всю сознательную жизнь он грезил о карьере полицейского, но, разочаровавшись, так и не нашёл ни единого варианта, что делать дальше, кроме как продолжать идти по тому же пути. — Нет, Донхёк, меня полностью устраивает то, что я делаю сейчас. — Врёшь, — со стопроцентной уверенностью. — Тебя воротит от полицейского участка, признайся. — Даже если так, что дальше? Бросить работу, чтобы через пару месяцев было нечем платить за квартиру? — Нет, проработать всю жизнь в месте, которое ненавидишь. Продвинуться на пару шагов по карьерной лестнице, закапывая под этой же лестницей все свои мечты и амбиции. Прекрасный план. — Ты не понимаешь, Донхёк, — уютная атмосфера рушится, лопаясь, как мыльный пузырь. — Я не буду менять стабильную работу, которая не является пределом моих мечтаний, на то, что мне нравится, но, вполне возможно, не принесёт достаточных денег. Да и кому я нужен без опыта и знаний? — Один мой знакомый открыл курсы флористов, — (боже, а ведь Минхён и забыл, что у Донхёка в знакомых весь город). — Почему бы не попробовать? Окей, пусть не цветы, что-то другое. Чего ты так боишься? — Просто не хочу. — Ну да, конечно, продолжай убеждать себя в этом. — Прекрати. Давай не будем об этом, — Минхён почти умоляет, потому что Донхёк бередит слишком много ран и, кажется, даже не понимает этого. — Как хочешь, — Донхёк пожимает плечами и поднимается. — Пойду доем пиццу. Ты будешь? Минхён качает головой. Аппетит пропадает, и даже начинает тошнить. Наверное, от самого себя.

***

Донхёк сходит с ума. Он напоминает о чёртовых курсах флористики каждый день, иногда даже несколько раз, будто целью его жизни внезапно становится смена работы Минхёна. И пусть даже старший задумывается об этом пару раз, результатом становится лишь раздражение, которое просыпается внутри, стоит только Донхёку поднять тему. В этот ветреный пасмурный вечер младший даже не заикается о злосчастных цветах, и Минхён немного расслабляется. Может быть, думает он, Донхёка наконец отпустило. Такое вообще случается постоянно, подросток интересуется то одним, то другим, ни на чём надолго не задерживаясь. Только вот тянут Минхёна почему-то совсем в другую сторону от дома, ненавязчиво ухватившись за рукав куртки. И он не придаёт этому значения, пока Донхёк не останавливается у магазина, сквозь большие окна которого проглядывают фрагменты совершенно другого мира: большие зелёные листья, нежные бархатные лепестки, горшки на подставках, ленты и упаковочная бумага. Мира, к которому Минхён хотел бы прикоснуться, но, наверное, не в этой жизни. — Закрытие магазина через двадцать минут, мы пришли немного раньше, чем я планировал. Как раз поговоришь с Тэилем, он подберёт тебе удобное время для занятий. Не знаю насчёт длительности, но ты можешь совмещать с работой. Уйдёшь, если не понравится, но Тэиль классный, и вообще, я же тебя знаю, тебе обязательно понравится! В случае чего я могу ещё… — Нет, Донхёк. Не надо. — Но почему? — такой простой вопрос. В глазах Донхёка искреннее непонимание. — Назови мне хоть одну достойную причину. — Деньги, — не думая, начинает Минхён. Все эти причины он перечислял самому себе уже сотни раз. — Время. Несколько лет и куча нервов, которые я потратил на обучение в университете. Мои кривые руки. Твоя странная вера в то, что я резко стану счастливее, если сменю место работы. — Я не говорю, что ты должен прямо сейчас менять место работы. Просто попробуй, не бойся. — А что, если я не могу не бояться? — Минхён повышает голос, потому что всё то, что он хранил в себе так долго, начинает выходить вместе со словами, готовясь обрушиться водопадом прямо посреди этой тихой улицы. — Что, если у меня не