Поезда, художники и вдохновение

Мне предстояло провести сутки в тесном и душном купе с тремя неизвестными мне личностями. Единственное, на что мне можно было надеяться, так это на их адекватность. В прошлый раз мне не повезло, и мне очень не хотелось повторять тот неприятный опыт. Когда я вошёл в купе, там было пусто, как на улице утром первого января. Я без какой-либо спешки разложил свои вещи: задвинул чемодан под койку, поставил ноутбук на небольшой столик и приготовился провести как минимум следующие несколько часов в поисках вдохновения, которое последние несколько дней очень тщательно меня избегало. Вообще я никогда не думал, что моё небольшое хобби превратится в серьезное увлечение. Писательство было способом сбежать из клетки под названием «суровая реальность» в придуманный мною мир, где все было если не хорошо, то определенно лучше, ярче и интересней. Переносить этот полёт красок из мыслей на бумагу всегда доставляло мне неизмеримое удовольствие, но сказал бы мне кто, чем это всё закончится, я бы повертел пальцем у виска и отправил данного недотёпу лечится. Но вот я тут, в небольшом вагоне, сижу над своим же чемоданом и пялюсь на черновой вариант моей работы, будто вижу её не в тысячный, а миллионный раз. Вскоре в купе зашли двое моих попутчиков, и оба с провожающими. В самих попутчиках и их провожающих, крепко обнимавшихся на прощание, не было ничего особенного: обычные черты лица и обычные манеры, которые я точно где-то уже видел. В общем, ничего, что могло представить для меня интерес. Но смотря на них, я ощутил, как сердце что-то кольнуло, вероятно, осознание моей одинокости. Я потряс головой и прогнал мрачные мысли. Сейчас они были ни к чему. Случайно мой взгляд упал на верхнюю койку напротив той, которую ночью займу я. Невольно я подумал о том, где сейчас ещё один мой товарищ по несчастью. Наверное, скоро прибудет. До отбытия поезда ещё достаточно времени. Но вот провожающим было сказано покинуть вагон, а наш загадочный попутчик так и не смел явится. Клянусь, двое моих спутников успели поспорить, появится он или нет. Я раздраженно вернулся к ноутбуку — мне дела не было до судьбы этого несчастного. Перед глазами теперь снова был сырой набросок сюжета моей книги, которая, я надеюсь, через пару лет будет опубликована. Я перечитал его ещё раз, и снова появилось ощущение, что что-то было не так, что-то было не на месте или чего-то не хватало. До отбытия оставались считанные минуты. Идей не было. Четвёртое место пустовало. Дверь купе со звуком дёрнулась в сторону. Внутрь буквально влетел запыхавшийся молодой человек, — совсем мальчишка — чуть не врезавшись во стол. Поезд тронулся. Мы оторвались от своих дел и все посмотрели на новоприбывшего. Тот виновато взглянул на нас в ответ и нервно улыбнулся, снимая с плеча небольшую сумку. Он положил её на пол рядом с койкой. Я заметил, как резко она контрастировала с огромными чемоданами, уже лежавшими там. Любитель путешествовать налегке? Юноша буквально упал на койку рядом со мной, так что я не мог не обратить на него внимания. Лохматые русые волосы, растрепавшиеся, видимо, от бега, капельки пота на лбу и красное лицо. Любишь опаздывать, люби и с сумками бегать. У него были довольно мягкие черты лица: большие глаза и слегка вздёрнутый нос, из-за которых он казался ещё юнее. Сами глаза были голубыми, с какой-то совершенно детской мечтательностью во взгляде. Я фыркнул. Парень выглядел, будто сошёл со страниц романа. Более-менее отдышавшись, он достал наушники и вставил их в уши. Отлично, хоть разговор поддерживать не придётся. Не прошло и пяти минут, и его лицо приобрело нормальный цвет, а дыхание выровнялось и стало размеренным. Я с завистью смотрел, как он бодро, будто и не задыхался минуту назад, вскочил на ноги со всей прытью молодого организма, потянулся за сумкой и вынул оттуда странно заточенный, будто ножом, карандаш и что-то вроде блокнота. Далее мальчишка без каких-либо задних мыслей разулся и с ногами залез на койку. Он устроился поудобнее, не удостоив взглядом ни одного из других пассажиров, включая меня, и принялся что-то чиркать в своём блокноте. Должен признаться, меня заинтересовала и чем-то развеселила его юношеская невозмутимость. Я отвёл от него взгляд, решив, что так долго пялиться некрасиво, и посмотрел на исписанный хаотичными мыслями документ в Ворде. Я вздохнул и начал работать. Несколько раз пытался переделать набросок, но так и не смог понять, что тут не так, кроме того, что слова выглядели выдавленными и лишенными души. Но странное ощущение того, что