Вежливо и токсично

      Наверное, они ведут себя как два мудака. Может быть, даже как три. Вахтанг хотел бы не видеть Максимова в ближайшем десятилетии. Макс смотрит на Лёшу так, как никогда ни на кого не смотрел, что идёт вразрез со всеми его словами и действиями. А Леонидов, кажется, только работу и замечает. В смысле, он ничего не говорит. Просто Вахтанг этого не слышал.        — Предупреждаю в последний раз: увижу тебя возле Леонова и… — под влиянием момента Лёша может много чего наобещать, но Макс его перебивает.        — Приказывать не надоело, а, товарищ майор? — ухмыляется он, так неприкрыто нагло глядя на Леонидова, что фактически даёт ему карт-бланш.        — Ты меня услышал, — рычит Леонидов. Как-то получилось, что он держит Макса за отвороты куртки, прижимая к гнездиловскому автомобилю. — Ни на что не посмотрю — засвечу так, что ночью без фар сможешь ездить.

***

Они катаются по полу, намертво вцепившись друг в друга. Макс гораздо тяжелее Вахтанга и сила удара у него — как у Тайсона, но Вахтанг, в отличие от многих криминалистов, не забывает про спортзал и тренировки по рукопашному бою, так что соперник из него более чем достойный. Он не уходит в глухую защиту — наоборот, что, похоже, только распаляет Максимова: глаза у него страшные, как будто подёрнутые дымкой. Кажется, это называется амок. Не то чтобы Вахтанг хотел это знать. Макс берёт его на удушающий, но оставляет Леонову свободными обе руки, и грех этим не воспользоваться, особенно если Вахтанг едва может дышать и кабинет начинает подозрительно вращаться и меркнуть. Леонов с усилием стягивает за шнур лампу со стола и обрушивает её Максу на голову. Тот издаёт странный звук, что-то между удивлённым возгласом и стоном, но отпускает шею Вахтанга и валится куда-то вбок. Леонова бьёт кашель, почти до рвоты, пока он судорожно хватает воздух. Ему становится немного легче, что, впрочем, не объясняет то, что он лежит на полу, раскинув руки, задыхаясь и хрипя. После такой драки подняться нет сил, да и не хочется. Макс медленно приходит в себя, прижимает руку к голове, делая вид, что ему совсем не больно. У него кожа на темени рассечена, и кровь здорово идёт, лампа оказалась добротной.        — А ты у нас, оказывается, не такой уж и безобидный? — Макс шипит сквозь стиснутые зубы, нащупывая края раны.        — А ты не алкоголик со стажем? — в тон ему отвечает Вахтанг, когда наконец-таки может нормально говорить. Его разбитое лицо Лёша никак не комментирует, мало ли, что могло случиться на расследовании. До тех пор, пока Вахтанг не разматывает шарф, случайно демонстрируя синяк от пальцев на шее. В глазах Леонидова — просветление.        — Вы что, дрались? — если бы взглядом можно было убивать… Хотя сей испепеляющий взор определенно предназначается Максу. Вахтанг неопределенно кивает. От этого простого движения возникает настолько глубокая боль, что он замирает со склоненной головой. Теперь можно вообще ничего не говорить: судя по виду Леонидова, он готов «идти на вы». На Максимова так уж точно.        — Да всё нормально, Лёш, — честно пытается успокоить его Вахтанг, искренне надеясь, что Леонидов не услышит лёгкую хрипотцу в его голосе. — Завтра буду как новенький.        — По тебе видно, — хмыкает Лёша. — Не раздевайся, поедем. Рентген в травмпункте выдаёт красивый снимок Вахтанга и светлую полоску на одной из лицевых костей. Трещина неприятная, практически перелом, но не смертельная, пусть внушительный список препаратов кальция и обезболивающих и заставляет усомниться. Ему прописывают поменьше открывать рот — в том числе для приёма пищи, — воздержаться от драк и прикладывать холод. Ночь у Вахтанга беспокойная и бессонная: тяжёлые мысли тянут ко дну, заставляя бессильно сжимать кулаки, слушая мерное Лёшино дыхание. Такая глупость, как будто Леонова никогда раньше не называли «гомиком», «пидором» или любым другим оскорбительным словом. Конечно, общество, в котором они живут, более чем толерантное, но идиоты были и будут во все времена. Хотя сейчас Вахтангу дико слышать, что когда-то однополые браки были легализованы не во всех странах, а людей нетрадиционной ориентации травили и унижали. Макс, похоже, в школе и Академии прогуливал занятия по этике. Впрочем, о его моральных принципах, повёрнутых на сто восемьдесят градусов, Вахтанг был наслышан.        — Так нравится подставляться? Или наоборот? Слышать такое — неприятно как минимум. Слышать такое от Макса — обидно вдвойне. Видимо, он решил перейти от дел к словам: обработанная рана на его голове и трещина в скуле у Вахтанга против этих мерзких высказываний — просто небо и земля.        — Максимов, что ты как маленький? — усмехается Гнездилов, оторвавшись от покера. — Так и скажи: ебля в жопу обижает Бога. Ну и тебя, разумеется. Он говорит это с невероятно серьёзным видом и настолько нечитаемым выражением лица, что Леонидов громко смеётся, привалившись спиной к Вахтангу. Скрыть смех за кашлем Лёша даже не пытается, как он обычно делает, так что через минуту и Вахтанг улыбается, прижав ко рту ладонь. Макс, кажется, надеялся заполучить Гнездилова на свою сторону, но Игорь, понаблюдав за тем, как Леонидов вытирает выступившие от смеха слёзы (капюшоном толстовки Вахтанга он это делает), поворачивается к Максимову:        — Видишь? — он царственным жестом обводит кабинет. — Небесная кара их пока не настигла. И вообще, ты в курсе, что гомофобия — это первый признак латентного гея? Такого удара в спину Макс точно не ожидал. Его передёргивает, а разнообразные эмоции на его лице (вплоть до отвращения) сменяют друг друга минимум трижды.

***

       — Как будто его кто-то покусал, — пожимает плечами Леонидов, пока они обедают в сетевом ресторане возле здания полиции. — Ничего, успокоится.        — Мне так не кажется, — вздыхает Вахтанг, отодвигая от себя тарелку с нетронутой пастой. Лёша, кажется, не настолько задет, а Леонову кусок в горло не лезет.        — Это личное, наверное. Мы в Академии были в параллельных группах, я с ним пересекался, — чуть неразборчиво говорит Леонидов с набитым ртом.        — Да ладно? — Вахтанг этого действительно не знал. Он придвигается ближе. — Ты мне не рассказывал.        — Да что там рассказывать? — Лёша пренебрежительно отмахивается. — Он же звездой был, сразу под протекцию Жарова попал. За Леной он ухаживал, вот его главная заслуга. В голосе Леонидова Вахтанг чувствует острую обиду человека, который сам себе прокладывал путь и карабкался по карьерной лестнице. Но Лёша быстро отходит и продолжает:        — У нас на курсе были два парня, они ещё в первый день открылись. Сейчас где-то у моря служат, — Леонидов улыбается своим воспоминаниям. — Так вот, Макс с ними долго общался, это я хорошо помню. Поэтому я не сразу тебе тогда поверил, извини.        — Ты знал его другим, за что извиняться, — пожимает плечами Вахтанг. — В третий раз уже.        — Он нормальный, вот увидишь, — Лёша говорит это так обнадёживающе, что ему волей-неволей хочется верить.       Макс изо дня в день старательно демонстрирует обратное. Вахтанг думает, что не удивится, если каким-нибудь утром обнаружит под своими окнами — именно под своей квартирой, Лёша живёт в центре города, камеры везде, — горящий крест. Хотя это не мешает ему работать: обсуждать все улики он может с Лёшей. Макс, однако, далеко не уходит: он не идиот, чтобы работать без оглядки на криминалиста. Угрюмое молчание и печать недовольства на его лице становятся привычным явлением. Пёс предубеждений хозяина не разделяет: Вахтанг и Лёша к умной овчарке всегда относились если не с уважением, то как минимум не забывали время от времени угощать. Тем более, что Пёс какое-то время жил у них, когда Макс попал в больницу. Разумеется, тогда никто ещё не знал об их отношениях.