получится? Что, если я не способен ни на что, кроме как сидеть в участке, копаясь в бумагах? Что, если моя жизнь изменится только к худшему? — Минхён, ты не слышишь меня… — Это ты меня не слышишь, Донхёк. Не слышишь того, что я сказал тысячу раз. Я не буду ничего менять. Можешь считать меня трусом, мне всё равно. Но не надо думать, что ты знаешь, как мне будет лучше. — То есть то, как ты живёшь сейчас, — это та самая стабильность, о которой ты всё твердишь? Стабильная ненависть к работе, стабильное положение вечного стажёра, стабильное желание, чтобы день поскорее закончился, стабильно потухший взгляд? И зачем она нужна, такая стабильность? — Пожалуйста, не строй из себя психолога. Закончи школу, университет, проработай хотя бы один день, попробуй, каково это, и потом, может быть, мы поговорим на эту тему. — Отлично, а я всё ждал, когда же ты ткнёшь мне в лицо возрастом и неопытностью. А дальше что, скажешь, что у меня богатые родители, которые подкинут деньжат в случае, если что-то не сложится? То есть за моим возрастом и деньгами родителей ты напрочь не видишь моего желания помочь? Моего отношения к тебе? — Я не просил мне помогать и не просил что-то во мне менять, Донхёк. — Единственное, что я хочу в тебе поменять — это твои красные от недосыпа глаза и твоё вечное «на работе как всегда». Я просто, чёрт возьми, хочу заботиться о человеке, который заботится обо мне. — Заботиться — не значит решать за кого-то, где ему работать, что делать и как жить. Хорошо, ты перевернёшь мою жизнь с ног на голову, вытащишь меня из зоны комфорта, или как это называется, а затем что? Переключишься на что-нибудь другое? Ты меняешь свою жизнь каждый день и чувствуешь себя замечательно, но я так не могу. Я как дерево понимаешь? Я пускаю корни в свою работу, в свой образ жизни, в тебя, наконец. Я привязываюсь, и мне больно всё отпускать. Я не хочу начинать что-то новое, потому что, если там меня будет ждать неудача, всё станет только хуже, и я потеряю надежду окончательно. Я не хочу больше разочаровываться. Один раз у меня уже не вышло, и ты даже не представляешь, каких сил мне стоит держаться. — Я буду рядом, Минхён. Почему ты настолько мне не доверяешь? — и от боли, прорезавшейся в донхёковском голосе, Минхёну становится не по себе, но он не собирается брать свои слова обратно. — Ты можешь пытаться сколько угодно, и я буду здесь, с тобой. — Мы знаем друг друга сколько, два месяца? Ты правда можешь с уверенностью утверждать, что я не надоем тебе ещё через несколько недель? Я скучный, Донхёк, я консервативный и занудный. Мы слишком отличаемся. — А мы обязательно должны быть похожи? Ты говоришь, что привязался ко мне, но всё ещё мне не веришь. Так может, это ты переключишься на кого-нибудь другого, кто не будет пытаться сделать тебе счастливее, а просто смирится и будет говорить, какой ты молодец? Да, мне всего восемнадцать, да, я часто меняю интересы и предпочтения, да, мы знаем друг друга всего ничего. Но это не значит… Ладно, проехали. Я всё равно не могу тебя понять. — Я верю, что ты пытаешься помочь, — эмоции, которые до этого бурлили в Минхёне раскалённой лавой, внезапно застывают льдом. Остаётся только усталость. — Но тебе лучше перестать быть настолько на этом зацикленным. — Хорошо, — Донхёк не успокаивается — он сдувается, будто воздушный шарик, из которого выпустили воздух. И это намного хуже, потому что огонь в его глазах впервые за то время, что Минхён его знает, гаснет. Повторяет: — Хорошо. Мне лучше перестать быть зацикленным на тебе. Он разворачивается, засунув руки в карманы куртки, и ссутуливается. Кажется маленьким-маленьким. — Дай знать, если всё-таки мне поверишь.

