Цвета Амортенции

-7-

      То, чему учится Гарри последним проведенным летом вместе с Дурслями — люди могут меняться. Это показал и доказал ему, как ни странно, Дадли Дурсль. Тот, кто издевался над ним всё детство, вдруг посчитал его частью семьи. Гарри понимает, что умеет прощать. Ему понравилось это чувство… понравилось отпускать обиду. Он ощутил странную легкость, и это прощение помогло ему расстаться с прошлым. Впервые Гарри знает, что сам может построить своё будущее. И в нём не должно быть Волан-де-Морта.       Вскоре на его пути вновь встаёт смерть. На этот раз она уносит с собой Буклю и Грюма. По его вине погибнет ещё не один человек, Гарри чувствует это. И как бы сильно ни было его нежелание видеть, как умирают его близкие, это всё равно произойдёт. Именно поэтому он готов вести борьбу один, хотя и понимает, что слишком слаб для этого. Однако теперь ему известно, как уничтожить Волан-де-Морта, и он просто хочет с этим покончить поскорее. Но ни Рон, ни Гермиона никогда не позволят ему вести войну в одиночку. Они всегда будут рядом, и Гарри благодарен судьбе за таких друзей.       Часть души Волан-де-Морта едва не забирает у него и это.       Когда Рон уходит, оставляя их с Гермионой одних, Гарри чувствует себя как никогда опустошенным. Он злится на близкого друга, хотя и понимает где-то в глубине души, что на него всего лишь повлияла темная сила медальона. Но безжалостные слова Рона никак не выходят из головы и заставляют поверить в то, каким на самом деле никчёмным он является. Гарри ненавидит его, потому что из-за него по ночам плачет Гермиона. И в нём нет уверенности, что они смогут восстановить с ним былую связь.       Вечера без Рона становятся необыкновенно тихими. Они с Гермионой почти не разговаривают, и у Гарри появляется слишком много времени для посторонних мыслей.       Из-за постоянного ощущения присутствия Волан-де-Морта у него до сих пор не находилось времени, чтобы просто разобраться в себе. Теперь же его одолевает нескончаемый поток вопросов, и только он сам может дать на них ответ. Причина всего хаоса — Малфой. Драко — как бы он ни сопротивлялся, именно так Гарри теперь называет его наедине с самим собой. Он не может сказать точно, когда именно во время их странствий понял, как часто это имя всплывает в его голове. Он осознал это внезапно и отказывался принимать как факт несколько дней, пока наконец не сдался. Чем больше он отрицал, тем больше понимал, что эти мысли неотвратимы. Однако Гарри не может сказать, какое из открытий более пугающее: это или то, что ему, оказывается, нравится думать о своём школьном недруге.       Один ответ порождал другой вопрос, и с каждым новым оглушительным осознанием Гарри приходил в настоящее замешательство. Но он находится в достаточном ладу с собой, чтобы знать и то, что сердце его не успокоится, пока наконец не поймёт, кто же на самом деле этот Драко Малфой. Под его оболочкой скрывались яркие, выразительные чувства, которые когда-то Гарри мог вытащить наружу одним лишь глотком зелья. Лишь в эти редкие мгновения он нехотя наблюдал за его способностью любить. И только отвратительное поведение самого Драко не позволяет Гарри до сих пор осознать, что его любили, ещё и так сильно. Существует ли ещё более яркий цвет розового, чем тот, который он видел на пятом курсе? Если и да, то Гарри до сих пор не знает о его существовании.       Попав в очередной тупик, Гарри тяжело вздыхает и долго смотрит на брезентовый потолок. Тишина манит к раздумьям, и он закрывает глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то, что могло выдать Драко. Почему-то ему важно зацепиться хоть за одно мгновение, в котором тот показывает свои потаённые чувства.       Воспоминания, словно течение, проносятся у него в голове. Он видит их словно наяву, но ни одно ему не нравится. Гарри вспоминает высокомерный взгляд ещё маленького Драко, его оскорбления в сторону Рона, протянутую руку и совсем не жалеет, что не пожал её. Вспоминает и то, как тот следил за ними в хижине у Хагрида и как быстро и ловко сдал профессору Макгонагалл. Но тогда вряд ли могла идти речь о какой-либо любви этого маленького поганца. Началось ли всё с третьего курса? Возможно, тогда и появился этот свет Амортенции? С везением Гарри именно в этот злополучный момент в его руки попало зелье, прибавив ему лишней головной боли.       