О сомнениях и шрамах на запястьях

— Очако! Я, блять, кто-угодно, но не твой соулмейт, уяснила?! — кричит Бакуго, кидая в неё учебник и стараясь скрыться с поля зрения. Рой мыслей в голове больно жалили сознание, заставляя уноситься всё дальше и дальше от оставшейся в кладовке девушки, с недоумением смотрящей на парящий, благодаря причуде, в воздухе учебник и на закрытую с дури дверь. Грудь щемило. Она знала, что ему было больно. Она понимала, что именно он чувствует. Боль, которая сейчас томилась в его груди не была похожа на привычную злость или раздражающее напряжение. Нет, Урарака ощущала, что это нечто большее, чем даже «просто грусть». Бакуго был сломлен. Его будто переебали через колено и заставили проехаться по асфальту лицом, хотя, наверное, даже это плохо описывает то, что с ним сейчас творилось. И Очако, честно, не знала, что с этим делать. Кацуки всегда был таким. Его эстетика: пробитая губа, сломанные руки (чаще всего не его), бешеные взгляды и горячее дыхание. Бакуго сам по себе был горячим. Причём, в довольно прямом смысле. Дотрагиваясь до людей, он мог слышать их удивлённые вздохи и неразличимое бормотание. Это заставляло его не трогать никого лишний раз, прятать руки в карманах, закрывать тело одеждой. Да, Урарака не знала, что делать, но она была уверена в том, что хочет, чтоб Кацуки ей открылся. Сказал о том, что с ним происходит и, может быть, знаете, она его обняла. Как в этих сопливых, дурацких и не имеющих ничего общего с реальностью фильмах. Но вот только он ей не раскроется, не скажет о произошедшем и уж точно не даст обнять. Ей так и придётся вечно находиться в тёмной кладовке, с учебником в руках и плавающей перед глазами надеждой о лучшем.

***

Бакуго избегал её. Это она поняла по тому, как каждый раз направляясь к его парте, она не находила его сидящим за ней. Он мог быть где угодно: гулять во внутреннем дворике с Киришимой, скрываться в библиотеке или сидеть в мужском туалете. Ему было неважно где — главное было скрыться. И Урарака бесилась. Он должен был это чувствовать. Он чувствовал это. И кошки-мышки не закончились бы никогда, продолжай они бегать по кругу, но на всё воля судьбы, поэтому однажды Киришима выдаёт своего лучшего друга Очако на растерзание, надеясь, что тому станет лучше. Отдаёт, не обращая внимания даже на то, что она злая, как подзаборная псина, а её горящие глаза, скорее всего, могут убивать лучше лазера Аоямы. — Ты бегал от меня. Неделю, Бакуго. Это же смешно! — говорила она, держа того за предплечье. Он, впрочем, уже был не намерен убегать. Раз поймали, то он выстоит этот разговор с честью. Ну, или просто выстоит. — По-моему, так это охуеть, как забавно, Урарака! — парировал он, откидывая её руку в сторону и складывая свои руки на груди. — Просто оборжаться как! — Бакуго… — тяжело вздыхая и прикрывая глаза, произнесла она, надеясь воззвать к «внутренней сущности» парня, которая хранила всю боль и бренность его существования. Однако «внутренний» отзываться не хотел, оставляя Урараке лишь неясный блик настоящего Кацуки: горячего и темпераментного, острого на язык и тяжелого по характеру. — Хуякого, отъебись от меня, круглолицая. — Что произошло? — спрашивает она, невзирая на грубость и старается подойти ближе. Бакуго отступает. — Ничего не произошло, с чего вообще такие мысли, идиотка? — отвечает он, расслабляя руки и позволяя им бездумно протянуться вдоль тела. — Мы соулмейты, если ты не забыл, — отвечает она, злясь на его непроходимую упёртость. — Нет, мы не соулмейты, — отвечает он, протягивая ей руки запястьями вперёд. И именно в том месте, где раньше расцветала неряшливым почерком её метка, красуется шрам. Уродливый, зубчатый шрам, тысячи которых обычно осыпали тела людей. Однако этот шрам не был случайно получен в одном из тысячи боёв (только если в бою с самим собой). — Что ты сделал?! — кричит она, хватая его запястья. Ей не больно касаться его жаркого тела. Ей больно от того, что человек, которому она готова была отдать жизнь, навсегда вычеркнул её из своей судьбы. — Избавился от назойливой мухи, — усмехнулся он, отдёргивая руки и смотря на Очако сверху-вниз. Она поднимает взгляд, встречается с его взглядом и видит бесконечные горизонты необъятной вселенной, которая с каждой секундой намеревается быть растоптанной под тяжёлым сапогом бытия. — Нет, ты не смеешь. — Уже смел, Урарака. Ты мне не нужна.