***

Трудно сосчитать, сколько раз за следующие две недели Минхён тянется к телефону, чтобы позвонить или написать. Бывает, почти нажимает на вызов или набирает сообщение, но в последний момент решает, что ещё не время. Он по-прежнему не готов что-то менять. И даже если ему кажется, что он движется в нужном направлении и вот-вот решится — смелости всё равно не хватает. Минхён боится, что те моменты, когда он чувствует уверенность и готовность взяться за совершенно новое дело, — только благодаря Донхёку, и, если Донхёк вдруг всё же решит исчезнуть, они исчезнут тоже, оставив его ни с чем. Дни продолжают тянуться один за другим, такие похожие в своей блёклости. Из них исчезает всякий элемент неожиданности, привносимый Донхёком на постоянной основе. Минхён чувствует себя зомби, бесцельно шатающимся по знакомой дороге от дома до работы, и это ощущение, по правде говоря, начинает пугать сильнее, чем возможные изменения. Даже Чону, заметивший отсутствие подростка, подходит к Минхёну после окончания смены и интересуется, всё ли в порядке. Ответом ему служит краткое лживое «да». Всё как обычно, как было до Донхёка. Ни разу не в порядке. — Хён, — зовёт Минхён внезапно, когда Ким, не поверивший, но решивший больше не лезть, уже собирается уходить. На часах за полночь. Не то чтобы они когда-либо были друзьями. Но именно Чону, когда Минхён только пришёл, познакомил его с остальными и провёл экскурсию по участку, а после объяснил принцип работы. Именно Чону спрашивал его мнение, когда забывали спросить другие. И именно Чону он, пожалуй, мог доверять. — Как думаешь, если я ненавижу это место и то, чем я занимаюсь, что нужно сделать? — Бежать отсюда без оглядки, — хмыкает старший. — А если серьёзно, не думал уволиться? Попробовать что-нибудь другое? — А вдруг не получится? — Может, и не получится. Тогда попробуешь что-нибудь другое, и в итоге всё равно найдёшь что-нибудь получше, чем этот полицейский участок. А не найдёшь — возьмём тебя обратно. Но это уже совсем из разряда фантастики. Попробуй, правда. Тебе же уже говорили об этом, я прав? — Говорили, но я не поверил, — вздыхает Минхён. — Я просто… Телефон коротко звенит, оповещая о новом сообщении. Отправитель — Донхёк, но, открыв диалог, Минхён хмурится, читая строки, которые не ожидал увидеть: «Здравствуйте! Это Джено, друг Донхёка. Он сейчас пьян и почти в отключке, но просит написать вам. Пожалуйста, не могли бы вы подъехать и забрать его?» Далее прилагается адрес, который кажется Минхёну смутно знакомым. Он вскакивает с места, оглядываясь в поисках своей джинсовой куртки и пытаясь сообразить, что делать с работой. — Беги, я сам всё доделаю завтра. Ты и так перерабатываешь. — Я твой должник! — бросает Минхён уже в дверях. Ему несказанно везёт, и в сотне метров от участка он ловит такси. Остаётся только надеяться, что за десять-пятнадцать минут, пока он будет в пути, Донхёк не натворит глупостей. Когда автомобиль тормозит у неприметной двери, Минхён понимает, откуда ему знаком указанный адрес. Несколько месяцев назад именно в этом клубе после проверки было выявлено несколько нарушений закона разом, и, пусть жалоб стало меньше, место всё ещё оставалось в крайней степени мутным и неприятным. Зато моментально отпал вопрос о том, где несовершеннолетний Донхёк взял алкоголь. В клубе душно и громко. Десятки тел изгибаются в непонятных Минхёну танцах, почти вплотную друг к другу, и найти среди них двоих подростков кажется непосильной задачей, но внезапно ему удаётся выцепить хорошо знакомую фигуру у барной стойки. Она кренится набок, но не падает, кем-то поддерживаемая, и сомнений не остаётся. Донхёк почти не реагирует на его появление, только бормочет что-то непонятное, доверчиво прижимаясь, когда его ставят на ноги. Джено, напротив, рассыпается в благодарностях. — Единственное, за что меня стоит благодарить, — так это за то, что я сейчас не на дежурстве и не горю желанием забрать вас обоих в участок. Езжай домой и даже не думай соваться в подобные места, по крайней мере, до совершеннолетия. Джено несколько раз кивает, и все трое пробираются к выходу. Друг Донхёка почти кристально трезв, и Минхён рад, что хотя бы его не придётся тащить домой на себе. Донхёк засыпает в такси, склонив голову Минхёну на плечо, и старшему огромных усилий стоит поднять спящего на нужный этаж и уложить на кровать. Сам он устраивается на кухне с книгой, от прочтения которой постоянно отвлекается, не в силах сосредоточиться. Напряжение, сковавшее