Huisaeng

Чонгуку не страшно. Он знал, что при своей внешней красоте, завораживающем певчем голосе и атлетическом телосложении был идеальным претендентом на роль новой жертвы, но ведь все думают, что избегут самой страшной участи и точно не падут под её ударом. Никто и не предполагает, что именно его судьба выберет предметом своих самых изощрённых издевательств, так? Чонгуку не страшно. Не было страшно, когда портной шил для него самые красивые вещи из чистейшего белого шёлка, так, чтобы на крепкой фигуре сидели идеально, украшая своё творение золотой каймой и самыми прекрасными драгоценностями. Раз в двадцать лет можно было и хорошенько потратиться, чтобы обеспечить себе ещё двадцать лет беспечной жизни. Чонгуку не страшно. Не было страшно, когда последний месяц его жизни — единственный месяц, когда он не был вынужден голодать — его откармливали отборным мясом, фруктами и сухофруктами, заморскими сладостями, орехами и ягодами, только для того, чтобы сделать его плоть вкуснее для него. Такое отношение не вызывало ничего, кроме тошноты. Словно юноша — скот на убой. Впрочем, скоту всё же повезло больше. Чонгуку не страшно. Он не боялся, когда мать, обливаясь слезами, выставила его за порог дома, будучи должной забыть о существовании единственного сына и принять остаток своей не очень длинной, но, наконец, совершенно безбедной жизни, которую глава деревни гарантировал обеспечить взаимен на «благородное» принесение юноши в жертву. Чонгуку не страшно. Единственный выход из пещеры заваливается камнями на ближайшие двадцать безопасных для деревни лет. В глубинах этой пещеры прячется огромный змей, изголодавшийся по свежей плоти, и единственная дорога Чонгука — вперёд, к хищнику, ради своей деревни, родных и близких, сейчас наверняка оплакивающих благородно погибшего юношу. В руках — факел, в разуме — темнота. Такая же беспросветная, как и в этих нескончаемых горных тоннелях. Чонгук слышит. Слышит скольжение чешуи по сырому камню. Чонгук чувствует. Хруст костей случайно забредших давным-давно путников, под массивным, гладким телом, неизбежно приближающимся к жертве. Чонгуку страшно. Ноги отказываются бежать, сердце стучит бешено, наровясь вырваться и разбиться о камень, разум рисует самые страшные картины того, как именно Чонгуком будут лакомиться. Будет прекрасно, если змей окажется благосклонен и сразу же свернёт несчастному юноше шею, не мучая, но есть множество вариантов, самых разнообразных, которые Чонгук перекручивает у себя в голове снова и снова, надеясь, что сильный ужас поможет ему потерять сознание или, в крайнем случае, рассудок и пережить смерть менее чудовищную, но и тело, и рассудок упорно отказываются облегчать жертве тяжкую участь. Чонгук прижимается спиной к каменной стене, осыпающейся под давлением веса и настигающего огромного хищника, бросает факел на пол, тушит его сандалией и складывает руки в молитве, обращаясь скорее не к Богу, а к змею, которого он чувствует всего через пару стен от себя. Чонгук слышит шипение в темноте перед ним, на расстоянии десятка метров. Оно приближается, с тяжёлым скольжением чешуйчатого тела по камню. Чонгук чувствует дыхание перед собой, буквально ощущает всем телом размер чудовища, слышит шипение совсем рядом. Он не открывает глаза — будет только страшнее. Хотя, в темноте он всё равно ничего бы не увидел. Юноша опускается на землю, не прекращая читать выученные наизусть молитвы, но ожидание томительно долго, и с каждым мгновением он всё ближе ощущает руку смерти, тянущуюся к нему, за его непорочным сердцем. Но внезапно стало спокойно. Шипение стихло, дыхание исчезло и, по ощущениям, даже грузное змеиное тело испарилось. Чонгук вздрагивает всей трясущейся от страха душой, услышав сладкий голос: — Какой же ты аппетитный. Он несмело приоткрывает глаза и замечает перед собой молодого человека. Во всяком случае, с первого взгляда показалось, что именно человека. Уже смелее, Чонгук открывает глаза и убирает сложенные в молитве руки, фокусируя рассеявшийся взгляд на улыбающемся незнакомце. Первое, что ярко выделяется на чужом лице: глаза. Зелёные, с вертикальным зрачком. Змеиные. — О Господи! — приходит в себя Чонгук и моментально отскакивает на несколько шагов в сторону, сопровождаемый неморгающими, жадными зелёными глазами и плотоядной улыбкой. На секунду Чону кажется, что он увидел проскользнувший между губами язык, раздвоенный, как у змеи, но напоминающий человеческий. Снова. Не показалось — К-к-кто вы?! — с заиканием выговорил Чонгук, едва не крича от ужаса. «Человек» перед ним по описанию напоминал демонов, злых духов и посланников Дьявола, о которых в детстве рассказывала ему и другим ребятишкам в деревне