Перед глазами мелькает злорадное Малфоевское лицо, и слышатся ехидные шуточки о его грандиозном падении в обморок от одного взгляда на Дементоров. Тот веселился над ним при каждом удобном случае, и Гарри не помнит, чтобы видел его платиновую шевелюру и не получал при этом очередную дозу насмешек. Драко не проходил молча мимо него, а на четвёртом курсе ещё и заставил насмехаться над ним всех. Отчасти это была не вина Драко, но создание значков «Поттер-Вонючка» давало лишь повод усомниться в достоверности «Цветов Амортенции». Но затем на ум сам собой приходит Святочный бал, и следующее воспоминание яркой картинкой ложится перед глазами: цепкий взгляд Драко, когда они столкнулись у ворот Хогвартса. Изучающие, любопытные глаза, скользящие по его телу — у Гарри по коже забегали мурашки, когда ему подумалось, что в тот вечер им попросту восхищались. Драко ведь впервые не язвил, не оскорблял, не напоминал, какое он на самом деле ничтожество. Он просто смотрел, словно зачарованный, пока не вспомнил, кто стоит перед ним.       Гарри закусывает губу, не желая показывать предательскую улыбку, даже находясь в одиночестве. Отчего-то пришедшее к нему озарение кажется забавным. Глупый высокомерный Драко, пытающийся скрыть свою влюблённость ненавистью и презрением, втайне любуется и мечтает о нём. Такое действительно расскажешь не каждому.       Вся весёлость сходит на нет, когда Гарри внезапно чувствует, словно его только что ударили под дых, выбивая из него весь воздух. Дыхание становится неровным, и он открывает глаза, невидящим взглядом уставившись в потолок. Гарри и раньше знал, что глуп, но теперь понимает, насколько. Это ведь, чёрт возьми, Драко Малфой. Весь ответ лишь в этом. Драко — Малфой, чистокровный волшебник из знатного рода, сын Пожирателя смерти, выросший в изобилии, избалованный родителями, которые вложили в него лишь самые недостойные качества. Драко пытается быть отражением своего отца, и вряд ли тёплые чувства к Гарри Поттеру — полукровке, выросшим с магглами и противостоящим Волан-де-Морту, — станут гордостью для него. Драко просто не желал этой любви. Но тем не менее он любил. Даже вопреки своей гордости и честолюбию. И если бы он не был так труслив и не зависел от своего отца, все бы вышло по-другому. Гарри хочет верить в это, ведь Драко так желал его внимания и каждый раз давал это понять своими колкими высказываниями и злым взглядом. Он просто вынуждал не забывать о себе, и если бы не его порывы, Гарри бы сейчас и вовсе не думал о нём.       Гарри глотает возникшую во рту горечь, внезапно почувствовав чужую боль. Ему вдруг вспоминается торжественный взгляд Драко, когда тот едва ли не с вызовом смотрел на него, удерживая испуганную Чжоу Чанг. Мог ли Драко узнать о том поцелуе с Чжоу? Или же он из своей врождённой вредности помогал деспотичной Амбридж? Но всё же Драко по натуре своей должен быть собственником. Тот явно не желает делиться чем-либо… или кем-либо. Гарри верит в это. И тем больнее думать о его чувствах. Он совсем не привык рассматривать Драко под таким углом. Гарри ведь может просто всё выдумать — нечаянно создать образ человека, чьи поступки можно оправдать. Однако он уже долгое время ошибался насчёт него. Только в прошлом году Гарри был уверен, что Драко теперь Пожиратель, способный на любую пакость. Только вот меткой тот обзавёлся, но убийцей так и не стал. И он до сих пор не может простить себе ту свою злость, которая не дала ему увидеть это с самого начала.       Гарри устало вздыхает и вновь прикрывает глаза. Сердце неутомимо грохочет в ушах, напоминая о злополучном дне, когда Драко лежал на холодном полу туалета и плакал от ран, которые нанёс ему Гарри. Возможно, тогда у него болело не только тело.       Гарри пытается поставить себя на место Драко, и в груди становится невыносимо тесно от отчаяния. Драко никогда бы не признался ему. Ни ему, ни кому-либо другому. Гарри никогда бы не узнал о его любви, если бы не зелье. И если раньше сей факт его бы лишь обрадовал, то теперь Гарри будет бережно хранить в памяти яркий цвет Амортенции Драко.

