Прощание

Сильвари защищали свои земли, как могли. Первые атаки войск Джоко достигли цели и потеснили войска Рощи, но серьезного преимущества так и не получили. Эйнин, как и многие другие, воспринял нового врага даже с энтузиазмом. Перед объединенными силами Пакта пал дракон Зайтан и пал дракон Мордремот. После такого врага сильвари казалось по колено даже море Скорби, и в самом деле, могло ли быть что-то хуже дракона, зову которого почти невозможно сопротивляться? - Да что мы, восставших не видели? – весело говорила ему Кензи, когда они вдвоем стояли в ночном дозоре на вершине холма, высматривая малейший отблеск портала. Эйнин с улыбкой кивал, любуясь легким серебристым свечением в ее темно-зеленой листве. В отличие от него, Кензи в Орре была и вынесла оттуда уверенность в собственной неуязвимости и легкое презрение к нежити. - Ну, все-таки это не совсем восставшие, - мягко возразил он. - Сказал тот, кто и не видел их никогда, - фыркнула в ответ Кензи. Она пробудилась днем, легко примеривалась к любому оружию и по-настоящему любила сражения. Даже джунгли, которые Эйнин до сих пор вспоминал как страшный Сон, не смогли у нее этого отобрать. - Неправда, - возразил он. – Но между силами древнего дракона и лича должна же быть какая-то разница. Кензи задумчиво опустила глаза на свой меч. - Умирают они одинаково. - Кензи, ты не боишься встретить кого-то из… друзей… на той стороне? Сильвари упрямо дернула плечами. - Мои мертвые в Туманах. А что это такое - я не знаю. Эйнин потянулся и поцеловал ее в щеку. Ему ужасно не хватало такой же уверенности. Он слышал, как в Орре войскам приходилось сталкиваться со своими же мертвыми солдатами, и с замиранием сердца каждый раз вглядывался в лица врагов, но пока Сон миловал. Он пробудился позже Кензи, в тот самый год, когда пал Зайтан, и полной ложкой хлебнул военной жизни только в Серебряных Пустошах, а позже и в джунглях. Тогда ему тоже приходилось гадать, не прячется ли под личиной мордрима кто-то из тех, с кем он делил походную жизнь… Он полной грудью вдохнул сладкий ночной воздух. Было тихо, но Каледон не спал – трещали насекомые, кричали птицы, лаяли папортниковые гончие… если бы Пакт не сумел справиться с драконом джунглей, этого всего бы уже не было. Сильвари бы не было. Эйнин подумал, что Кензи права. Хуже уже не будет. Умирают они и в самом деле одинаково. Однако что-то не давало ему покоя. Какая-то неуловимая мысль, навязчивая, как стрекоза, которая стрекочет и вьется вокруг головы, но никак не может уцепиться за ветки. Тяжелая, с переливающимися фасеточными глазами и перламутровыми, как у дирижабля, крыльями и юркая, как щенок гончей… Вот оно. - Собаки, - торопливо сказал он. – Сейчас начнется. Кензи кивнула, и ее рука скользнула к сигнальному рогу. Собаки всегда начинали выть за минуту-другую до того, как открывался портал. Сильвари вытянулись, подавшись вперед, осматривая окрестности, выискивая среди темной листвы фиолетовый всполох. Он мог оказаться где угодно, но оказался рядом, совсем недалеко от подножия холма, словно в темной траве неожиданно открылся жутковатый фиолетовый внимательный глаз. - Джоко! – закричал он, и Кензи выхватила рог и извлекла из него длинную протяжную ноту. Ей ответил такой же рог от края болота, а ему издалека уже вторил следующий. Через какие-то доли секунды весь Каледон уже знал, что бой близко. Взметнулись растревоженные птицы, заходились в лае гончие, слышался стук шагов и лязг оружия – их маленький отряд поднимался по тревоге. Эйнин с Кензи уже покинули пост и бросились к остальным, чтобы занять место в строю. Битвы всегда разделяли их: Кензи с ее длинным мечом стояла в первых рядах, Эйнин держался позади, среди элементалистов. Она то и дело хваталась за рукоять меча, а его собственный скипетр легко ложился в руку и был уже горячим на ощупь. Через несколько минут на противника выльются потоки огня. Мертвые хорошо горят. Он опять вспомнил джунгли и его передернуло. Там горело