бабушка. С демонами нельзя иметь дела. — Догадайс-с-ся, — ещё шире улыбнулся «демон», и по шипящей «с» до Чонгука ударом молнии наконец дошло. Юноша сделал ещё несколько шагов назад, вдруг осознав, что пещера больше не тёмная — вдоль её стен по всей длине тоннелей горят факела, создающие мягкое, тёплое персиковое освещение, благодаря которому Чонгук может лучше увидеть незнакомца, но это освещение ничуть не разряжает обстановку. Чон по-прежнему в ужасе, и даже в большем, чем если бы его сейчас просто задушила и съела громадная змея. — Ты прекрас-с-сно пахнеш-ш-шь, — очарованно прошипел змей, разглядывая скрытое под лёгкой белой тканью тело Чона. Поджарое, сильное и наверняка потрясающее на вкус. Редко когда удаётся получить такую прелесть. Демон подозвал к себе жестом пальцев, но Чонгук не реагировал. Он всё ещё не мог поверить в реальность происходящего. До девяти лет он не верил в существование некоего «змея», которого всем нужно остерегаться и которым без конца запугивали маленьких детей, пока Чонгук собственными глазами не увидел как совсем юную девушку, первую красавицу деревни, отправляют в логово к хищнику и засыпают его камнями. После жертвоприношений тела не находили нигде и никогда. — С-с-сладкий, — произнёс змей, уже более серьёзно и удушливо, словно он действительно обвился вокруг тела и не оставлял права на отказ, — подойди с-с-сюда. Чонгук, собрав все силы, сделал несколько шагов вперёд, оказавшись ровно напротив змея. Подняв голову, юноша сумел лучше рассмотреть его: зелёные не моргающие змеиные глаза, язык, показывающийся пару раз в минуту, серовато-бледная кожа с кое-где проглядывающей чешуёй, чёрные волосы. Стоит отметить, что для человека хищник не просто симпатичен — он очень красив, даже не по-человечески красив. Идеальная во многих представлениях форма лица, пухлые, чёткие бледновато-розовые губы, большие завораживающие глаза — Чонгук бы сказал, что этот молодой человек чертовски красив, если бы он не желал съесть юношу и не выглядел бы настолько жутко в своём недочеловеческом обличии. Чонгук делает шаг ближе, наблюдая, с какой жадностью хищник следит за каждым его движением, покусывая губы и в предвкушении облизываясь. Чужая холодная рука опускается на крепкое плечо и от него плавно перетекает к шее, касается двумя пальцами артерии. Пульс стучит, ускоряясь, соблазнительно и громко, отдаётся ритмом в голове, заставляя Тэхёна содрогаться от желания вонзить в шею клыки, сделать несколько глотков горячей, невероятной крови и, пока яд окончательно не отравил тело Чонгука в считанные минуты, откусить кусочек плоти с этого пока ещё живого юноши, трепещущего, как бабочка в паутине. — Раз-с-сденься, — не открывая глаз, прошипел на ухо Чону змей. Пусть и не желая этого — о желаниях Чонгука вообще никто не спрашивает, — человек в пару движений сбросил на пол дорогую ткань, оставшись совершенно обнажённым. — М-м-м, твои бёдра, — сладостно прошептал Тэхён, оглаживая, массируя и сжимая в своих руках бёдра и ягодицы юноши. Чонгук сдавленно выдохнул. Он далеко не впервые получает комплименты в сторону своей фигуры, но впервые они звучат в таких обстоятельствах и таком ключе. — Их я попробую в первую очередь, — облизнулся Ким. Чон оказался прижатым к стене не только физически, но и морально. Тот взгляд, которым змей обгладывал его, полубезумный, голодный, неотрывный, не позволял юноше сделать хоть одно движение самостоятельно. Его руки держат над головой, вдыхают насыщенный аромат с шеи, вылизывают кожу под подбородком длинным, не более человеческим, чем сам Тэхён, языком. При всём желании, если бы Чонгук попытался сбежать, Ким сумел бы оставить его, схватив за горло в попытке задушить этим самым языком. Рука хищника опускается ниже, к сухой ложбинке между ягодиц, одновременно с этим играя с чужими сосками. Змей покусывает один, задевает клыками, всасывает бусинки и ласкает языком, сминая в пальцах второй. Это определённо наиболее чувствительное место Чонгука, потому что юноша рвано дышит, скребёт ногтями по обнаженному плечу Тэхёна, задевая редкие участки кожи с чешуйками, а возбуждённый орган давно требует внимания, но Чон понимает, что скорее удовлетворять придётся ему, чем его, и потому сдержанно терпит, поддаваясь ласкам тела. — Ты с-с-совсем с-с-сухой. Почему не подготовилс-с-ся? — с досадой спрашивает змей, не решаясь просунуть пальцы в девственное, совсем узкое анальное отверстие. Чонгука вопрос даже заставляет улыбнуться, хотя при всех сложившихся обстоятельствах ему было бы ближе лить слёзы. — Я, знаешь ли, думал, что меня есть собираются, а не склонять к любовным утехам. А ещё я, может быть, девушек люблю, — капризно произнёс Чон, немного