Для кого поет ветер

Кардинал Сильвестр удовлетворенно улыбнулся. Рокэ Алва обещал избавить Талиг от голода, а взявшись за дело герцог обычно доводил его до конца ‒ к тому же без войны он, кажется, уже успел заскучать, так что фельпская кампания пойдёт на пользу не только государству. Что ж, пусть воюет, пока позволяет положение… ‒ Другого ответа я и не ожидал. Кстати, Рокэ, я полагаю, вам нужно знать, чем ваш оруженосец был занят последние несколько дней... Алва скептически хмыкнул ‒ если ему и было любопытно, что ему собирался сообщить кардинал, проявлять заинтересованность он не спешил. ‒ Ваше Высокопреосвященство, я уже почти смирился, что и прознатчики, и наёмные убийцы интересуются моим оруженосцем больше, чем мной. Но приписывать мне самому нездоровый интерес к его особе ‒ это слишком, согласитесь. Кардинал Сильвестр посчитал, что реплику стоит оставить без внимания, и продолжил: ‒ Мои прознатчики доложили, что четвёртого дня утром герцог Окделл проследовал в некую таверну на берегу Данара, где имел разговор с Валентином Приддом. Затем юноша, оставив лошадь, пошёл в аббатство Святой Октавии, причём впустили его через боковой вход. В аббатстве Ричард Окделл пробыл около часа и еще три часа провел на берегу Данара. Прознатчик утверждает, что молодой человек производил впечатление только что свалившегося с луны. Спустя два дня Ричард посетил особняк Августа Штанцлера, где оставался три с половиной часа. Возвращаясь через Золотую улицу, молодой человек задержался на площади Святого Хьюберта, где просидел на кромке фонтана ещё два часа. Прежде чем в половине девятого вернуться в ваш особняк он вновь отправился к берегу Данара и бросил в воду одну любопытную вещицу. Выловить её было непросто, но к утру мои люди справились. Сильвестр достал из ящика стола резную шкатулку тонкой работы и аккуратно провёл пальцем по изгибам украшавшей её виноградной лозы. Щелкнул защитный механизм, и кардинал выложил на стол золотой перстень с алыми шерлами. Алва бросил скучающий взгляд на находку и, заметив выгравированную молнию, едва заметно поджал губы. Смотрите-ка, проняло. ‒ Не далее как вчера граф Штанцлер и Катарина Ариго безуспешно подбивали Ричарда Окделла подсыпать вам отраву, которая была в этом самом перстне. Едва ли я ошибусь, предположив, что они были весьма, весьма убедительны. Посему осмелюсь спросить ‒ чем вы опоили несчастного юношу, чтобы он отказался убить главного врага всех Людей Чести? Мне определённо необходим рецепт. Глаза герцога странно блеснули. ‒ Хорошим вином, войной… Собственно, чем богат, ‒ словно извиняясь, развёл руками Алва. ‒ Ваше Высокопреосвященство, вы позволите мне позаимствовать сие украшение? Мне кажется, кансилльер тяжело переживает утрату. Во мне, представьте, проснулась необъяснимая тяга к добрым делам, я мечтаю избавить его от страданий. Неудивительно, если он «по доброте душевной» избавит Штанцлера от всех грядущих страданий разом. Рано, слишком рано, лучше подождать до осени, но слишком уж нехорошо Рокэ смотрит ‒ с него станется так или иначе сорвать злость и без одобрения… духовного лица. К тому же Люди Чести сами перешли к военным действиям, так почему бы не поручить Первому Маршалу Талига провести ответный манёвр ‒ кто знает, кого и с каким успехом они попытаются отравить в следующий раз. ‒ Берите, Рокэ. ‒ Благодарю вас. ____ Лучше бы Окделл набрался-таки решимости и высыпал яд в кувшин. Окделлы не отравители, этого не отнять. Но на мальчишку теперь смотреть жалко, того и гляди вытащит Эсператию и зашепчет покаянные молитвы. При другом исходе, впрочем, он выглядел бы не лучше, но тогда не пришлось бы смотреть… Может, вообще ничего делать не пришлось бы. Отец, конечно, позаботился, чтобы яды не действовали на сыновей (не слишком уверенные в собственных силах люди зачастую поддаются соблазну отравить вражеского военноначальника), но проверять на прочность выработанный в далёкой юности иммунитет почему-то не хотелось. Рокэ долил себе сорокалетней «Чёрной крови» и кощунственно, залпом опрокинул бокал. Гитара осталась в малой гостиной, а пальцы сводило от желания пробежаться по струнам, до боли в загрубевших подушечках зажать аккорд, смести тишину отчаянным расгеадо… Кажется, талигойские мэтры называют это «замещением». Гитара всегда спасала, когда хотелось кого-нибудь придушить. Или обнять. Тогда он тоже играл. И пел, хотя тянуло сорваться на вой каждый раз, когда рука перемещалась по грифу и потревоженные раны на спине отзывались болью. Как только лихорадка окончательно его отпустила и он смог садиться, не натыкаясь на пляшущие в глазах черные пятна, гитара легла на бедро – привычно, почти нежно, как женщина, как кошка... От выпитой «Крови» вело недостаточно, чтобы