все, дирижабли, лес вокруг… Эйнин встряхнул головой. Не надо сейчас думать о джунглях. Плохая примета. Отряд построился, быстро и молча. Ниам хорошо обучила их, свое место каждый бы нашел с закрытыми глазами, и это приносило свои плоды: сильвари отбили уже несколько атак нежити, не потеряв при этом никого убитыми и всего четверых - ранеными. Сейчас, перед самой битвой, страха уже не было, а время перестроилось и стало вязким, секунды растягивались, как патока, так, что Эйнину казалось – они стоят тут уже вечность, и отряду Джоко вполне хватило бы времени дойти до самой Рощи... но когда короткий приказ прозвучал и сильвари кинулись по склону, пружиня на влажной высокой траве, оказалось, что из портала успели выйти всего-то трое. Время с щелчком сорвалось с места. Эйнин на бегу выхватил скипетр и принялся готовить заклинание. Когда они налетели на мертвецов, тех уже тоже был целый отряд, чуть меньший по количеству, но нисколько не менее опасный. Потом их станет больше, и если не успеть сейчас, то придется отступать и ждать подмогу, и все это время по Каледону будет ходить толпа не-мертвых. Один раз они разорили загон с молодыми папоротниковыми гончими. Эйнину врезалось в память, как плакал над ними совсем молодой рейнджер. Он до войны с Джоко воспитывал этих щенков, а в следующем же бою чуть не погиб сам. Кензи вытащила его из боя, а потом они долго боялись наводить справки в лазарете… однако, Сон миловал. Передние ряды уже вступили в бой, и посторонние мысли вылетели из головы Эйнина. У всех в отряде была своя задача, и он сосредоточился на своей. В первой линии стояли мечники, в третьей – маги поддержки. Эйнин был во второй, в своеобразной прослойке. Они должны были атаковать противника издали и не допустить его к третьей линии, но во все планы бой так или иначе вносит свои коррективы. На этот раз порталов было два, и один из них открылся прямо за спиной сильвари. Им еще удалось перестроиться, избежав мгновенной гибели, но ни о каком преимуществе речи уже не было. Все понимали, что их единственный шанс – дождаться подкрепления. Большой отряд разбили на два и теперь проблемы были и у тех, и у других. Эйнина с Кензи разнесло по разным сторонам, и теперь он не видел ее, и не мог отвлечься даже на долю секунды. Вот прямо перед ним упал кто-то из своих – Эйнин даже не сразу сумел понять кто – и в освободившееся пространство тут же вломился высокий мертвец, вооруженный обоюдоострым топором на длинном древке. Эйнин пригнулся, пропуская над головой тяжелый топор. Ему приходилось уже сталкиваться с врагами один на один, но наедине с самим собой он признавал: то, что он вышел из этих столкновений живым, просто чудо. Это Кензи сохраняла хладнокровие в любой ситуации, один на один с врагом или одна против многих, вооруженной или безоружной. Эйнин же потом с трудом вспоминал свои действия. Но ему и в самом деле везло. Он смог проскочить под топором, и тут же метнулся в сторону, стараясь набрать расстояние. Ему требовалось еще несколько секунд, чтобы подготовить заклинание, но эти секунды надо еще продержаться. Эйнин резко развернулся и почти наудачу выбросил вперед руку с кинжалом, стараясь выиграть себе время. Его кинжал служил скорее проводником для магии, нежели реальным оружием ближнего боя, но все-таки оставался кинжалом, и лезвие, хоть и прошедшее вскользь, надсекло врагу бедро. Никакого значимого вреда Эйнин, конечно же, не нанес, но дал возможность отступить стоящему за ним. Кинжал нагрелся и Эйнин ощутил знакомое, приятное, прекрасное чувство. Магия текла сквозь него, как через проводник, и ему казалось, что сейчас он способен придать ей любую форму. С острия сорвался огненный залп и угодил точно в грудь мумии. Враг с криком отшатнулся, широко взмахнув своим топором, и сильвари отпрыгнул в сторону, запнулся о корень и едва не упал. Эйфория сменилась не менее привычным опустошением. Теперь его задача – выжить до того момента, пока не сможет атаковать