мышцы в тот самый момент, как он увидел сообщение, постепенно уходит, но ещё не до конца. Через пару часов почти задремавший Минхён слышит звук шагов, и несколько секунд спустя на пороге кухни появляется лохматый и помятый, но почти протрезвевший Донхёк. Он принимает из рук старшего приготовленный заранее стакан воды, хрипло благодарит и выпивает в три больших глотка. — Как себя чувствуешь? — Опозоренным до конца жизни. А вообще сойдёт, бывало и похуже. Я не так уж и много выпил, просто отключаюсь быстро. Он залезает на стул, обняв колени, такой — дежавю — маленький и уязвимый. — Я пытался доказать, что уже взрослый. И поступил, как неразумный ребёнок, — хмыкает Донхёк. — Ещё и тебя втянул. — Я не собираюсь, да и не имею права читать тебе нотации, но, пожалуйста, выбирай места, в которых проводишь свободное время, тщательнее. Даже не представляешь, что мы нашли в этом гадюшнике. Пора, видимо, опять устраивать проверку. — Это Джено, — тут же защищается Донхёк. — Ладно, я тоже мог включить голову. Обещаю, что в следующий раз найду что-нибудь получше. Просто, знаешь… Иногда я совсем не умею справляться с трудностями. Когда родители развелись, я вообще пошёл по наклонной. И сейчас… Честно, я пытался выбросить ту ссору из головы, но просто не получилось. Без тебя было как-то не так. Всё не так. — Мне жаль, что я наговорил столько лишнего. Может, если бы я сразу признался, что так привязался к тебе и что боюсь менять работу из-за неуверенности в себе, то до этого бы не дошло. Я не считаю тебя ребёнком, Донхёк. Ты, по правде говоря, намного умнее и взрослее меня. И из нас двоих с трудностями не умею справляться именно я. — Я думал, что если смог однажды себя изменить, то и тебе помогу, только немного перестарался. Обещаю, больше не буду таким напористым. Мне, наверное, стоит не тащить тебя за собой, а чуть сбавить темп и идти рядом. — А мне — прибавить шаг, чтобы не тянуть тебя назад. Ну, знаешь, сходить наконец в тот цветочный или… — Ты правда этого хочешь? — неверящим тоном. — Правда-правда, а не потому, что я тебя достал? — Правда, — Минхён даже удивляется, насколько легко это слово слетает с его губ. Он наконец чувствует поддержку Донхёка в полной мере, и её сила поразительна. Теперь главное — не потерять и отплатить даже большим. — Только обещай, что не разочаруешься во мне, если не получится. — Скажешь тоже. Не получится — ещё что-нибудь придумаю. Я же мозг! — Мозг, конечно, — усмехается Минхён. — Тебя-то мне и не хватало последние пару лет. Спасибо, Донхёк, правда. Я не знаю, что делал бы без тебя. — Теперь признаёшь, что я тебе нужен? — Признаю, — безоговорочная капитуляция. И разве был смысл держать оборону? Минхён не смог бы по-другому, ему потребовалось время, чтобы привыкнуть к новому и неожиданно важному человеку в своей жизни. Не прятаться от дождя под зонтом, сотканном из неуверенности, а смело шагнуть навстречу. Для того, чтобы в его душе наконец закончилась засуха.

***

С цветами сложно. Минхён, который до этого не углублялся в тему, то и дело путается в информации, которую Тэиль вкладывает в его голову по вечерам в среду и субботу. Нервничает, когда букеты выходят кособокими, с трудом постигает премудрости композиции и спит ещё меньше, чем раньше. Но Донхёк рядом, подбадривает и удерживает от того, чтобы всё бросить. В ответ Минхён жертвует обеденным перерывом, чтобы приносить забытые контейнеры младшему в школу, читает и комментирует его статьи на сайте газеты и старается помогать со всем, что его беспокоит. Вместе и правда легче. Намного легче. У обоих неожиданно выдаётся свободный вечер, и Донхёк настаивает на том, чтобы съездить на ночной пикник. С Минхёна — машина и еда, с Донхёка — живописное место, пледы, хорошая музыка и темы для бесконечных разговоров. Они останавливаются в паре десятков километров от города, у обрыва, откуда открывается потрясающий вид. Окна домов и фонари, забирая свет у прячущегося солнца, загораются один за другим, Донхёк проливает лимонад прямо себе на колени, а Минхён чуть не давится печеньем, когда смеётся с очередной шутки. И в какой-то из десятков и сотен моментов Минхён внезапно осознаёт, насколько живым себя чувствует и насколько иначе воспринимает всё то, что его окружает. Он видит раскинувшиеся внизу городские огни, размытые, без острых углов, и в то же время, если чуть повернуть голову — каждую родинку на коже Донхёка, предельно чётко. Он слышит тихий голос, растекающийся карамелью по всему телу, и