чего-то тут не хватало, меня не покидало. Между строк будто зияла огромная, наполненная чувствами расщелина, а слова были обрывом, с которого мне хотелось туда прыгнуть. Художнику, как я стал его про себя называть, по всей видимости, с вдохновением везло не больше, чем мне. Каждые пару минут я слышал, как он так яростно стирает что-то ластиком, что мне оставалось лишь удивляться, как от такого напора не порвалась бумага, и затем тихо бормочет под нос ругательства. Так мы просидели до обеда, потеряв всю надежду на то, что нас посетит муза. По крайней мере, я потерял. Художник с упертостью быка продолжал чиркать и стирать. Его решимость заставляла восхищаться, хочешь ты этого или нет. Но ещё больше восхищало то, как горели его глаза, они светились энтузиазмом в этой темноте уныния ярче, чем передние фары автомобиля, под сонную тишину ночи направлявшегося в никуда. И это было прекрасно. После обеда мы оба решили передохнуть, — что там говорят про гениев? — но я с таким же любопытством продолжил наблюдать за молодым человеком, как ребёнок в зоопарке — за диковинным животным. Он пару часов читал какую-то книгу, я ухитрился и все же смог разглядеть на обложке название: «Три товарища». Хороший выбор. Все это время он выглядел невероятно сконцентрированным и поглощённым в сюжет. Я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы мои читатели были настолько заинтересованы моей прозой, как художник — творчеством Ремарка. Плавными шагами подкралась ночь, которая, вероятно, для меня будет бессонной, потому что каким бы романтичным не был стук колёс, когда ты не спал почти сутки тебя волнует лишь одно — сон. И назойливый стук, будто отдающийся злобным смехом в самых темных уголках души, увы, никак этому не способствовал. Спал я неглубоко, изредка просыпаясь и изредка проваливаясь обратно в дрёму, пока часа в четыре утра мне это не надоело. В полумертвом состоянии я, согнувшись, сидел на трясущейся койке, и тёр виски. Мой сонный взгляд зацепился за художника, развалившегося напротив. Он решил не терзать себя попытками поспать и вовсе не ложился. Глупое это решение или умное, я не знаю. Парень даже не переодевался, все также в разных носках смотрел что-то в телефоне. Я заметил около него банку энергетика, и всё встало на свои места. Давно мне не встречался настолько интересный индивид, хотя что в нем, в принципе, интересного? Обычный рассеянный мальчишка. Но он был… Другим. Не таким, как окружавшие меня серые взрослые люди, которые могли обсуждать только налоги и политику. В какой-то момент он с восторженным выражением лица отложил телефон, полез в сумку и снова достал уже знакомые мне блокнот и карандаш. Снова он начал что-то агрессивно чиркать, на этот раз с расплывающейся по лицу ухмылкой вместо гримасы раздражения. Чиркал, чиркал и чиркал… Вытянул перед собой руки с блокнотом и пялился на него, будто не веря своим глазам, и с самой лучезарной улыбкой триумфа, которую я когда-либо видел на лице человека. Я отвернулся, оставив художника наедине со своим счастьем. Казалось бы, что-то настолько незначительное, но при этом оно заставило мальчишку буквально светиться изнутри, словно уличный фонарь, резко зажегшийся с приходом кромешной темноты ночи. Но самым удивительным было то, что в мою сонную голову теперь одна за другой приходили идеи, яростно пытаясь выдернуть меня из вялого состояния. Будто винтик, маленький на фоне огромной машины, но не менее важный, чем остальные её части, наконец-то был закручен. В следующую минуту передо мной уже был открыт ноутбук, который я кое-как поднял наверх. Удивительно, что из-за издаваемых мною в процессе ругательств никто не проснулся. Слова лились сами собой, и на этот раз в них были и душа, и смысл. Поток мыслей не выглядел, как плод воображения ребёнка, он был скорее похож на сладкую клубнику, переливающуюся на языке привкусом невинного, только зародившегося счастья. На этот раз я был тем, кто удивлялся своей же работе. Я не удержался и посмотрел на того, кому обязан своим вдохновением. Парень с тем же расслабленным, но довольным лицом лежал на спине. Я почувствовал, как уголки моих губ дёрнулись вверх в, должно быть, настоящей улыбке. Ровно в пять часов двенадцать минут утра поезд остановился на одной из станций, и самый жизнерадостный юный художник раз и навсегда покинул моё общество, с той же закинутой на плечо желтой, как подсолнух, сумкой. Я ощутил укол разочарования, ведь я больше никогда не увижу этого юношу вживую, а только на страницах моей книги. Но даже там он будет блестеть ярким огоньком света.