вновь. Пока сосуд снова не наполнится. До него донеслись крики, но голоса были незнакомы. Это шло подкрепление. Эйнин воспрял духом. Он не хотел долго испытывать удачу, в конце концов, когда-то она должна была ему изменить. Мимо него свистнули стрелы, сбив с ног очередного врага, и Эйнин с радостным криком повернулся к своим и взмахнул рукой, собираясь продолжить бой с новыми силами. В эту же секунду у него потемнело в глазах и Эйнин упал в траву, выронив и скипетр и кинжал, прижимая обе руки к груди. Точно таким же движением в нескольких метрах от него на землю повалилась пронзенная мечом Кензи. Она умерла не на его руках, но Эйнин прочувствовал каждое мгновение. Связь между ними была сильна и в то время как она умирала, он не мог воспринимать ничего другого. Его вздернули на ноги, но он снова осел в траву, чувствуя только огромную и все нарастающую боль в груди, а потом она схлынула, унося за собой все. Сначала онемели ноги, потом руки, а потом стало невозможно сделать вдох. Тело Кензи изогнулось в последней судороге, и такая же судорога пронзила Эйнина, а после она перестала дышать, а к нему вернулась способность ощущать окружающий мир. Бой уже закончился, и вокруг него столпились сильвари, и из его отряда, и из чужого. Кто-то держал его за руку, но Эйнин еще не мог понять, кто. Он лежал на боку, ощущая щекой мелкие камушки, а прямо перед глазами стояли стебли, мокрые от утренней росы. Воздух беспрепятственно входил в его легкие и несколько мгновений он лежал, просто восхищаясь этим простым фактом, который раньше считал чем-то само собой разумеющимся. Кто-то просунул ладонь ему под затылок и помог подняться и тогда Эйнин понял, что может двигаться сам и сел. На него обрушились звуки просыпающегося леса. Где-то лаяли гончие, так же как и раньше трещали насекомые и заливались ночные птицы. Все было как всегда, вот только ее не было - и во всем мире, а может быть, даже во Сне, зияла огромная рваная дыра, которую раньше занимала Кензи. Эйнин почувствовал, что по его щекам текут слезы. Кто-то обнял его и голосом командира сказал: «все будет хорошо», но Эйнин знал, хорошо уже больше никогда не будет. - Ты можешь идти? Эйнин, все еще не находя слов, кивнул и медленно поднялся. Кензи лежала в нескольких шагах от него. Кто-то сложил ей руки на груди, закрыв страшную рану, но ее светлые глаза были широко открыты, а из уголка рта все еще сочился золотистый сок. Ее рука так и лежала на рукояти уже бесполезного меча. Эйнин тоскливо оглянулся, преодолевая желание лечь рядом с ней и прямо на месте умереть. Он опустился рядом на колено, провел ладонью по лицу, закрывая глаза, а потом поднялся и взял ее на руки в последний раз. - Открыть портал? – тихо спросил Дойр, их месмер. - Да, - открыл, наконец, рот Эйнин и удивился тому, как спокойно звучит его голос. – Спасибо. Кензи всегда любила море и когда-то говорила ему, что если погибнет, хотела бы остаться в нем навечно. Эйнин терпеть не мог, когда она такое говорила, а она только отмахивалась – что ж тут такого, все смертны. Наверное. Теперь это старое и может быть даже шуточное пожелание стало для Эйнина ее последней волей. Он был буквально одержим этим, и в конце концов, после долгих споров, добился своего. Его пытался урезонить даже перворожденный Каэдинс, но и его слова не достигли сердца Эйнина. «Так не делают», говорили ему, но у сильвари так и не появилось собственных традиций погребения. Большинство народов Тирии сжигали своих мертвых, и после двух войн с драконами и перед назревающей третьей войной с древним драконом Кралкаторриком, Каэдинс, а следом за ним и многие другие сильвари, считали, что это наилучший способ. Эйнин не мог даже допустить мысли о том, что ее тело пожрет огонь. Он насмотрелся на это в джугнлях. Звук, с которым в огне трескаются древесные тела сильвари, до сих пор преследовал его в кошмарах. Думая о костре, он снова видел себя среди обломков дирижабля и слышал подбирающийся треск