шелест листвы на фоне. Он чувствует едва уловимый цитрусовый запах донхёковского шампуня, чужой мизинец так случайно почти вплотную к его собственному, сладкое послевкусие газировки на языке. Но самое главное — что-то внутри, пугающее, будто бомба, спрятанная где-то в районе лёгких, ещё один вдох — и. — Донхёк? — А? — он оборачивается, смотрит с немым вопросом в глазах, чуть улыбается, а ещё их ладони, кажется, всё же соприкасаются, потому что Три, два, один. Взрыв. «Я так тебя люблю» почти исчезает в выдохе, срываясь. Губы Донхёка на вкус предсказуемо как выпитый — и пролитый тоже — им приторно-малиновый лимонад, и Минхён, вообще-то, никогда не любил малину, но сейчас это не имеет абсолютно никакого значения. Единственный, кто имеет — человек рядом с ним, человек, который протянул ему руку, когда Минхён сильнее всего в этом нуждался. Человек, который показал ему, что значит не бояться. Донхёк цепляется пальцами за его плечи, будто боясь упустить, и Минхён притягивает его ближе, показывая, что никуда не денется. Они старались всегда быть честными друг с другом, но что-то всё же упустили, не будучи до конца уверенными во взаимности, и наконец нашли возможность раскрыть последние секреты. — С того самого дня, как мы познакомились, я мечтал увидеть тебя таким, — признаётся Донхёк чуть позже, растянувшись на земле так, что его голые ступни, минуя край пледа, зарываются в густой траве. — Таким… даже не знаю, как объяснить… — Счастливым? По крайней мере, так я себя чувствую. Не только сейчас, а вообще. — Именно. Я тоже счастлив. И, знаешь, мне теперь… так спокойно. Я понял, что мир не разрушится, если я не буду бежать со скоростью света. Что, когда мне это действительно нужно, я могу не прятаться за улыбкой и громким смехом, а честно сказать об этом. Что есть человек, которому не надоедают мои бредовые идеи и бесконечная болтовня. — Когда-то твоя идея уволиться из полицейского участка действительно казалась мне бредовой. Но Тэиль сказал, что у него есть свободная должность, и, если я вдруг захочу… В общем, ещё немного, и ты перестанешь видеть меня в полицейской форме. Донхёк тут же, одним движением, перекатывается так, чтобы посмотреть Минхёну в глаза, повторяя бесконечное «правдаправдаправда?». Он рад, кажется, даже больше, чем ожидалось, чуть не визжит от счастья и от избытка чувств покрывает поцелуями Минхёновы щёки. Уволиться, пожалуй, стоило хотя бы ради этого момента.

***

Донхёк занят тем, что рисует что-то носком кроссовка на влажной после дождя земле. Он выглядит весьма сосредоточенным, но, как только Минхён появляется в поле его зрения, бросает начатое и спешит навстречу, прямо в объятия. Не отпуская старшего, он смотрит на облезлое и весьма потрёпанное двухэтажное здание и наигранно вздыхает: — Сколько воспоминаний связано с этим местом! Но скучать я, пожалуй, не буду. Минхён хмыкает и мысленно соглашается. Полицейский участок, который был его местом работы, наконец перестал таковым являться. В честь великого события Донхёк, из-за занятости в школе и газете почти переставший здесь бывать, пришёл, чтобы в последний раз пройтись по хорошо знакомому маршруту и, как он надеялся, навсегда с ним распрощаться. В конце концов, существуют гораздо более приятные. Минхён со смехом рассказывает, как обычно суровый Чону, чуть не плача, давал ему напутствия, и как Юкхэй, недавно доломавший и второе окно (теперь без ремонта точно не обойдутся), неловко хлопал Кима по спине и тяжело вздыхал, стоило тому разразиться очередной наставительной тирадой. Грядущие перемены всё ещё пугают, и даже присутствие Донхёка не даёт полностью расслабиться. Уже послезавтра — первый рабочий день на новом месте, и совсем не волноваться не получается. Донхёк непривычно молчалив, и Минхён всё же решается спросить: — О чём думаешь? — О том, что даже те вещи, которые кажутся нам ужасными, могут подарить что-то хорошее. Ну, то есть, мы оба ненавидим твою бывшую работу, но если бы ты не задержался на ней той ночью, то кто знает, встретились бы мы вообще? — С твоей-то общительностью, думаю, ты бы в итоге меня нашёл. — Наверное, ты прав. Но на новой работе, пожалуйста, не задерживайся. Мало ли кого занесёт за букетом, а тут такой симпатичный флорист. — Не буду, — обещает Минхён, не сдерживая улыбку. Раздумывает буквально секунду — и притягивает Донхёка к себе за плечи. Раньше он бы такого ни за что не сделал. Это — ещё одна значительная перемена, вызванная Донхёком. На редкость приятная.