стесняясь впервые чувствовать чью-то руку у себя между ног. — Мне, в целом, не принципиально кого ес-с-сть и кого к с-с-сексу с-с-склонять. Вы для меня — вс-с-сего лиш-ш-шь еда и игруш-ш-шки для с-с-самоудовлетворения, — усмехнулся Ким, убрав руку и отстранившись от чужой груди. Чонгука его слова не смутили — к змею в его деревне относились чуть ли не как к божеству, которое нужно задабривать жертвами, поэтому он имел право так считать. — Вс-с-стань на четвереньки и повернис-с-сь, — скомандовал Ким, и Чонгук моментально выполняет его команду, вставая лицом к стене на руки и ноги, не понимая значения данного приказа. Змей пристраивается позади и на пробу проводит языком по коже одной из ягодиц — там сразу же немного холодеет и кожа покрывается мурашками. Перепад пульса у человека Тэхён замечает мгновенно, и находит это ещё более привлекательным в плане еды — чем горячее, тем лучше. — З-зачем это? — с заиканием спросил юноша, когда чужой язык прошёлся по мошонке и сжимающемся колечку мышц. — Ес-с-сли буду трахать на с-с-сухую, ты будеш-ш-шь кричать, а у меня с-с-слух чувс-с-ствительный. Мне удобней и тебе приятней умирать. «Воодущевляюще» — хотел прокомментировать Чон, но язык, внезапно проникший внутрь него сзади, зажал слова в горле, и Чонгук сумел издать только невнятный полустон. Крайне необычные ощущения. Парень опускается на локти и стоит так, привыкая к новым, неожиданно приятным ощущениям. Тэхён давит на его поясницу, вынуждая совсем откровенно прогнуться, одновременно с этим заставляя шире раздвинуть чужие ноги, вновь задержав взгляд на невероятно соблазнительных напряжённых бёдрах. Змею не составляет труда поглаживать и царапать их короткими ногтями обеих рук и притом продолжать вылизывать Чона изнутри — длина языка позволяет, — растягивая и делая дырочку более влажной. Между тем Чонгук окончательно к чертям рушит все рамки, млея от удовольствия, и откровенно, по-девичьи стонет. Чужой язык оглаживает мягкие стенки, вылизывает простату, добраться до которой тоже не составляет проблем, заставляя всё тело дрожать, биться в сладостной агонии не в силах выплеснуть все разом накатившие чувства куда-либо. Дрожащие ноги разъезжаются в стороны, неспособные удерживать вес обладателя, и даже боль в связках Чонгук наглейшим образом игнорирует, выгибаясь на кошачий манер ближе к ласкающему его существу, подвиливает тазом, желая получить ещё больше, хоть и постоянное ощущение теплоты и заполненности никуда не исчезает. Юноша мало контролирует себя, ведомый доставляемым ему наслаждением, и вскоре вовсе перестаёт предпринимать какие-либо действия, лежа на животе с раздвинутыми ногами и ягодицами, с совершенно похабно высунутым языком и аритмичным дыханием. Член ощущается до краёв заполненным водой воздушным шариком, который вот-вот лопнет, но Чонгук и не пытается довести себя до пика — он чувствует, что уже на грани, да и сил нет абсолютно никаких. Парень просто хочет лежать так до истечения времён, обессиленный и безостановочно ласкаемый... смешно подумать, змеем, в планах у которого изначально кроме сытного ужина ничего не планировалось. Наконец, Чонгук получает долгожданный, самый сногсшибательный оргазм в своей жизни, и выстанывает так громко, что стены пещеры подражают ему долгим, высоким и сладострастным эхо. Парень падает животом на холодный камень и лужу собственной спермы, что, впрочем, сейчас не заботит его никоим образом. Тэхён освобождает язык из сжавшегося колечка мышц, отмечая, что тот успел знатно подсохнуть на воздухе за несколько минут, что ощущается не сильно приятно, но аппетит мгновенно освежает вид доступного, вымотанного юноши, пахнущего и выглядящего ещё более сочно и вкусно, чем до оргазма. Змей облизывает губы с новой волной желания, переворачивает безвольного Чона и усаживает спиной вплотную к стене, словно игрушку. Чонгук и не желает противиться. — Теперь моя очередь получать удовольс-с-ствие, с-с-сладкий мой. Ким берёт чужую ногу под коленом и осторожно проводит кончиками пальцев по коже бедра. Он оставляет несколько лёгких поцелуев на внутренней его стороне, проводит языком от колена до поникшего члена, наслаждаясь нежностью и теплотой плоти. Внезапно юношу пронзает укол боли с очагом в полюбившемся хищнику бедре, и Чонгук вскрикивает, устремляя взгляд к низу. Впившийся клыками в его тело змей скалится и отстраняется, с наслаждением слизывая с острых зубов кровь жертвы. Только через пару десятков секунд, когда Чон перестаёт чувствовать укушенную ногу, до него доходит вся страшная суть. Он с ужасом глядит на смотрящего в ответ с улыбкой и очарованностью змея, чьи губы по-прежнему испачканы в подсохшей крови. — С-с-сладких с-с-снов, Чонгуки.