the labyrinth of memories.

А когда-то все началось с пшеничного цвета поля. На заднем дворе дома в Кранбери, которое по привычке называли лугом, росла длинная колючая трава, доходившая хозяйке дома до подбородка, а дочь которой целиком утопала в золотом море сушенных цветов. Не сказать точно, за что Люси полюбила этот небольшой домик на отшибе города. За тишину? За тихое шуршание стеблей и веток, которые убаюкивали ее, разморенную на солнышке? За то, что этот дом и луг стали единственным убежищем молодой семьи, после всего того, что им пришлось пережить в Нокффеле? Люси не смогла дать ответ на этот вопрос даже тогда, когда воспоминание о пшеничном лугу стало последним, о чем она успела подумать прежде, чем чернеющая пустота накрыла ее глаза. Шел дождь, скатывающийся по чистейшим окнам дома каплями, которые собирались в небольшие лужицы на наружном подоконнике, после чего маленькой струйкой стекая вниз. За окном стояла тишина и лишь небольшая струя воздуха, просачивающаяся сквозь приоткрытое сверху окно, покачивало белоснежные шторы в комнате. Было тихо, как это обычно бывало по утрам, когда обитатели поместья либо спали, либо не спеша, почти бесшумно, собирались по своим делам. Важным было то, что тихо лишь было. За окном раздается грохот, напугавший мирно отдыхающих на небольшой березке птиц за окном, которые испуганно влетели с веток, недовольно при этом курлыкав, стихая по мере отдаленности. Неожиданный крик, который разбудил внешних обитателей, принадлежал находившемуся человеку в комнате, а характерный топот, равномерно опускающийся на первый этаж, повествовал о том, что виновник крика был очень доволен необычным пробуждением старшего брата и быстро ретировался с места преступления. — Эстер! Да чтобы все твои кисточки превратились в амебные куски шерсти! Девушка со смехом быстро перебирала ногами, спускаясь с лестницы и поглядывая назад, на комнату брата, ожидая, когда дверь из темного дерева отворится, чтобы первой увидеть недовольное лицо сожителя. Дверь, скрывающая за собой полыхающего парня, с размаху открывается и оттуда выглядывает растрепанная голова с темными волосами, закрывающими щеки, с которых градом капает холодная вода. Он недовольно провожает взглядом убегающую девушку и с характерным хлопком закрывает за собой дверь, направляясь дальше по коридору, в конец, в ванную, при этом грозно топая ногами. — Снова травишь жизнь брату? — отец стоял в коридоре опершись плечом о косяк гостиной и с улыбкой смотрел на пробегающую мимо дочь, — я же попросил просто разбудить Луиса, а не устраивать ему принудительный сеанс закаливания. — Он не поверил мне, когда я пригрозила вылить на него таз ледяной воды, если он не встанет с кровати, вот я и решила сделать его пробуждение более экстремально интересным, — шатенка разлилась в широкой улыбке, спиной передвигаясь по гостиной, смотря на отца блестящими карими глазами, — если бы он проспал, то пошел бы в школу один, а слушать недовольства относительно того, что я не дождалась его — желания не имею. — она собрала пальцы в замок за спиной, наклонившись в бок, озорно поглядывая на лестницу как натурально нашкодивший ребенок. — Теперь будешь слушать нравоучения о вреде холодной воды для организма, — последние слова мужчины утонули в шуме фена, которым Луис решил уложить волосы, понимая, что они точно опоздают, дожидаясь их естественного высыхания, — ты не меняешься, Эстер, сколько бы лет не прошло. На всю жизнь останешься ребенком с шилом в заднем проходе? Пора взрослеть. Невысокого роста шатенка с карими, как у отца глазами, показала ему язык, замечая, что электроприбор выключился и поспешила скрыться за второй дверью гостиной, зацепив рукавом кофты небольшой натюрморт на стене. Висящие картины по всей территории поместья указывали на то, что в доме живет как минимум один художник. Девушка, прячущаяся за стеклянной дверью, была измазана в желтой краске: на длинных пальцах рук были видны следы от замытых разводов, а рукав, наспех застиранный, все равно выдавал легкий желтый оттенок на самом кончике. Эстер удалось встать пораньше и добавить яркую краску в картину, которую пишет вот уже как неделю. Ее отец удивлялся, вешая законченные картины на видное место — если оно еще оставалось — от кого же ей передалась способность к рисованию. Шатен полностью обеспечивал ее художественными принадлежностями и, на удивление дочери, отлично ориентировался в художественных магазинах, зная угадывая, что именно ей требуется для определённого типа работы. Желание Эстер писать картины появилось еще в детстве, когда она с родителями жила в другом городе, более светлом и живописном. Она сменила пару художественных школ во время переезда, со скандалом вылетев из последней, которая находилась в Нокффеле. После того, как ее желания постарались подмять под школьную программу, заставляя рисовать лишь то, что могло пригодится для ежегодного конкурса или глупой выставки где-нибудь на окраине города, недолго думая, она бросила это заведение, в последний день высказав учителям все, что думала о них все эти месяцы, а позже с довольной улыбкой поскакала домой, сообщать новость отцу. Тот был не против, если Эстер займется самообучением, поддерживая ее слова о том, что спец школы полный отстой и она увеличит способности намного лучше, если будет работать на себя. За эту поддержку его стоило любить. Старая отцовская толстовка приятно грела вечно мерзнущую девушку, пока она находилась дома. Вместо верхней одежды Эстер предпочитала носить более утепленные вещи, никак не куртки, лишь в зимние холода вынимая из глубокого шкафа пальто с пушистым воротником. Толстовки, хоть и