А где смазка?

Машина тормозит у самого края обрыва, кажется, одно дуновение ветра — она накренится и полетит в пизду. Вид открывается живописный, аж дух захватывает: Гранд-Каньон предстаёт перед парнями во всей дарованной ему природой красоте. Кстати, что там о «дух захватывает»? Антон понял смысл этой фразы впервые так всеобъемлюще, потому что правда — аж в горле дерёт от недостатка кислорода. Парень медленно поворачивает голову в сторону Арсения, сглатывает тягучую слюну и втягивает носом воздух. — Антон, я тебя прошу, только без резких движений! — тихо говорит Арс, все так же до побеления костяшек сжимая пальцами руль взятой напрокат тачки. Шастун, стараясь не шевелиться (попросили же), орет: — Попов, сука, как я тебя ненавижу! Кажется, от одного только его крика машина медленно покачивается, и Попов клянётся сам себе, что готов завизжать как девчонка. Арсений прямо сейчас просто ненавидит себя за то, как он умудрился настолько потерять контроль над управлением машиной. Они висят над краем пропасти. Красивой, переливающейся от зелёного в темно-бордовый, скалистой, но все же, сука, пропасти. Антон тяжело, загнанно дышит, действительно не двигаясь уже последнюю вечность. — Нам надо вылезать, — негромко говорит Арсений, все ещё глядя строго перед собой. — М, ахуенно, — отчего-то шепчет в ответ Шаст, — и как ты предлагаешь это делать? Голос парня с каждой буквой становится все выше, и теперь уже Шастун готов немелодично орать фальцетом. Попов морщится, стараясь найти выход из сложившейся ситуации. Из-за длиннющей «морды» машины он даже до конца не может оценить масштаб бедствия и понять, как сильно передние колёса выступают над обрывом. Антон, видимо, забывшись, ведёт своей окольцованной пятерней по волосам, и авто начинает крениться аки «Титаник» в нетленной классике. Арсений и без того ненавидит все эти железяки на руках парня, а тут уже готов каждый «металлический» палец засунуть Антону в жопу и провернуть. Блядские, сука, кольца! Парни визжат. — Нам срочно надо съебывать! — говорит Шастун, и Попов медленно кивает. Мужчина убирает руки с руля — воровато, быстро, надеясь, что следом за этим движением машину не потянет дальше, а потом убирает ноги с педалей. Автомат, говорили они, легче в управлении, говорили они… Арсений впервые за все время поворачивает голову на Антона и замечает, что у парня глаза огромные, а зрачок от ужаса заполнил собой почти всю радужку. На лбу у юноши испарина. Шаст ловит взгляд Арса, и они кивают друг другу, как спецагенты. Антон медленно перемещает свои длинные ноги ближе к двери и так же медленно берётся за ручку дверцы. Машина немелодично скрипит, Арсений молится. Пятнадцать минут назад, к слову, был атеистом. Теперь Арсений повторяет за Антоном: переносит вес ближе к выходу из машины, хватается за ручку двери и втягивает носом воздух. — На счёт три — прыгаем отсюда нахуй, — едва ли не одними губами говорит Шаст, и Арс кивает, — раз… — Два… — присоединяется Арсений. — Сука, три! — орет Шастун. Парни и понять ничего не успевают, да и не ожидают от себя такой прыти: один на съемках просит помассировать плечи, другой жалуется на хрустящие колени, а тут — раз! — и оба изящными кенгуру вылетают из тачки, едва не путаясь в своих длинных конечностях. И вот уже двое катятся по земле, сгруппировавшись не хуже любимой Волей Ляси. В этот момент машина не выдерживает всего происходящего над ней надругательства, Антон — бля буду! — видит, как она подмигивает им с Арсом на прощание фарами, и с грохотом-скрежетанием, как в замедленной съемке, уходит на дно Гранд-Каньона. Ноют ободранные колени и локти, кажется, Антон ещё и головой приложился, оставшись в легендарной позе «раком», а Арс уже сидит в приличном положении, обняв колени руками, и смотрит в пустоту. — Пиздец, — тихо шепчет Попов, закрывая лицо руками. Антон же подрывается к нему, но вместо слов поддержки, заведённый, пропитанный адреналином, выдаёт: — Попов, ублюдок, сука ебучий, ой блять, какой же ты уебан! У Шаста не то что колени дрожат, у него весь голос дрожит и срывается на истерику, но он продолжает орать на весь каньон: — Мы чуть не сдохли из-за тебя! Арсений смотрит на него каким-то затуманенным взглядом, и до самого края сознания парня доходит: у Попова самый натуральный шок. Мужчина бескровными губами шепчет: — Я чуть нас не убил… Арсений, до этого державшийся ощутимо спокойнее Антона, сейчас начинает осознавать весь пиздец случившейся с ними ситуации, и нервы дают о себе знать незамедлительно, сжигая предохранители и размахивая на прощание белым платочком. Гнев, полыхающий