Я хочу быть с тобой...

Я пытался уйти от любви… Я ждал, когда меня отпустит. Не зря говорят ведь «время лечит», верно? Я, в конце концов, не сопляк какой-нибудь, я прошёл финскую войну, я осваивал Крайний север, укрощал стихию и больше сорока лет успешно выживал в мире бюрократических акул. Поэтому и сейчас я гордо носил маску «всё в порядке», я убегал от самого себя и от призрака, преследующего меня по пятам уже второй год… я всё ждал, что это чёртово время меня вылечит, но в этот раз я ошибся. Было больно осознать собственное бессилие там, в Чернобыле, но я не думал об этом до последнего, потому что рядом оказался ты – такой смелый, такой обаятельный и умный, что рядом с тобой легко было забыть все эти проблемы. Забыть… забыться. До сих пор я не понимал, что же это было между нами – страсть ли, дружба с «привилегиями», лёгкое помешательство или какая-то странная игра. Я был уверен, что это несерьёзное чувство меня покинет, когда Чернобыль закончится. А вместо этого ещё сильнее захотелось твоих объятий и поцелуев, боже, какой непроходимый дурак я был! Я люблю тебя. И я пытался сбежать от этой любви, но она в твоём облике преследовала меня по пятам, напоминая об ужасных ошибках, которые я совершил. А потом ты умер. Я брал острую бритву и правил себя, Я укрылся в подвале, я резал Кожаные ремни, Стянувшие слабую грудь… Я и тогда ждал, что это меня отпустит. Боль затопила меня, боль настолько сильная, какой я никогда за семьдесят лет жизни не испытывал. Значит ли это, что я впервые люблю? Что я впервые люблю так сильно?.. Теперь это неважно, это всего лишь бесполезная демагогия. Я знаю только одно – что мне больно, а я хожу и делаю вид, что всё в порядке и уповаю на неизбежную терапию временем. В этот раз терапия даёт обратный эффект. Я держусь несколько месяцев, но боль от любви к тебе и от твоей смерти настолько страшная, настолько мучительная, что она хуже кровавого кашля. И однажды я не выдерживаю её натиска. Я не знал, что физическая боль может приносить облегчение. Даже свободу. Впервые я открыл для себя, что движение лезвия по коже может быть таким сладким. Я оставляю глубокие полосы на груди, которая всегда прячется под рубашкой – больше нет людей на свете, которые бы видели меня без одежды, поэтому это моя тайна, никто никогда об этом не узнает. Я не знаю, как и что во мне сломалось, и когда сломалось, что мне, женатому и партийному, всегда нравились мужчины. Так что сейчас особенно приятно наносить себе порезы с мыслью, что я, может быть, заслужил это, как замену каторжным исправительным работам. А ещё я не могу быть таким слишком живым, когда ты мёртв. Это попросту нечестно. Я хочу быть с тобой… Моё место на кладбище уже зарезервировано, недалеко от тебя. Наши семьи никогда не узнают нашей общей тайны. Я затёр на одной из твоих предсмертных кассет место, где ты говоришь, что любишь меня. Я не успел сказать тебе этого, но моя любовь в каждой капле крови, что сочится из моих порезов. Твоё имя давно стало другим, Глаза навсегда потеряли свой цвет… Я теперь не смогу больше спокойно слышать тот набор звуков, который составляет моё самое любимое имя на планете. Я хотел бы помнить тебя смеющимся, курящим сигарету, гладящим пса и целующим меня, но вместо этого вспоминаю такого, которого я видел в больнице – с немеющими конечностями, облезлой кожей, поредевшими волосами… а потом в той же больнице – этажами ниже, с остекленевшим взглядом и синими губами. Эти образы постепенно словно выцветают в моей голове, становясь чёрно-белыми, но от этого не менее чёткими и ранящими. Я потерял тебя, и я виноват в этом. Теперь цвет есть только у крови, которая приносит недолгое облегчение напополам с физической болью. Я так хочу быть с тобой… Меня разрывает, меня скручивает, меня складывает пополам от всего, что я чувствую. Гремучая смесь любви, нежности и оптимизма, которую ты дарил мне в мёртвом городе, только подкармливают химеру отчаяния и безумия, поселившуюся в моей душе сейчас. Я хочу снова оказаться там, в твоих надёжных объятиях, чувствовать тепло и запах твоей кожи и целовать твои мягкие губы – и от этих воспоминаний меня опять ломает так, что я не в силах владеть собой. Только доза новых ран поможет снять ненадолго эту боль, подавить этот приступ. У меня словно ломка, а ты – наркотик, который больше нигде не продают, и зависимость от которого ничем не лечится. Я ломал стекло, как шоколад в руке, Я резал эти пальцы, за то, что они Не могут прикоснуться к тебе… Постепенно ран на груди становится мало. Они переходят на шею, и даже иногда выглядывают из-под воротника рубашки – я вру коллегам, что от лучевой болезни у меня трясутся руки, и я царапаюсь при бритье. Иногда я режу ладони, и тогда, прикрываюсь тем, что готовил себе бутерброды или делил на части яблоко. Хорошо, что можно прикрыться последствиями Чернобыля, хотя моя настоящая болезнь – это любовь к мёртвому тебе. Пуская кровь, я рыдаю и зову тебя, словно мои раны могут вернуть тебя из чёрной бездны. Только в эти моменты, наедине с собственным сумасшествием, я могу вновь произносить все те ласковые слова, которыми я звал тебя в Чернобыле, когда мы делили постель на двоих. Мне это нужно, только это помогает мне жить дальше. Я смотрел в эти лица и не мог им простить, Того, что у них нет тебя – и они могут жить… Жить дальше и делать вид, что я всё тот же партийный карьерист, гордый, неприступный и всесильный. Только эти ночи, полные боли и разговоров с пустотой, на месте которой должен быть ты, заставляют меня утром выйти из дома и существовать среди этих пустых и безликих людей. Я ненавижу их всех. Как можно продолжать жить и улыбаться, когда на свете не стало тебя? Неужели кто-то живёт, не чувствуя этой боли? Как раньше я жил? Я так хочу быть с тобой – И я буду с тобой! Я знаю, что я и так умираю. Я не боюсь этого, я готов умереть как можно скорее, и я сам, своими руками приближаю свой конец, но если там есть хотя бы надежда на освобождение от этой боли, я буду стремиться туда. Никто не подозревает, что у политика со стальным фасадом в душе, и что скрывается под белоснежной, идеально выглаженной рубашкой. В комнате с белым потолком, С правом на надежду. Врач в больнице поджимает губы, когда видит мои раны, но ничего не говорит, боясь моего положения. Для них для всех – я всё ещё влиятельный, очень важный человек. Ты тоже говорил, что я был важнее всех, но на самом деле я незначителен. Смотри, как я сломался без тебя. Только призрачная надежда на встречу с тобой ещё удерживает меня, хотя я знаю, что из этой больницы я теперь выберусь только вперёд ногами. В комнате с видом на огни… Я уже слишком слаб, чтобы держать лезвие в руках, чтобы вспороть себе кожу. Опухоли очень разрослись, так что в последнее время они успешно заменяют мне нож. А я всё смотрю из окна больницы на Крылатское, прячущееся в сумраке ночи, и вспоминаю тебя. Дрожащими губами ловлю свои солёные слёзы, произнося твоё имя, как мантру. С верою в любовь. Валера.