***

      Рон возвращается к ним совершенно неожиданно, но своевременно. Когда кто-то вытаскивает его из ледяного озера, Гарри сначала думает, что это Гермиона вновь сыграла на опережение, но затем не верит своим глазам. Он так рад видеть своего друга, что совершенно забывает о своей злости. Это всё тот же Рон, что и раньше, на которого всего лишь подействовала темная часть души Волан-де-Морта больше, чем на них с Гермионой.       Когда Рон уничтожает крестраж, борясь со своими страхами, они возвращаются к палатке. Гарри зовёт Гермиону, желая увидеть на её заплаканном лице радость, однако, когда она выходит и видит дезертира, картина пред ним предстаёт совсем иная. Гермиона злится и кидается на бедолагу с порцией упрёков в придачу с легкими побоями. Гарри удивлён не меньше друга, но встревать и не думает.       Глядя на их маленькую ссору, Гарри вновь невольно вспоминает о Драко. Он содрогается от мысли, что тот может быть сейчас в окружении Пожирателей во главе с Волан-де-Мортом. Это не то место, где тот желает быть, Гарри знает это. Ему наверняка страшно, и ему не у кого просить помощи. Даже у собственных родителей.       Гарри хмурится и отгоняет от себя эти мысли. Затем Рон вдруг говорит, что слышал голос Гермионы сквозь делюминатор, оставленный ему Дамблдором. Он-то и привёл его к ним. Точнее, некий шар света, проникший прямо в его грудь. Рон говорит так вдохновенно, при этом не сводя взгляда с Гермионы, и Гарри думает, что в этом году она может увидеть свой цвет Амортенции, который ждала так долго. Затем он ощущает знакомый укол в сердце и отводит взгляд. Образ нахального слизеринца вновь появляется перед глазами, и Гарри замечает, что тот стал проникать в его мысли ещё чаще. Драко буквально поселился в его голове, и ему становится всё труднее прогонять его оттуда.       Следующим утром он сидит у палатки и смотрит, как солнце медленно выходит из-за горизонта. Гермиона всё ещё злится на Рона и по большей части молчит, штудируя книгу Риты Скитер, в которой только вчера нашла уже знакомый ему знак. Рон мирно отсыпается в палатке, прежде чем они отправятся к Лавгудам.       Вокруг царит глубокая тишина, и именно она заставляет Гарри вновь вернуться к мыслям о Драко, хотя он и пытался избежать их раздумьями о крестражах. Победа над Волан-де-Мортом намного важнее — Гарри идёт к этому всю свою жизнь. И тем не менее сейчас его волнуют совсем иные вопросы: вспомнил ли о нём сам Драко хотя бы раз за всё это время? Может ли ему ненароком прийти мысль, что был когда-то влюблён в него, в Гарри? Или же только рад тому, что избавился от таких ненужных, обременяющих чувств?       Он хмурится от того, как глупы его мысли. У Драко не то положение, чтобы думать о такой ерунде. И, что бы там ни было, Гарри должен помнить, на чьей тот стороне. Должен помнить и о том, какой Малфой трусливый и подлый. Сейчас вовсе не время для жалости и выяснения чужой боли.       Гарри тяжело вздыхает и бросает взгляд на Гермиону. Она сосредоточенно читает книгу, и он уже собирается узнать, что же такого интересного там написано, но внезапно спрашивает совсем о другом.       — Неужели ты всё ещё злишься на него?       Взгляд Гермионы замирает. Её плечи напрягаются, и затем она смотрит сердито уже на него.       — Он бросил нас, конечно, я злюсь.       — Ты ведь знаешь, он сделал это не намеренно. Неужели рассказ о шаре света, коснувшемся его сердца, не впечатлил тебя?       Гермиона сдержанно улыбается и закатывает глаза.       — Нет. Вовсе не впечатлил, — говорит она и вновь смотрит в книгу.       — А мне показалось, в этом действительно что-то есть.       Гарри не пытается скрыть улыбку, когда Гермиона заинтересованно косится на него.       — Что ты имеешь в виду? — тихо спрашивает она.       