***

Слова бьют больнее «один за всех» и уж точно больнее кипятка. Слова режут быстро и не всегда специально, однако полученные словами раны залечить тяжелее, чем телесные. Урарака уяснила это раз и навсегда. Хватаясь за Бакуго раз за разом, она слышала только то, что делает бесполезные телодвижения. Что ему помощь, в общем-то, и не нужна. И что «катись она куда-подальше» со своими мольбами помочь. Но вот только, в отличие от Кацуки, Очако себе врать не умела. Боль, похожая на выносимую тоску, продолжала преследовать её, но ей она не принадлежала. А вот человеку сидящему через две парты позади неё и грызущего почти новенький карандаш — очень даже. Он молчал, однако крик его души разрывал нутро Урараки. И ужасный кошмар продолжался день за днём: её четвертовали по сотне раз на дню неугасающие ни на миг чувства, а он не подпускал к себе, объятый пламенем вокруг, как на кострах инквизиции. Продолжалось всё до тех пор, пока, идя по коридору, она не заглянула в открытую подсобку. Он сидел там, один, окруженный кучей школьного инвентаря и, что наиболее важно, был открыт перед ней. Да, технически, Бакуго сидел, вжавшись и согнувшись в три погибели, однако морально… Судьба — чертовка, играющая в кости и, безусловно, любящая жульничать, но Урарака готова согласиться на партию в нарды, лишь бы её надежды не разбились о бетон четырёх непробиваемых, на первый взгляд, стен. Но в этот раз говорить что-либо излишне. Разговорами она никогда не могла его понять. Но ведь язык тела — дело другое. Может хотя бы с его помощью он сможет осознать, насколько важен Урараке? Девушка делает три тихих шага и садится рядом. Кацуки ничего не говорит, однако мышцы его плеч напрягаются, ощущая человеческое тепло рядом. Она кладёт руку ему на спину и мягко поглаживает, надеясь на то, что это не испугает его, как дикого пса неожиданное проявление ласки со стороны человека. Горит. Рубашка под её ладонью слишком тёплая даже для неё. Но неужели это может отпугнуть? Бакуго греет. Она медленно обхватывает его плечо, оттягивая самого парня немного назад, и смотрит-смотрит на чуть опухшие глаза и прокушенную до крови губу. Он вообще когда-нибудь раньше кусал её настолько кровожадно? Молчит. Да и слова ей не нужны — это всё потом, неважное. Единственное, что беспокоит девичье сердце, так это его вид загнанного в угол щенка и тяжёлый взгляд, опускающий человека в самые глубины ада. Может, объятья в реальности и не имеют такой силы, как в фильмах. Возможно, потом он пошлёт её, как и раньше, забывая о небольшом инциденте в кладовке. Но это всё — завтрашний день. Сегодня она обхватывает его руками, устраивая его подбородок у себя на плече. И, может быть, Бакуго даже выше. Может быть, ему неудобно. Но он молчит, медленно протягивая свои руки к её телу и обхватывая девушку точно также, как и она обхватывает его. Её ладонь проходится по его колким волосам, а голос, тихо и очень-очень нежно нашёптывает что-то про «я здесь, Кацуки, я с тобой». И Бакуго впервые плачет, позволяя моменту поглотить это событие. Позволяя себе забыться в том, что для него существенно. Её объятия — существенно. — Прости, — шепчет он, пока его слеза катится по щеке, а после падает, звонко ударяясь об пол. Она просто кивает. — Почему ты?.. — девушка не знает, как задать ему вопрос, но Бакуго, кажется, и так всё понимает. Чувствует её смущённость и страх через балдахин печали собственной души. — Потому что я не смог защитить собственную мать, Очако, как бы я смог спасти тебя? — он говорит уже более спокойно, слёзы заканчиваются где-то на «потому что», однако голос поднимается на неестественно высокую ноту к концу предложения. Кацуки продолжает ломать себя изнутри, как делал на протяжении этого невероятного долгого месяца, однако с Ураракой страдания не так болезненны. Точно… Она же впитывает в себя его боль, как губка воду, помогая облегчить непосильную ношу. Ох, а если б её не было? Что бы случилось с Бакуго? — Меня спасать не нужно, — нервно усмехается она, и отстраняется на пол метра. Тепло её тела теряется в холодном потоке воздуха, заставляя Кацуки вздрогнуть. Холодно. Становится невыносимо холодно. — Урарака, — вдруг спрашивает-зовёт он, а она непонимающе смотрит в его глаза. — Да? — Почему ты… В этот раз она прерывает его. Так вот, оказывается, что значит понимать с полуслова. Приятнее, чем общаться криками. Да, безусловно приятнее. — Потому что мы соулмейты, дурак, — Очако улыбается (пытается) и поднимает его руку запястьем вверх. Смотрит на огромный шрам и не верит, что кто-то смог сотворить это только из-за сомнения в том, что останется с человеком на «долго и счастливо». Она медленно проводит указательным пальчиком по чувствительной коже, и ещё раз, и ещё раз. Останавливается и наклоняется, обдавая шрам горячим дыханием и медленно прижимаясь губами. Бакуго смотрит-смотрит-смотрит и не может насмотреться на то, как человек, судьба которого связана с его судьбой, делает вещи, которые, наверное, Кацуки никогда бы не одобрил, не будь она «той самой». Их взгляды сталкиваются. Урарака возвращается в исходное положение и перемещает свою ладонь на его щёку, аккуратно очерчивает линию челюсти и скул, проводит большим пальцем по не очень-то и густым бровям. Она любит это всё. Начиная с небольшой родинки под глазом и заканчивая тонкими губами. Ей плевать на его грубость, плевать на его жаркое тело и пылкий характер. — Знаешь, что? — спрашивает она, приближаясь к его лицу и чувствуя, как усталость будней берёт над ней вверх. Хочется раствориться, забыться, потеряться. У Урараки есть только одна такая возможность, и он сидит прямо перед ней. В десяти сантиметрах. А его рука блуждает по её талии. Бакуго принадлежит ей. А она принадлежит ему. — Знаю, — отвечает он, целуя девушку в губы. Он неумелый любовник, правда. Он никогда никого не целовал. Да, и она. наверное, тоже. Но они не останавливаются, изредка затягиваясь воздухом, как сигаретным дымом, отравляющим им этот посланный небесами момент, и ощущая проходящий по телу ток. Кацуки больше не чувствует горечь на языке, банально не может. И приходит неожиданное осознание, неделю назад заставившее бы его скрючится от боли. Урарака принадлежит ему. А он принадлежит ей. Они есть к друг друга. Теперь всё будет хорошо.