пламени, слышал крики горящего заживо брата, которому не повезло дождаться помощи, слышал этот жуткий треск и шипение сока. Нет. Только не Кензи. Она уйдет в море, которое так любила. Эйнин сам вырастил древесную лодку, легкую и быструю, и сам уложил в нее тело Кензи. Сам в последний раз поцеловал ее в лоб, отбуксировал лодку в море и отдал на волю течения, уносящегося далеко в море Скорби. Возвращаться было тяжело. Эйнин мерно греб, легкая лодка стремительно летела по волнам, а он думал о том, что может быть и лучше бы было закончить все прямо сейчас. Он знал, что в лазурной воде водятся крупные морские хищники. Его никто не хватится, его лодку унесет течением, а сам он навсегда останется с Кензи в море. Не такая уж и плохая участь! Но Кензи бы этого не хотела, и поэтому он неохотно греб к берегу, впервые в жизни не радуясь солнцу и розовым лепесткам родного Древа, приближающимся с каждым гребком. Без нее ничего не имело смысла. Возможно, имела смысл месть, и Эйнин не раздумывая, встал на этот путь. Он пропадал в дозорах сутками, не возвращаясь в Рощу и покидая свой наблюдательный пункт только по прямому приказу командира, и в атаке оказывался первым. Огромная дыра, оставшаяся на месте Кензи, не уменьшалась. В ней пропадало все, и если раньше ему казалось, что каждый убитый боец Джоко должен делать ее чуть менее глубокой, уже через две атаки он отказался от этой мысли. Дыра оказалась бездонной. Эйнин не подозревал даже, что способен на такую ярость. Она заменила ему все: Кензи, Рощу, море, друзей. Он, казалось, жил только на поле боя; всегда спокойный и улыбчивый, теперь он все время проводил наедине с собой и своим горем, в самые тяжелые минуты тихо про себя разговаривал с Кензи. Он понимал, что он не может его услышать, просто ему так казалось словно… легче. Он и теперь сидел на холме возле дозорного пункта и зорко смотрел по сторонам. Рядом с ним сел командир Ариан, но Эйнин постарался сделать вид, что его не замечает. - Сейчас не твое дежурство, - заметил командир. Он был без доспехов, и его плечо перехватывала наложенная наспех повязка; на темно-синей коре, покрытой узором старых шрамов, виднелись недавние рубцы. Он тоже практически не бывал в Роще в последние недели. Раньше он нравился Эйнину, но теперь ничего хорошего от разговора ждать не приходилось. - Я просто сижу здесь, командир. - Я понимаю тебя, брат, - мягко сказал Ариан, покусывая зажатую в зубах травинку. – И поэтому ты еще здесь. Но если ты так сделаешь еще раз, отправлю в Рощу. Эйнин медленно повернул голову и болезненно улыбнулся. - Так точно. Ариан больше не сказал ни слова, посидел еще немного, выплюнул травинку и ушел. Эйнин знал, что при первом нападении Джоко погиб близкий ему брат, но теперь его это не трогало. Хорошо, что не отослал обратно. Больше порождений магии Джоко сдохнут под его огнем. Его отряд снова шел в битву и снова он стоял во второй линии, только вот Кензи впереди не было. В их строю в первой линии словно зияла брешь, которую никак не мог закрыть присланный из Рощи молоденький страж. И Эйнин не выдержал. Он шагнул в эту брешь, закрыл ее собой, закрыл своим телом. Сломал строй. Он не хотел смерти, он хотел убивать. Но в следующий раз он открыл глаза уже в Роще, там где у корней Древа был оборудован лазарет, успокаивающе журчала вода и мягко шелестела листва. - Он будет жить, - словно сквозь мох услышал Эйнин. - Хорошо, - этот голос он знал, но никак не мог вспомнить, кому он принадлежит. - Передать ему что-то, когда очнется? - Да, скажите… - это командир Ариан, с облегчением узнал он. – А, к драконам. Ничего не говорите. Я зайду позже. - Он сможет вернуться в отряд через… - Он не сможет, - перебил Ариан. – Я за этим сам прослежу. И от этих слов что-то внутри у Эйнина сломалось окончательно. Кензи звала его, и падала на землю с перекошенным от боли лицом, раз за разом - и он ничего не мог с этим поделать. Раз за разом ему снился один и тот же сон, раз за разом он