***

И везёт же Максу войти в кабинет, пока Лёша помогает Вахтангу одеться — из больницы он приехал в одной куртке, накинутой поверх бинтов.        — Я не вовремя? — глумливо осведомляется Макс. — Прервал вас на самом интересном моменте?        — У тебя какая-то проблема? — холодно спрашивает Леонидов. Он осторожно продевает раненую руку Вахтанга в свитер — хорошо ещё, что рукава широкие.        — Нет, что ты, никаких проблем, — Макс привычно садится на свой — или скорее, собачий — диван. — Я должен считать всё это нормальным, ты ведь так говорил? Это ведь хорошо и правильно: двое моих коллег, работают в одном отделе. Спят, кстати, тоже.        — Так тяжело принять, что Леонидов не с тобой? — Вахтанг отмахивается от Лёши и нависает над Максом, уперевшись здоровой рукой в стену. — Или это кризис сексуальной идентификации?       Вахтанг здорово вымотан сегодняшним задержанием, и его терпение закончилось ещё несколько часов назад, когда пришлось подписать пару десятков бумаг из-за своего отказа от госпитализации — хотя врач вроде бы обрадовался. Вахтанг устал терпеть и сейчас, похоже, открыто провоцирует Макса, но тому не не надо повторять дважды. Он рывком поднимается на ноги и толкает Леонова в грудь. Вахтанга обжигает болью, но она ещё не настолько сильная из-за лекарств, так что, когда Максимов собирается оттеснить его ещё на несколько шагов, Леонов ждёт этого и останавливает Макса, готовясь в крайнем случае блокировать удар.        — Вахтанг, не надо, — Лёша загораживает его собой и высоко поднимает голову, смотря прямо в глаза Максимову. — Хватит на сегодня драк.        — Лёша, не лезь, — затыкает его Макс. Он сжимает кулаки, словно готовясь к столкновению. — Друг ты мне или нет?!        — Если ты не готов хотя бы смириться с тем, что я гей, то нет, — бросает Леонидов. — Мы никому в нос не тычем своей ориентацией, так что и ты изволь унять свою фобию с приставкой «гомо».       — Ладно, понял, — Макс поднимает перед собой руки, словно сдаваясь. Но в воздухе нарастает напряжение, а в глазах Максимова кружит тьма. — Один вопрос: кто кого? Ну так, чтобы я знал.        — Теперь ты можешь убираться к чёрту, — выплёвывает Вахтанг. — Не нравится работать со мной или с нами обоими — переводись!        — А что это вы здесь, я не понял? — с порога интересуется Гнездилов, вваливающийся в кабинет. — Кого сидим, чего ждём? У нас там ограбление, между прочим!        — Чёрт, — Лёша поворачивается к Вахтангу. — Я тебя хотел отвезти… Вахтанг кривовато улыбается ему, показывая, что всё в норме. Макс смотрит на них во все глаза, и Леонидов, бросив на него косой взгляд, поворачивается спиной ко всем и снимает с вешалки куртку Вахтанга. Набрасывает её Леонову на плечи, поправляет капюшон и, словно мимоходом, целует Вахтанга. Это неожиданно: Лёша немного скуп на проявление чувств, особенно на людях. Это поцелуй в лоб, практически целомудренный, но Вахтанга затапливает ощущение тепла.        — О, я, пожалуй, пойду, а то, боюсь, вытошнит Гнездилову на стол, — и ведь надо было Максу испортить момент. — Не тычут они…       Он выходит из кабинета вместе с Псом, нарочито шаркая. И ведь даже дверью хлопнуть умудрился.       Козёл, думает Вахтанг. Лёша выглядит если не расстроенным, то задетым, и Леонов немного неловко обнимает его одной рукой, притягивая к себе. Кажется, на миг Лёша позволяет себе уткнуться носом в его шею, что о многом говорит. Ему ещё нужно экипироваться для выезда, поэтому Вахтанг отказывается, чтобы Леонидов провожал его, и через три двери, лифт и коридор оказывается на морозе, выдыхая пар.       Хочется только спать, причём желательно — вместе с Леонидовым, но у Лёши обычный рабочий день — если повезёт и никто никого нигде не убьёт — то до семи, а сегодняшнее ограбление явно не оставляет им шансов побыть вместе. Настроение — хуже некуда, рука двигается плохо, а ключи от Лёшиной квартиры Вахтанг оставил в столе, причём всё это он понимает, когда выходит на улицу в расстёгнутом виде и без шапки — хотел надеть в коридоре, но не вышло. Проще, наверное, поехать к себе — свои-то ключи рядом, в кармане. Он не робкого десятка, но вернуться в кабинет — гущу конфликта, — сегодня выше него.       