Гарри пожимает плечами и как бы невзначай достает из кармана кофты спрятанный флакон. Сам он нашёл упаковку с зельем в своей сумке лишь недавно и отчего-то всегда хранил один пузырёк в кармане, часто нащупывая, чтобы почувствовать его присутствие, а иногда и просто пристально рассматривая, словно в нём спрятана какая-то загадка, которую ему ещё предстоит разгадать. Теперь он хочет, чтобы этот пузырёк использовали по назначению. Возможно, он сделает хоть кого-нибудь немного счастливее.       — Помнишь, ты дала мне это? — Гарри поднимает флакон и с хитринкой смотрит на подругу. Глаза её ошарашенно распахиваются.       — Боже, Гарри, только не говори, что это тот же самый пузырёк, что я дала тебе четыре года назад.       — Нет, конечно же, не тот, — фыркает Гарри. — Фред и Джордж подарили мне хороший запас. На всякий случай. Думаю, это он самый, — он улыбается, глядя, как краснеют щёки Гермионы. Она хмурится сильнее и переводит взгляд всё на ту же книгу.       — Не понимаю, о чём ты.       — Гермиона, мы в лесу уже не пойми сколько времени. Нашли всего-то один крестраж, Волан-де-Морт собрал армию, и мы на пороге войны. Есть большая вероятность, что Рон наконец понял свои чувства к тебе, и будет весьма глупо, если вы оба любите друг друга, но так и не успеете насладиться этим.       Некоторое время Гермиона буравит его удивлённым взглядом; в глазах её мелькает испуг, и она быстро опускает их, кусая губу.       — Но я могу ничего не увидеть, — робко говорит она, так тихо, что Гарри едва улавливает её слова.       — Ты этого не узнаешь, пока не выпьешь, — уверенно отвечает он, настойчиво протягивая зелье.       Он упрямо смотрит на неё, пока наконец не видит её прежнюю смелость во взгляде. Гермиона поднимается с деревянной скрипучей ступеньки и осторожно подходит, глядя на протянутый пузырёк с опаской, словно сосуд может тут же выкинуть нечто неординарное. Она тянется к нему и уже касается пальцами гладкого стекла, когда из палатки вдруг выходит Рон.       — Что это у вас?       От его голоса Гермиона заметно вздрагивает и одёргивает руку, словно ошпарилась. Она во все глаза смотрит на Рона, который приходит в замешательство от подобной реакции и вопросительно смотрит на друга. Гарри пожимает плечами и не успевает ответить, как Гермиона делает это за него.       — Это… умиротворяющее зелье, — сбивчиво объясняет она. — Для Гарри. Он чувствует себя плохо после… кошмаров, — Гермиона неловко моргает и отворачивается, вперив взгляд куда-то в сторону.       — Что-то серьёзное? Волан-де-Морт опять кого-то убил? — Рон сочувственно смотрит на него и старается быть осторожным в словах.       — Эм… нет, — Гарри качает головой и неловко отводит взгляд. — Просто… неприятный сон. Как бы чувствовал его… чувства, — он хмурится от того, как глупо это звучит, однако Рону этого вполне достаточно.       — О, искренне сочувствую, — Рон кривится, ничуть не усомнившись в том, насколько это должно быть ужасно, и добавляет без капли иронии: — Тогда тебе действительно нужно выпить это.       Брови Гарри ползут вверх, а в голове звучит множество идей, почему именно он не должен этого делать. Вариант «Зелье принадлежит Гермионе» — сразу же отпадает, однако он уже останавливается на другом более или менее подходящем, когда вдруг натыкается на напористый взгляд Гермионы, требующий подчинения.       Гарри совсем не привык спорить с ней, тем более когда один взор её не принимал никаких возражений, поэтому с недовольством выуживает пробку и под пристальными взглядами пьёт зелье.       — Ну как, полегчало? — спрашивает Рон, как только он допивает всё.       — Да. Намного, — с ноткой сарказма отвечает Гарри и кидает на Гермиону говорящий взгляд.       Гермиона неловко отводит глаза; тело её натянуто, словно струна.       — Нам пора собираться к Лавгудам, — говорит она и уходит в палатку.