просыпался с криком или в слезах, и лежал потом молча, глядя в переплетение ветвей над головой и боясь закрыть глаза. Днем он помнил Кензи такой, какая она была на самом деле, живой, подвижной, веселой, быстрой на слово и действие - смелой, смеющейся над его страхами. Ночью он видел широко раскрытые мертвые глаза и стекающий по щеке сок. Он не мог спать. Ариан, возможно, и смягчился бы, несмотря на то, что потерял в том бою стразу троих, но Эйнину по-прежнему не дозволялось покидать лазарет, хоть и раны его давно зажили. Сон его знает, что там думали о нем целители, но к нему почти каждый день приходил Каэдинс, просто разговаривал с ним, о чем-то спрашивал, но Эйнин не отвечал или отвечал невпопад. То, что происходило вокруг, больше не имело значения. Дыра на месте Кензи становилась все больше, и забирала в себя все. Иногда Эйнину казалось, что ему не хватает даже воздуха, чтобы просто сделать вдох. Иногда он отключался ненадолго, и тогда к нему приходили сны. Горящий дирижабль. Спокойное лицо Кензи в лодке. Щенки гончих, неестественно раскинувшиеся по траве, орнамент разбрызганного сока. И сам он, стоящий по грудь в соленом море, захлестывающим все выше и выше и выше. Эйнин просыпался ровно в тот момент, когда соленая вода забивала ему рот и нос, вскакивал на постели и долго сидел, сгорбившись, прижимая руки к груди в том месте, куда пришелся убивший Кензи удар. Ариан так и не пришел. Через несколько совершенно одинаковых, наполненных Кензи дней (помнишь, как мы впервые были на празднике Зимы? А помнишь, как она два дня волокла тебя по джунглям? А помнишь, как ты вытаскивал ее из глубокой расщелины в горах Шиверпик? А помнишь, как вы танцевали в огнях ночной Рощи, как она обнимала тебя? А помнишь?.. а помнишь?.. а помнишь как она лежала на траве с широко открытыми светлыми глазами и ее свечение постепенно меркло?), Каэдинс решил зайти с другой стороны и начал поручать Эйнину небольшие дела. Получалось плохо. Эйнин путался в указаниях, но целители с бесконечным терпением исправляли его промахи. Он это понимал, но ничего поделать с собой не мог. Однажды он обнаружил себя на недалеко от реки с каким-то свертком в руках и, хоть убей, не мог вспомнить, кому должен его передать. Это было последней каплей. Эйнин опустился на холодный мокрый мох на берегу и заплакал, глядя на свое отражение. Слезы не несли ему облегчения. Просто он больше не мог. Ни зачем-то вставать, ни куда-то идти, ни вспоминать о ней, ничего. Ему хотелось остаться здесь, на берегу реки, закрыть глаза и слиться с корнями. Но кто-то сел рядом с ним, и обхватил одной рукой за плечи. Эйнин уже дошел до того предела, за которым отсутствует стыд. Неважно, кто это был, он повернул голову и ткнулся лицом в подставленное плечо. Они так сидели долго, так что цикл успел смениться на ночной. Эйнин сначала плакал, потом долго-долго взахлеб, перебивая сам себя, говорил о том, как ему плохо без нее. Говорил про дыру в его душе, говорил о том, что не знает что делать теперь, говорил больше, чем позволял себе сказать даже Каэдинсу, стараясь вытолкнуть из груди то, что не давало ему свободно вздохнуть… а когда, окончательно лишившись сил, закончил и поднял глаза, то встретился взглядом со своим бывшим командиром. Тот сидел, неловко выпрямив негнущуюся ногу, и один из рукавов его куртки был пуст и заткнут за пояс. На Эйнина внезапно нахлынул ужас и подлое, мерзкое облегчение. Ариан, словно прочитав по его глазам мысли, неловко поднялся и помог подняться и Эйнину тоже. - Куда тебе нужно? – спросил он, словно не сидел рядом с ним несколько довольно-таки постыдных часов. - Я не знаю, - севшим голосом признал Эйнин. - О, - командир наклонил голову. – Пойдем, я провожу тебя к Каэдинсу. По-моему, это его знак. После этого Эйнин установил сам с собой какое-то хрупкое равновесие. С Арианом они больше не разговаривали, тот довольно быстро снова отправился на свой пост. Эйнин даже подумал, не попроситься ли опять к нему, но