не всегда спасали девушку от знойного ветра, были ей симпатичней. Она оглядывает свои рванные в коленях джинсы черного цвета, такого же оттенка ботинки на высокой платформе, отдалено напоминающие, как любили причитать учителя, военные берцы, и довольно хмыкает. По уставам школы не разрешалось носить такие вещи, но эту девушку мало волновали установленные правила. Когда-то давно, когда ее впервые вызвали на ковер вместе с отцом, ругая за внешний вид, шатен заговорчески шепнул ей, что правила на то и созданы, чтобы их нарушать, иначе какой в них смысл. Эстер надолго запомнила эту фразу, поэтому продолжила делать так, как хочется ей. Возможно, это характеризовало мужчину не как совсем ответственного родителя, но каким же крутым он казался в глазах своих детей, когда с уверенностью и задором в глазах доказывал учителям, что в сравнении с ним в юношеские годы, которого отлично помнили старые учителя, одежда Эстер — школьная форма. Послышались шаги на лестнице и, рукой проводя по слегка влажным волосам, с нее спустился вышеупомянутый Луис. На нем была синяя джинсовая куртка поверх черной однотонной футболки, которую шатенка находила невероятно скучной. Луис был абсолютной копией Эстер, разве что более уравновешенной и приличной версией своей сестры. Двойняшки на то и двойняшки, чтобы внешне быть похожими друг на друга, как отражения в зеркале, и разве что глаза Луиса меняли цвет в зависимости от настроения, в то время как у девушки был устойчивый каре-золотистый оттенок радужки. На портретах Эстер у парня всегда был разный цвет глаз, и гости их отца задавали вопросы, получая загадочный ответ хозяина небольшого поместья, что это своего рода ребус. Чаще всего Луис смотрел на мир голубыми глазами. Луис так же проходит мимо отца, чуть пригнувшись, чтобы не вписаться головой в невысокий дверной проход. Значительная разница в росте двойняшек забавляла мужчину: его гены смешались с генами их матери, Люси, поэтому Луис, унаследовавший от отца высокий рост, был на целую голову выше Эстер, что вышла ростом не выше среднего. Парень увлекался легальными уличными гонками, на которые часто таскал свою шебутную сестру, дабы та среди адреналина и ветра разряжала энергетическую батарейку в голове. Около дома стоял гараж, в котором находился байк Луиса и где тот проводил большую часть свободного от учебы времени, что-то постоянно подкручивая и смазывая. Гонки в основном проходили раз в месяц, не чаще, на которые Эстер обязательно вторым хвостом — ведь первый у брата на голове, чтобы короткие, но падающие на глаза волосы не мешали гнать навстречу ветру со скоростью стопятьсот метров в секунду — за ним, даже если будет прохладная для девушки погода — ради брата ей не жалко постоять пару десятков минут в окружении ее сверстников, половина из которых находилась в пьяном состоянии и делала ставки на любимых гонщиков. В свою очередь Луис очень поддерживает Эстер в ее жизни творчеством и иногда подавал идеи для картин, которые девушке когда-то принудительно нужно было сдать в художественную школу. Шатен не давал ей пасть духом во время творческих кризисов, стараясь порадовать сестру любыми мелочами, изображая клоуна, лишь бы ей полегчало, и грустная мина лица превратилась вновь в сияющую улыбку, а глаза загорелись творческим огоньком. Они были как попугаи-неразлучники: в кружок бисероплетения — вместе, на танцы — аналогично, в музыкальную школу — за руку, пожалуйста, только не обращайте внимание на визгливый детский голос Эстер. Обойдя отца, улыбнувшись ему уголками губ, парень глазами ищет девушку, варварским способом выманившую его из мягкого одеяла, в котором он от нее же спрятался. Не требуется и минуты, чтобы Луис заметил темный силуэт за прозрачно-мутной дверью, и открыв ее, придерживая рукой, видит елейную и озорную улыбку сестры, которая тут же, при нахождении, протянула руки в примирительном жесте. Она подумала, что не хочет видеть угрюмого Луиса, ведь им, к сожалению, по пути возвращаться домой. Шатен лишь вздохнул: милая картина малышки Эстер с вытянутыми руками умерила его пыл, а улыбка скользнула по лицу. Подойдя к ней, он позволил обнять себя, чувствуя, как тонкие сестринские руки обвивают шею, как лианы деревья. Он чувствует по покачнувшейся Эстер, как она привстала на носочки, чтобы дотянуться до его ши. Все же он признал, что Луис до сих пор валялся в кровати, если бы не водные процедуры Эстер, поэтому он снова вздыхает, слегка обречено, ведь ему досталась именно такая сестра. Закинув сумки на плечи, они в одну ногу направились к двери, поглядывая в окно и оценивая состояние погоды. Весна прогнала холодную зиму, оставившую после себя малые сугробы, которые в кратчайшие сроки должны были растаять, превратив дороги в жидкое месиво. Эстер скривила лицо, предвкушая грязную обувь и жидкий снег на дорогах, которым ее, сто процентов, обольют проезжающие машины, пока она будет идти по тротуару. Она так же представила одну блондинку в белом, которая взвоет в первый же день потепления. — Пока, Ларри, — одновременно крикнули близнецы, захлопывая за собой дверь, предварительно помахав отцу на прощание. Поле ухода шумной парочки на дом снова опустилась глухая тишина, более подходящая под мрачную атмосферу поместья. Яркими красками в этом холодном и мрачном здании были только младшие Джонсоны, с каждым днем становившиеся взрослее и энергичней. Их отец, оторвавшись от стенки, на которую опирался спиной, прислушался к тихо воющему ветру за окном, припоминая из молодости дни, когда, не обращая внимания на холод и слякоть, он так же беззаботно шагал на встречу новому дню. В этой же красной толстовке, что и его дочь.