в Антоне, сменяется на милость, он подползает ближе к Арсу и в жесте искренней поддержки обнимает его за плечи: — Арс, ну ты чего? — медленно говорит парень, стараясь не спугнуть в Попове гипотетические нотки адекватности. — Я чуть не убил нас, — Арсений поворачивает к нему голову, смотрит в глаза Антону, нервно и суматошно скользит взглядом по его лицу, словно пытаясь найти в перемазанных грязью чертах лица прощение. Антон наконец замечает состояние мужчины: он весь словно выцвел за секунду, наполняясь до краев первобытным ужасом. Если Шастуна завёл адреналин, то Попова сейчас, скорее, от осознания произошедшего подкосит инфаркт. Стоило бежать за валерьянкой, только вот таковые в каньонах не водятся. — Арс, — Шаст осторожно кладёт влажную ладонь на лицо Попова, но тот даже не сопротивляется, — у тебя кровь, тебе ко врачу надо. Кровь у тебя, ты слышишь? У мужчины и вправду на лице тонкая полосочка крови, исчезающая за линией роста волос: видимо, при падении ударился головой. Арсений все так же смотрит на Антона своими невероятными, напуганными синими глазами, а в мире вдруг все звуки исчезают, все краски выцветают, концентрируясь во взгляде мужчины напротив. В крови ещё хлещет адреналин в таких дозировках, что трясёт каждый сантиметр тела, колет кончики пальцев. Сердце бьется в груди гулко, громко и сбивчиво — провериться бы на тахикардию. Но Антон уже не уверен, что это только от нервов, потому что сам он не может отвести взгляда от лица Попова, впитывая собой каждую черту лица, словно Арсений — и не Арсений вовсе, а мираж. Их взгляды блуждают по лицам друг друга, собирая мелкие ранки, кровоподтеки и грязь, собирая родинку на кончике носа Антона и россыпь таких же — на щеках у Арсения. Глаза пересекаются на одно скомканное мгновение, и уже не машина, а они сами падают на дно Гранд-Каньона. Чьи-то губы — не угадаешь, не разберёшь, чьи, — находят чужие и быстро, сухо и очень горячо целуют. Адреналин выдаёт в кровь новую порцию себя любимого, и Антон бросается в этот поцелуй, что в омут с головой. Он отвечает Арсению жарко, впиваясь в губы мужчины, беспардонно покусывая их и проникая языком в глубину чужого рта, не спрашивая и не стесняясь. Арс поддаётся, ластится, а все ещё лежащая на его щеке рука Шаста начинает ласкать скулу Попова. Они льнут друг к другу так, как это могут делать только люди, уже успевшие поздороваться со смертью и проводить ее «до следующего раза»: с отчаянной безнадёжностью. Арсений судорожно скользит руками по телу Шастуна, забирается под футболку, а Антон тянет с Попова белую льняную рубашку, желая быстрее добраться до усыпанного родинками тела. Теперь очередь Антона терять управление. Они прерывают поцелуй на жалкое мгновение, чтобы стянуть мешающую одежду, чтобы ощутить своей кожей жар разгоряченного чужого тела, чтобы быть ближе ещё чуть-чуть. Антон скользит по груди Арсения рукой, гладит, натыкается на наливающийся синяк — это понятно по шипению мужчины в губы парню — и ласкает пальцами соски, мгновенно затвердевающие под его руками. Арсений тихо стонет, хотя на ближайшие пару километров — ни души, кроме двух уникальных долбоебов, умудрившихся чуть не распрощаться с жизнью, а теперь отпраздновать несостоявшееся мероприятие потрахушками «в чистом поле». Попов наугад целует Шастуна в шею, вгрызается в неё укусами, от чего Антон почти болезненно стонет, ощущая, что скоро и здесь будут свежие гематомы в виде космических синяков. Топливо адреналина перегорает, превращаясь в чистую страсть, и даёт выхлоп в виде короткого рыка, с которым Шаст заваливает Арса на землю, заставляя мужчину встретится спиной лишь с тонким слоем его же рубашки и сухой травы под ним. Антон нависает над Арсением, ловя его взгляд в лучах закатного оранжевого солнца. Попов другой — он кусает губы, тянется за лаской и смотрит темными синими глазами сквозь всего Шастуна, впивается короткими ногтями парню в спину. Арсений прижимается, целует ключицы, скулит, когда Антон грубо сжимает его возбужденный член сквозь ткань джинсовых шорт. Шаст уже не в себе, уже давно провалился в омут страсти, заготовленный для него демоном-Поповым. Антон не справляется с управлением. Он оставляет пару жадных поцелуев на губах, скользит ниже, ласкает языком родинки на ключицах, чувствуя, как руки Попова уже стянули с него шорты и ласкают член через ставшую влажной ткань трусов. Шастун стонет куда-то в яремную впадину, дрожащими руками стягивает с Арсения одежду и белье, обхватывает ствол ладонью и начинает скользить по нему кулаком, размазывая смазку, выступившую на головке, по всей