не смог себя заставить. Он вообще ничего не делал самостоятельно: послушно исполнял то, что ему говорили, пил то, что ему давали, ел после десятого напоминания, и ничего для него больше не менялось. Дыра, в которую проваливалось все, и хорошее, и плохое, все еще оставалась с ним, и он полагал, что останется до конца жизни. Но дыра была памятью о Кензи, и потому Эйнин оберегал ее, как единственную ценность, которая у него еще оставалась. Он даже говорил с ней временами, не веря всерьез, что Кензи в самом деле может его слышать, просто… он и дыра были по одну сторону реальности, а остальная Роща – по другую. Их отделяло друг от друга невидимым, но прочным барьером и Эйнин привык к нему, считал чем-то само собой разумеющимся. Единственное, что еще пробуждало в нем какие-то эмоции, так это упоминание Джоко. Джоко и его слуги заслуживали смерти, единственной, окончательной и бесповоротной. Эйнин хотел бы как-то поучаствовать в этом, в самом деле хотел и не один раз принимался собирать вещи… но одновременно с этим прекрасно понимал, что это все же несбыточно. Он никогда бы не смог добраться до Элоны. Он в Роще-то иногда умудрялся, задумавшись или засмотревшись на паутину или капельку росы, свернуть не туда. Он больше не забывал поручений и не зависал в пространстве, но с рассеянностью ничего поделать не мог. Никогда раньше Эйнин не замечал, сколько в Роще мелочей. Теперь он считал лепестки у цветов, следил за падающими каплями воды, замечал искры солнечного света в ручьях, и находил в этом какое-то умиротворение. Жизнь все-таки продолжалась, и он находил все новые тому свидетельства. Он продолжал работать в лазарете. Так он приносил хоть какую-то пользу. Ему не доверяли ничего особенно важного, но Эйнину хватало и того. Он готовил перевязочные материалы, убирал в лазарете, и вообще помогал чем мог. Он и сейчас стоял и раскладывал бинты, мох и паутину на заранее заготовленные древесные подносы, когда прямо в лазарете открылся портал и оттуда вывалились потрепанные боем сильвари, волоча на руках раненых товарищей, и в одном из них Эйнин узнал Ариана. Его словно окатили из ведра ледяной водой, которая смыла с него все безразличие. Он задохнулся от ставшего уже непривычным потока эмоций - так блеклый и серый камень на берегу становится яркого, глубокого цвета, стоит только нахлынуть волне. Он выронил из рук поднос и кинулся к раненым вместе с остальными. Среди целителей уже возник сам Каэдинс. Раненых было четверо и все – тяжело. Эйнин сразу же прибился к образовавшейся вокруг Ариана группе. Он, конечно, не был целителем, но просто механически помочь мог, и хоть и мало что понимал, сбился с ног, помогая то снять с раненого доспех, то повернуть, то принести один отвар, другой… через несколько часов, когда жизнь всех четверых уже была вне опасности, Эйнин устало прислонился к стволу. Впервые за все это время ему не хотелось говорить с Кензи – ему вообще ничего не хотелось, он вычерпал до дна весь свой нехитрый эмоциональный запас и очень устал, но почему-то не пошел спать, а сел рядом со спящим Арианом. На следующий же день он попросился в ученики к целителям. И дыра как будто стала меньше. Неожиданно для себя, Эйнин делал успехи. Он пробудился незадолго до войны с Мордремотом и выбирать особенно не приходилось: сильвари считали тогда, что пришли в мир, чтобы сражаться с драконом, и он присоединился к Пакту. Потом оказалось, что спасать надо уже самих себя, и отступать было нельзя. Эйнин вместе с остальными прокладывал путь в самое сердце джунглей, под прицелом недоверчивых глаз, и сражался, сражался. У него не было времени всерьез задуматься над тем, чем же он хочет заниматься на самом деле. Куда ведет его не долг, а сердце. И сейчас Эйнин понял: он не слишком-то годился для того, чтобы убивать. Ему нравилось лечить. Он с печалью вспоминал Кензи, но все-таки это осталось в его прошлой жизни. Между прошлым и настоящим пролег водораздел, и Эйнин даже не всегда