***

      Информация, которую они получают у мистера Лавгуда, открывает для них ещё одну завесу тайны. Но только они никак не ожидали западни. Чудом им удаётся выбраться из дома, атакованного Пожирателями, невредимыми. Однако не успевают они расслабиться, как им вновь приходится бежать.       Никто из них не предполагал, что, трансгрессируя в лес, они наткнутся на егерей. Всё произошло слишком быстро и неожиданно, чтобы успеть сделать хоть что-то, и, убегая от приспешников Волан-де-Морта, все уже знали, чем всё закончится. И это знание раньше всех настигает, как всегда, Гермиону. Гарри не успевает ничего сообразить, как в его лицо ударяет заклинание и он падает спиной на землю, испытывая жуткую боль. Он буквально чувствует, как лицо его раздувается; кожа наливается чем-то тяжелым и правый глаз едва ли что-либо видит сквозь оставшуюся прореху надутого века. Боль уходит на второй план, когда перед глазами вдруг появляется очередное виденье. Гарри видит Волан-де-Морта и застывает, улавливая каждое его слово о Бузинной палочке. Когда виденье обрывается, Гермиона падает рядом с ним и быстро сдёргивает с него очки, прежде чем их грубо поднимают на ноги.       Замысел Гермионы почти срабатывает. Гарри не узнают под обезображенной личиной, однако главный из шайки приспешников оказывается не настолько глуп. Они находят меч Гриффиндора, его очки, затем егерь долго всматривается в его лицо и замечает шрам под натянутой кожей; от его ухмылки в животе Гарри холодеет. Тот уже уверен в своих догадках, и это значило только одно — война почти проиграна.       Когда их ведут к поместью Малфоев, Гарри думает о своём видении. Он подозревает, что Волан-де-Морта здесь нет, но надолго ли? Им с Роном и Гермионой остается лишь уповать, что это время даст хоть единую возможность сбежать, ведь никто из Пожирателей и егерей всё ещё не может с уверенностью сказать, кто он такой. Ошибка может стоить им жизни. Об этом сообщает и сама Беллатриса Лестрейндж, и, когда она велит позвать Драко, сердце Гарри испуганно грохается в желудок.       Драко узнает его. Не может не узнать. Гарри никогда ни в чём не был так уверен. Возможно, он вспомнит все обиды, все свои непрошеные чувства. Всё: от отвергнутой протянутой руки до Сектумсемпры, словно меч, исполосовавшей его грудь. И тогда они все обречены.       Гарри грубо сажают на колени. Он слышит, как бешено грохочет в ушах сердце, и тяжело дышит, пытаясь успокоить пульсирующий в жилах страх. Глядя на мраморный пол, он внимательно вслушивается, игнорируя голоса Пожирателей и улавливая только отзвуки шагов, принадлежащих Драко. Они становились всё ближе и ближе, и когда Гарри смотрит чуть выше, то видит его начищенные до блеска чёрные туфли. Дыхание его разом сбивается, и он опускает глаза, отчего-то не находя в себе силы взглянуть в лицо, которое преследует его в последнее время слишком рьяно.       Он тяжело сглатывает, пытается дышать ровно, однако сердцебиение от усилий успокоиться лишь ускоряется. Оно заходится галопом, и иррациональное волнение смешивается вместе со страхом разоблачения и чего-то ещё, не до конца понятное Гарри. Он сгибается едва ли не пополам в попытке спрятаться, но его грубо хватают за волосы и насильно откидывают голову назад. Гарри закрывает глаза, отчаянно надеясь, что Драко его не узнает. Возможно, если не дать ему взглянуть в них, всё обойдётся.       — Ну! — раздается над ухом нетерпеливый голос Лестрейндж.       — Я… Я не уверен, — сбивчиво отвечает Драко. Сердце Гарри пропускает удар.       — Драко, — слышится взволнованный голос Малфоя-старшего. — Погляди хорошенько, сынок. Послушай, если мы передадим Поттера в руки Тёмного Лорда, то нам всё простят. Всё будет так, как и должно быть, ты понимаешь?       Малфой давит на сына. Его слова не оставляют никаких сомнений в том, как именно тот поступит. Ведь каким бы подонком Драко ни был, всё же он верен своей семье, потому что любит. Гарри невольно задаётся вопросом: скольких людей тот считает достойными своей любви? Таких наверняка очень мало. И когда-то Гарри числился среди них.       От этой мысли он наконец немного приходит в себя, и тогда хватка на его волосах ослабевает.       — Не стесняйся, милый. Иди-ка сюда, — Беллатриса берёт Драко за руку и подводит к нему ближе.       Гарри не выдерживает и открывает глаза. Сердце его вдруг резко замирает и бьётся слишком тихо, будто боится спугнуть, а слова Беллатрисы раздаются словно откуда-то издалека. Всё его внимание сосредоточено на одном лишь Драко: на его испуганных глазах, в тёмном освещении кажущихся слишком тёмными, на острых скулах и слишком бледной коже. Этот Драко — испуганный Драко, совершенно непохожий на себя прежнего и тем не менее тот же самый.       Тем временем Драко неспешно опускается на колени перед ним, и Гарри не сводит с него глаз. Он уже видит в его взгляде узнавание, но забывает даже испугаться, отвлечённый до боли знакомым лицом, которое находится так близко. Гарри смотрит в его глаза, наполненные страхом и безысходностью, и невольно подмечает, как тот осунулся. А ещё он вдруг понимает, что скучал. Всё это время Гарри даже не догадывался об этом. Но теперь Драко стоит перед ним, смотрит на него с каким-то болезненным отчаянием, и это осознание ложится тяжёлым грузом, потому что теперь Гарри наконец-то знает, почему так много думает о нём. Гарри любит его, пусть даже он выбрал тёмную сторону.       И после этого момента внезапного озарения случается ещё нечто совершенно невообразимое. Вокруг Драко Малфоя медленно появляется светло-зелёный свет Амортенции. Неуверенное сияние на долю секунды гаснет, затем плавно проявляется снова, становясь чуть ярче и устойчивее. Пол под ногами словно расплывается, и если бы Гарри не стоял на коленях, то подкосился бы на месте от удивления. Он смотрит на Драко в обрамлении зелёного света широко распахнутыми глазами и не верит тому, что видит. Сердце уже безнадёжно вновь пускается вскачь то ли от радости, то ли от горечи. Это ведь совершенно невозможно. Драко совершенно точно не может любить его настолько. Гарри тяжело дышит и возвращает взор к глазам, смотрящим на него так пристально и так испуганно, и от этого взгляда всё становится странным образом очевидно. Ему больше не требуется доказательств. Он видит всё в одних лишь глазах и, кажется, впервые так же отчётливо видит и сердце Драко, спрятанное за оболочкой надменности и презрения. Каким-то образом Гарри догадывается: за все эти долгие и непростые для них годы Драко наконец принял свою любовь.       Страх медленно отступает, и сердце наконец находит свой привычный ритм. Гарри зачарованно смотрит в серо-голубые глаза и просто ждёт, уже зная, что Драко солжёт.