длине. Попов горячий. Попов горящий. Попов развратный. Попов желанный. Арсений помогает Антону стянуть одежду, и теперь она становится их импровизированной постелью. Они целуются, Арс неожиданно ловко умудряется взять рукой два ствола и привести удовольствие к единым сбитым касаниям пальцев. Антон стонет, кусает Арсения за губы и скользит по бокам мужчины, ниже, к бёдрам, впивается пальцами в ягодицы — точно до синяков — и рывком разводит длинные ноги, открывая Попова перед собой, от чего Арс выгибается в пояснице и сильнее трется об член парня. Терпеть это невозможно, и Шастун едва ли не с мукой останавливается, чтобы скользнуть чуть ниже, прижаться возбужденной огненной плотью к сжатому колечку мышц и… — А где смазка? — хрипло, но очень чётко спрашивает Арсений, вдруг находя в себе силы на адекватность. Он был бы готов отдаться Антону и так, но что-то в голове щёлкнуло, и мозг включился на долю секунды. — Сука-а-а, Попов! — Шаст утыкается ему в плечо. — Осталась в проебанной машине… Антон желанный. Антон властный. Антон поддающийся. Антон перевозбужденный. Арсений и сам уже где-то между адекватностью и желанием сдаться напору и инстинктам, поэтому, поймав лицо парня двумя ладонями, смотрит ему в глаза и говорит: — Ладно, давай попробуем без неё. Шастун смотрит удивлённо, почти нежно и с какой-то затаенной болью, а потом неожиданно мягко целует и говорит: — Тебе же будет больно. — Не хрустальный. Резиновый — быть может, но не хрустальный. В ход идет, как это было заложено предками, слюна, количество которой никому не кажется достаточным. Попов думает, что по ним сейчас только «В мире животных» с Дроздовым снимать: «А теперь посмотрите, как два самца вида Homo sapiens пытаются потрахаться без лубриканта». Наконец-то Антон решает, что смазки достаточно, и прижимается все ещё горячей плотью к максимально расслабленному Арсению. Это — совсем не то, что когда-либо раньше. Это тянет ноющей болью. Это шипит, заставляет кусать губы и смаргивать слёзы в уголках глаз. Это очень медленно, без возможности толком двигаться от жаркой узости. Это — необходимо после того, как едва не попрощался с жизнью. Это — вместо тысячи слов «люблю», вместо тысячи объяснений, как боишься потерять. Антон внимательно следит за лицом Арсения, ловит каждую эмоцию и вдох. Арсений сквозь боль неожиданно нежно гладит Шастуна по щеке кончиками пальцев. Шаст замирает внутри и сам не знает, кому больше надо привыкнуть к ощущениям: ему или Арсу. Они целуются в попытках найти утерянную гармонию, а ветер холодит разгоряченную кожу. Попов слегка насаживается на член и даёт Шастуну тем самым «зелёный свет» на первое осторожное движение. Тело Арсения нехотя отпускает его, а потом позволяет вернуться и ощутить весь спектр эмоций вновь. Парни словно раскачиваются на краю обрыва между болью и наслаждением. Оба даже благодарят друг друга за регулярную половую жизнь: это хотя бы немного ослабляет обоим боль и дает право заниматься сексом без презервативов. Они входят в единый, пока неспешный темп, который нарастает, отчего Арсений начинает стонать и насаживаться на член, потому что боль отступает, а Антон — входить размашистее, сопровождая свои движения пошлыми шлепками плоти о плоть. Шаст со стонами втрахивает Арса в землю, Арсений — отдаётся ему все глубже и полнее, кусая парня за плечи и рыча при каждом попадании головки по простате. Они отдаются делу почти со звериной страстью, забывая про боль и иные обстоятельства, громко стонут и целуются до крови, потому что никак иначе и быть не может, когда выхватил себя из лап смерти. Этот секс — желание выебать из себя весь страх, забыть страшную картинку перед глазами. Антон берет бешеный темп, и Арсений под ним едва не задыхается от наслаждения. Они сливаются в клубок грязной страсти, жмурятся от наслаждения, которое волнами подкатывает все ближе. Арсений изгибается, и Антон приближает его разрядку, начиная размашисто надрачивать. Попов кончает, разрываясь фейерверком внутри себя, а после это делает и Шастун, заполняя мужчину собой до краев, инстинктивно замирая как можно глубже внутри и даря Арсу свои стоны. Шаст медленно выходит. Парни немного морщатся, глядя друг на друга, внимательно следя за блестящими глазами напротив. Вспотевшие тела неприветливо гладит ветер, а закатное солнце почти ушло вглубь каньона, оставляя длинные тени двух фигур на земле. Пожалуй, это станет самым ярким воспоминанием из их отпуска. Антон оставляет лёгкий поцелуй на губах Арсения и с ухмылкой, потому что это все не имеет особого значения, спрашивает: — С машиной-то что делать будем?..