мог себе представить, что тот сильвари, которым он был тогда и тот, которым стал сейчас – это все он. Тоска по Кензи из острого, грызущего чувства превратилась в нечто фоновое. «Как ты можешь смеяться, когда она мертва?» - нашептывал внутренний голос, когда Эйнин разговаривал с медленно выздоравливающим Арианом, и Эйнин сразу же умолкал и отворачивался, а то и уходил. «Как ты можешь наслаждаться музыкой, когда она мертва?» - нашептывал внутренний голос и Эйнин мрачнел и уходил с террас, на которых вечерами по-прежнему звучала музыка, под которую они танцевали с Кензи вечность назад. «Как ты можешь? Как ты можешь?» - и Эйнин отставлял стакан с ягодным вином и отворачивался от некогда любимой еды. Но все-таки ему было гораздо лучше, чем раньше. У него было дело, и это дело никак не могла всосать в себя дыра. Дело, внутри которого он чувствовал себя почти счастливым. Дело, внутри которого от сводящего сердце горя оставалась только грусть и сожаление о том, что Кензи этого не видит. И однажды в Рощу пришла восхитительная новость. В лазарет влетел Ариан, явно прямо из Каледона, в грязных сапогах и с развевающимся по ветру пустым рукавом. Он никогда себе такого не позволял, но и новость того стоила. - Война закончена! - крикнул он так, чтобы слышали все. – Джоко мертв! Эйнин вздрогнул и словно снова ощутил кинжальную боль в груди, словно снова вернулся на мгновение в тот день, когда умирала Кензи. Он так долго ненавидел Джоко. Ненависть к королю-личу была с ним даже когда не оставалось ничего кроме. Только ее дыра не могла забрать себе даже в самые страшные моменты. А теперь… его не было. И Эйнину одновременно было и пусто и хорошо и страшно. Хорошо – от того, что больше не будет войны в Каледоне и больше не будут гибнуть сильвари. Пусто – от того, что некого больше ненавидеть. И страшно – от того, что после Джоко ненавидеть можно было только себя. Но тут на него налетел, едва не сбив с ног, Ариан, и крепко обнял единственной рукой. - Она отомщена, - сказал он на ухо Эйнину и страх растворился в чувстве огромного облегчения. Кензи отомщена. Кензи может спать спокойно в море Скорби. Тот, кто убил ее руками своего послушного орудия, мертв. Эйнин стоял на берегу моря. В последнее время он часто приходил сюда и просто смотрел вдаль. До смерти Джоко он ни разу не смог выйти на берег, теперь его тянуло туда, словно пчелу к цветку. Перед ним расстилалось море Скорби – и море его личной скорби о потерянной любви словно вливалось в него. - Здесь я вышел в море, - сказал он, - и отпустил лодку. Рядом с ним стоял Ариан, его сплетенную в косу листву трепал ветер и он все старался повернуть голову так, чтобы соленые брызги не летели в свежий рубец на лице. - Она была лучшим бойцом из тех, кого я знал. - Сон забирает лучших. Эйнин чувствовал умиротворение, впервые за последние месяцы. Он снова мог смотреть на море и видеть красоту раскинувшегося над джунглями Древа. Мог радоваться солнцу. С его глаз и с его сердца словно упала пелена, и огромная зияющая дыра хоть и не исчезла совсем – он не думал, что она когда-нибудь исчезнет совсем – но с ней стало возможно смириться. Жить. Он не был уверен, что сможет полюбить кого-то так, как Кензи… но по-другому это тоже не так уж плохо. Эйнин отошел немного от берега, отступив от полосы прибоя, и, слегка копнув, кинул в ямку семечко. Он был сильвари и знал, что уже совсем скоро здесь вытянется молодое деревце, а через несколько лет оно станет высоким и стройным. В память о Кензи. Место, к которому можно приходить. Он присыпал лунку землей и накрыл ладонями. Эйнин работал молча и один, Ариан стоял поодаль, уважая его горе, и ушел только после того, как над землей проклюнулся первый робкий росток. Он так и не произнес ни слова, но ему казалось – наконец-то попрощался. На душе отчего-то было легко. Переполох в Роще дошел до лазарета в самую последнюю очередь и когда Эйнин, услышав крики у ворот, выбрался на улицу, там было уже не