забыться или забыть. Рокэ чуть не швырнул вновь опустошенный бокал о стену, но сдержался ‒ Леворукий, не настолько же ему паршиво. За дверью послышались шаги – мужские, но это не Хуан, тот ходит шире и увереннее и уж точно не мнется у порога, не решаясь войти, как бы страшен и ужасен ни был собравшийся всерьез напиться Первый маршал. Рокэ чуть менее твердой походкой чем обычно подошел к двери и распахнул её, чтобы увидеть Повелителя Скал – осунувшегося, с залегшими под глазами тенями. Весь вид незадачливого отравителя излучал душевные терзания. Идиот-идиот-идиот, ну как он додумался бросить в Данар кошкин перстень?! Хотелось схватить вепрёнка за плечи и трясти, пока вся дурь не осядет серой надорской пылью на мягкую шкуру на полу. Вдох-выдох. Приглашающий жест. Голос не подводит ‒ как всегда. ‒ Заходите, юноша, отметим новую войну. Я принесу гитару, а вы налейте себе вина и садитесь. Может он перестать зеленеть, как будто сам выпил бочку штанцлеровой отравы?! _____ Ричард не в первый раз слышал пение Алвы, но что-то неуловимо изменилось. Изящные пальцы всё так же бегло скользили по грифу кэналлийского инструмента, сапфиры отражали огонь свечей, слова незнакомого языка звучали как заклинание. Тихий перебор струн, несколько резких, отчаянных ударов ‒ и снова перебор, ни тоном, ни настроением не походивший на робкое пение лютни, за которую порой садилась в Надоре Айрис. Алва пел, полуприкрыв глаза, и как-то горько улыбался, умолкая на проигрыше, и музыка, творимая его руками, подхватывала последнюю строчку куплета, срывалась, замирала и неслась дальше. Он отбивал ритм самому себе, щелкая ногтем по деке, заглушал ладонью струны и вновь заставлял звучать, не давая послевкусию аккорда раствориться в воздухе. Алва пел, и он был жив ‒ и будет жив завтра, послезавтра и ещё много дней, хотя уже сейчас его должна была настигнуть сулимая эром Августом «лихорадка». Предатель, предатель, предатель ‒ не предал ли он всех Людей Чести разом, отказавшись от другого предательства? Горло забил мерзотный, горький ком, и Ричард поспешно глотнул вина из бокала. В конце, кажется, четвертого куплета гитара сорвалась на крик, если можно говорить так о музыкальных инструментах. Ричард не успевал следить за руками эра ‒ впору было поверить, что и мастерство игры тот выторговал у Леворукого. Теперь герцог пел яростно, под стать аккомпанементу, непонятные Ричарду слова рокотали, гремели, заполняли собой комнату, и Ричарда сметало ими, как горным обвалом, как чудовищным селем там, в Кагете. На какую-то долю секунды кэналлиец встретился бешеным взглядом с оруженосцем, хотя тот и не был до конца уверен, смотрел ли Алва на него, на стену за его спиной или закатные кошки знают куда. Последние аккорды, удар по струнам ‒ всеми пальцами по очереди сверху вниз. Звенящая тишина. ‒ М-монсеньор..? Взгляд синих глаз герцога Алва нехотя сфокусировался на нём. Бровь вопросительно приподнялась. Очарование, охватившее Дикона, пока звучала музыка, разрушилось легко, как карточный домик. Спрашивать расхотелось, но было поздно. Бровь поднялась чуть выше. ‒ О чем вы пели? ‒ О, это очень занятная старая канцона. ‒ Украшенная перстнями рука, ласково погладив изгиб гитары, потянулась за бокалом. ‒ Первые три куплета некий рэй клянется в верности своему соберано. Кровь, жизнь, честь ‒ впрочем, вы знаете… Увы, в четвёртом куплете постоянство его подводит. ‒ Алва привычно бросил взгляд на вино, оценивая цвет, и пригубил бокал. ‒ В итоге соберано получает клинок в спину ‒ в прямом и переносном смысле. Невероятная трагедия, не правда ли? Синие глаза смотрели слишком внимательно. Ричард Окделл рвано кивнул. ‒ Вижу, вы впечатлены. Кстати вас, как Человека Чести, должно порадовать, что предатель получает по заслугам ‒ причём от собственной совести ‒ и в пятом куплете весьма драматично закалывается этим же кинжалом. Ричард, я уже говорил, что иметь совесть довольно обременительно? Дикон пробормотал что-то невнятное, моля Создателя, чтобы эр списал горящие щёки на опьянение. Впрочем, до его щёк герцогу Алва не было никакого дела. Он отставил в сторону бокал, пальцы снова пробежались по струнам и звуки сплелись в другую мелодию, на этот раз более лиричную. Голос смягчился, напряжение спало, гитара пела щелестяще-тихо. Из потока слов на чужом языке Дикон выловил повторяющееся «дора Ана» ‒ зовущее, почти умоляющее. Наверное, серенада. Контраст был слишком ярким. Ричард Окделл дёрнул головой, отмахиваясь от непрошенной мысли, словно от мушки. Действительно, что за глупости, не мог же Первый Маршал Талига, герцог Кэналлоа Рокэ Алва, который никогда не узнает о его давешних прифонтанных метаниях и полной сомнений ночи, петь ту, самую первую, песню ‒ для него..?