***

      Гарри вовсе не хочет быть тем, кто ведет счёт потерянным жизням. Но вот ради него погибает ещё одна душа, и он просто не может не вспомнить всех тех, кто уже умер по его вине. Он хоронит Добби, как верного друга: преданного и храброго, доброго и, конечно же, свободного. Такие моменты его жизни приносят только боль, но они и напоминают, ради кого и чего он сражается.       Гарри вертит в руках палочку Драко и вспоминает мягкий зелёный свет, окружавший его. Сердце, уже спокойное, бьётся умиротворённо. Оно не колотится, словно нервное, и в животе не чувствуется никаких бабочек, как было с Чжоу или Джинни. Те две влюблённости были чем-то иным. Он влюбился в них за красоту, ум и отвагу. Теперь Гарри сложно сказать, почему именно любит. Но он любит, и это даже уже не кажется чем-то противоестественным. Эта любовь согревает и придаёт смелости, потому что жизнь Драко теперь тоже зависит от исхода этой войны.       Сердце его спокойно и уверенно, даже когда начинается война и продолжается поиск крестражей. Он знает свою цель, идёт к ней шаг за шагом, пока его спокойствие не разрушает направленная на него волшебная палочка. Гарри смотрит на неё и только затем поднимает полный разочарования взгляд на Малфоя.       — Что привело тебя сюда, Поттер? — голос Драко вновь звучит надменно, а взгляд наполнен прежним презрением. Но Гарри больше не верит ему. Он оглядывает Забини и Гойла, затем вновь смотрит в глаза Драко.       — Могу спросить тебя о том же, — холодно отзывается он.       — У тебя моя палочка. Я хочу её вернуть.       — А та, что у тебя?       — Это моей матери. Она мощная, но… это не то. Она не слушается меня. Понимаешь? — очередная ухмылка и желание показать свою власть. Был бы Драко таким же смелым без своей завсегдашней свиты?       Гарри внимательно всматривается в его глаза, пытаясь уловить его ипостась без всей этой оболочки, но вдруг осознаёт нечто иное: он неравнодушен к Драко уже давно. На шестом курсе он думал, эта злость исходит от бурлящей в нём ненависти к Малфою. Теперь он отчётливо понимает, что злился, потому что не хотел любить человека, принявшего темную сторону. Не хотел любить того, кто не способен бороться даже за собственные светлые чувства. Гарри хочется встряхнуть Драко и закричать, чтобы он перестал вести себя как полный мудак. Он не может быть таким. Тот, кто любит его так сильно, просто не может быть, чёрт возьми, таким! И тогда Гарри не выдерживает.       — Почему ты не сказал ей? Беллатрисе. — Гарри замечает, как меняется взгляд Драко. В его глазах проскальзывает всё тот же испуг, и вся надменность исчезает прочь. Гарри хочет дать понять, что знает его секрет. Возможно, он бы обвинил его в своих же чувствах, однако они в комнате не одни. — Ты знал, что это я, — безжалостно напирает он. — Ты не сказал ей.       Драко цепенеет, и Гарри уже готов отступить, когда Гойл, явно не понимающий, что происходит, своим недалёким умом, ядовито шепчет ему в ухо:       — Давай, Драко. Убей его.       Но что бы тот ни говорил ему, Гарри знает, что Драко не посмеет. И даже когда он медленно достаёт палочку, Драко лишь предостерегает.       Да, он вполне уверен в Драко, однако от кровожадного Грегори Гойла его не спасёт никакая сила Амортенции. И тот успел бы атаковать первым, если бы не подоспела Гермиона.       Всё, что происходит потом, едва совсем не выбивает Гарри из равновесия. Адское пламя, вызванное неумелыми руками, поглощает всё на своём пути. Гарри едва не теряет Рона и Гермиону. Он едва не теряет Драко. Огонь безжалостно пожирает того, кто его сотворил, и понадобился один лишь миг, чтобы Гойла не стало. Лишь один такой же миг — и неверное движение могло унести вместе с ним и Драко. Гарри не хочет признаваться себе в том, что испытал облегчение от того, что на месте заживо сожённого не оказался заносчивый и надменный слизеринец. Гарри не хочет быть рад чужой смерти. Он хочет, чтобы всё это уже закончилось.

***

      Следующая смерть, которую видит Гарри, оказывает на него странные чувства. Все годы, проведенные в Хогвартсе, он ненавидел Снейпа. Каждый раз он безосновательно подозревал его в предательстве и каждый раз ошибался. Так случилось и теперь.       Гарри выныривает из тяжелых воспоминаний Снейпа и всё ещё не может до конца осознать, что только что увидел. Сердце колотится от страха приближающейся собственной смерти, и на этот раз её не получится избежать, как того не желай. Всё закончится так, как и должно было закончиться уже давно.       Когда Гарри идет умирать, он думает о своих родителях; о Сириусе, Люпине и Тонкс. Он думает о Роне и Гермионе, которые только-только обрели друг друга. О том, что не увидит, как их любовь становится всё крепче с каждым годом. Не увидит и восстановленный Хогвартс, так и оставшийся для него единственным домом. И ещё о том, что Драко Малфой светится для него зелёным.