протолкнуться. - Что там такое? – поймал он за рукав стоящего рядом сильвари. - Сам не знаю, - тот пританцовывал на месте, поднимаясь на цыпочки, но разглядеть тоже ничего не мог. Из толпы вынырнул Ариан, его темная кора казалась серой. - Я не уверен, что тебе стоит это видеть, - тихо сказал он. – Но ты должен. - Да что там такое, во имя Древа? Ариан открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не смог подобрать слов. - Пойдем. Он ухватил его за руку и принялся энергично проталкиваться через толпу. Эйнин покорно шел за ним, строя теории, что же могло случиться такого, что привело Ариана в такое состояние и вызвало такой переполох в Роще. Мысли одна хуже другой приходили ему в голову, но и к реальности он оказался не готов ни на одну секунду. Перед воротами Рощи стояла группка сильвари, Эйнин и не понял сразу, в чем дело, а потом начал приглядываться и крепко стиснул похолодевшими пальцами руку Ариана. Сначала он подумал, что стоящие перед ним сильвари были чем-то тяжело больны, с серой тусклой пожухлой листвой и неяркими глазами… но на самом деле они были мертвы. Их листва увяла целиком и больше не светилась, кора клочьями облетала, обнажая древесину, а глаза… глаза были не неяркими. Глаза были мертвыми с неподвижным расширенным зрачком. - Они говорят, что их воскресил Джоко, - прошептал ему на ухо Ариан, но Эйнин и так уже это понял. Он принялся с удвоенной силой проталкиваться вперед, и в конце концов вышел из толпы прямо перед ними. Навстречу ему шагнула тоненькая фигурка. Эйнин не сразу узнал ее: когда-то темно-зеленая листва неопрятно опала и стала серой, желтые глаза, в которых всегда дрожали искорки смеха, потускнели и погасли, но выражение лица… осталось таким же. Кензи. - Мы не виноваты в том, что сделал с нами Джоко, - запальчиво сказала она и Эйнин узнал знакомые нотки. – Теперь мы от него свободны, куда нам ещё идти? Что, у нас больше нет дома? Он смотрел на нее и видел свою погибшую любимую, но к своему ужасу и стыду не мог отыскать в себе былых чувств. Все их он, похоже, оставил под набирающим силу деревом на берегу. Он ещё любил её, как любят воспоминания о юности. Все остальное боль выжгла из его сердца. Выжгла и выбросила в дыру. - Есть, - сказал он, не узнавая собственного голоса. – Роща всегда будет вашим домом. Кензи вскинулась радостно и шагнула к нему, но остановилась, наткнувшись на взгляд. Ее мертвые глаза встретились с его живыми. - Ну, - сказала она. – Это уже больше чем то, на что мы рассчитывали. - Добро пожаловать домой, Кензи. Она всегда умела держать удар и улыбнулась, и только Эйнин понимал, чего ей эта улыбка стоила. - Мы по-прежнему друзья? - Мы по-прежнему друзья. - Думаю, - вздохнула она, - мне будет этого достаточно. Как только это стало приличным, Эйнин спасся бегством. Он не понимал, что происходит. Вернись Кензи хоть живой, хоть мертвой еще несколько недель назад, и он бы лежал у ее ног, но сейчас остро чувствовал: все не так. Он был, наверное, рад ее увидеть; несмотря на чудовищную противоестественность происходящего, она оставалась все той же Кензи, только вот чувства к ней были уже не те. Он прошел через ее смерть и пережил ее, и все было бы правильно, если бы не… если бы Джоко опять не подшутил над ним из могилы. Его дерево вытянулось и пошло в рост и он стоял под ним, прижавшись к стволу, когда с тропинки мягко сошла Кензи и обняла его. Эйнин с трудом сдержал дрожь, ее руки были холодными и твердыми. Совсем не такие прикосновения он хранил в своей памяти. - Значит, все, - грустно подвела итог сильвари. В ее голосе была новая, незнакомая хрипотца: сколько времени прошло, прежде чем Джоко вернул ее к жизни, что успела затронуть смерть? - Прости меня, - тихо сказал он. Он мог бы попытаться объяснить ей про дыру, пожирающую все... - Ты не виноват. - Кензи, - позвал он нерешительно, и она подняла глаза. – Я правда навсегда останусь твоим другом. На высаженном в ее память дереве занимались первые цветки.