В метро Вахтанг едва не засыпает, привалившись к поручню. Свободных мест нет, в вагоне толкучка, а он просто смертельно устал. На выходе с эскалатора Леонов запинается и привычно пытается схватиться за поручень, но предплечье простреливает такой болью, что он едва не поминает «гнездомать» всуе.       Родные пенаты встречают его спертым воздухом и многочисленными пылинками, пляшущими в свете прихожей. Вахтанг некстати вспоминает, что три дня тут не появлялся — субботу-воскресенье они с Лёшей провели вместе, а с понедельника на вторник ловили убийцу. Вахтанг снимает ботинки, наступая на задники, чтобы не развязывать шнурки, и идёт открывать все окна. Квартиру, конечно, здорово выстудит, но в доме всегда было немного сыро, а без проветривания здесь климат — как во Вьетнаме, можно бросить под ноги пару мин-ловушек для полного погружения. Порванная рубашка, которую с него сняли в больнице, пока зашивали, отправляется в мусорное ведро вместе с пакетом.        В ванной Вахтанг осматривает длинный порез на предплечье. Ему нечасто достаётся, всё-таки криминалист — не оперативник в привычном смысле этого слова, но сегодня ему не повезло: предполагаемый убийца оказался амбулаторным пациентом психбольницы. Его прыжка из-за дверей никто не ожидал, особенно Вахтанг, на которого и бросился этот псих с ножом в руках. Хороший такой нож, лучший друг мясника. Тесак, одним словом. Повезло ещё, что руку порезал, а не горло. Пока обезболивающее действует, и Вахтанг может осторожно полить швы — их целых десять — перекисью и заново наложить повязку.       Холодильник грустно сверкает почти пустыми полками: кусочек сыра в упаковке непонятно какой давности и молоко, ароматизирующее всю кухню запахом повесившейся мыши, так что Леонов без сожаления отправляет сей продуктовый набор вслед за рубашкой в мусор. На самом деле после лужи собственной крови на полу от еды тошнит. Вахтанг не брезгливый, но картинка перед глазами слишком чёткая. Больше хочется пить: его зашивали под общим наркозом — пожалели, что ли, и теперь во рту настоящая пустыня. Вахтанг одной рукой неловко набирает в чайник воду и со второй попытки, сломав несколько спичек, зажигает газ. В кружку падает единственный оставшийся чайный пакетик и ложка сахара.       «Двое сбежали», пишет Лёша около шести. Вахтанг сдавленно чертыхается. Теперь он с Леонидовым увидится не раньше четверга, и это в лучшем случае. Леонов плещет в кружку из чайника, разбрызгивая мелкие капли по столу. В воде много известняка после аварии на трубопроводе, и чай получается тёмный и мутный, с соответствующим запахом штукатурки, но он горячий, что самое главное, так что Вахтанг жадно пьёт, обжигая губы каждым глотком. По-хорошему, пить всё ещё хочется, точнее — ещё больше согреться — но заваривать больше нечего, так что Вахтанг допивает один чуть разбавленный холодной водой кипяток.       От тепла и усталости слипаются глаза, но Леонов долго ворочается, пытаясь устроиться так, чтобы не беспокоить рану. Служба в полиции весьма и весьма способствует сбиванию всех биоритмов, все они отлично умеют спать, где придётся, и даже такое неудобство в виде пробитой руки не может помешать. В восемь телефон радостно вспыхивает новым сообщением, но Вахтанг уже спит.       Вообще-то среда у него — заслуженный выходной, скорее всего единственный на ближайшие две недели, и стоило бы выспаться, но в начале пятого заканчивается действие анестетика, и Вахтанг просыпается от пекущей боли. Чуть пошатываясь, он идёт в ванную, прижав руку к груди. Швы вроде бы не воспалены, но кожа чуть теплее, чем хотелось бы, и рану болезненно дёргает.       Звонок в дверь вырывает Вахтанга из глубоких раздумий о важности руки как конечности, которая сейчас довольно бесполезна и вдобавок здорово болит, так что топор кажется вполне разумным решением проблемы. Он идёт открывать, так ничего и не обработав, и предстаёт перед Лёшей — а это именно он — в не самом приглядном виде, включающем штаны — одну штуку, и неприкрытую руку с чёрными точками швов, стягивающих рану. Хотя что есть приглядный вид для людей, которые видели друг друга в абсолютно любых ситуациях и обстоятельствах?        — Привёз тебе лёд, — говорит Леонидов, беспокойно оглядывая его, и в этот момент Вахтанг думает, как сильно любит его. В руках у Лёши бумажный пакет из аптеки — всё по рецепту, который Леонов вчера — тоже — забыл на столе, — и пластиковый пакет родом из «Перекрёстка». Всё утро Вахтанг проводит, как и хотел, в постели с Леонидовым, но отнюдь не в романтическом — или эротическом — смысле. На подвиги, любые, даже постельные, совершенно не тянет: Леонову, оказывается, выписали уйму лекарств: антибиотики, мази для руки и какую-то серебристо-белую пенку для ссаженной щеки — ударился, когда его сбили с ног, — что они с Лёшей возятся около четверти часа, прежде чем порезанное предплечье скрывается под специальной повязкой. Вахтанг уже успевает устать от боли; он злой, раздражённый и не особо вежливый, но Леонидову стоит поставить памятник за терпение: он ничего не говорит, когда Леонов невнятно рычит в ответ на любое слово, и они просто до обеда лежат поверх заправленной кровати, потому что термостат теперь работает, как надо, и в комнате очень тепло. Вахтанг думает, что он совсем не порядке, пока Лёша скармливает ему антибиотик широкого спектра под прикрытием солёных крекеров и довольно сильный обезболивающий порошок, почему-то с лимонным вкусом. Леонидов заслуживает награды хотя бы потому, что позволяет Вахтангу лежать у себя на коленях и прижимает пакет с сухим льдом к руке Леонова, чуть ниже локтя. Они смотрят «Прометея», хотя Лёша видел его уже несколько раз, это один из его любимых фильмов (после «Войны миров»), а Вахтанг не очень любит разную инопланетную дичь, выбирающуюся из человека, ему и по долгу службы хватает червивых трупов, щедро начиненных личинками опарыша. В любом случае это отвлекает от боли, и к середине фильма Леонов больше всего симпатизирует андроиду. К тому моменту, когда Создатель отрывает голову несчастному, но хитрому роботу, боль в ране притупляется ровно на столько, чтобы снова попытаться заснуть, но Вахтанг не делает этого по двум причинам: из уважения к Лёше и опасения, что проспит весь день, чтобы проснуться вечером, не чувствуя временных оков.       Его подташнивает скорее из-за лекарств, чем от голода, но Лёша снова запихивает в него треть пачки печенья и какие-то таблетки для желудка, прежде чем удовлетворяется результатом.        — Что там с ограблением? — спрашивает Вахтанг, когда мысли собираются в связные цепочки.        — Да глупость какая-то, — пожимает плечами Леонидов. — Не грабители, а «мокрые бандиты» какие-то: и под камерами засветились, и охрану не смогли остановить. Мы приехать не успели, а они уже сдались, причём из троих двое ранены, у них даже сбежать дальше соседних дворов не вышло.        — Все бы так, — сонно говорит Вахтанг. Обезболивающее очень сильное, и его начинает выключать.        — Тебе надо отлежаться пару дней, — осторожно начинает Лёша. — Отдохнёшь, в себя придёшь, заодно и рана подживёт.        — Завтра я буду в порядке, — Вахтанг слабо улыбается, когда Лёша своей рукой закрывает ему глаза. Благодатный мрак целебного сна затягивает Леонова раньше, чем он успевает подумать о мертвецах. Утром Леонидов выглядит немного помятым, но в целом — свежим и отдохнувшим, а Вахтанг чувствует себя так, как будто его руку отгрызли, а потом заживо похоронили бешеные собаки. Он жалеет, что не взял больничный ровно до тех пор, пока Лёша не растворяет в стакане очередной обезболивающий порошок и не сооружает ему перевязь для руки из сложенного бинта. Правда, Леонов теперь сам не может шнурки завязать, но в этом минусе кроется очевидный плюс — всё это делает Лёша, даже застёгивает на нём куртку поверх повязки. В отделении они производят небольшой фурор, и кто-то радостно хлопает Вахтанга по спине: псих оказался тем самым загадочным убийцей, проходившим теперь по двум «глухарям». Предыдущие жертвы были убиты тем же тесаком, которым Леонов едва не был упокоен. Не самый лучший повод для радости, но какой есть. В «Следователях. 108», их кабинете, царит загадочная тишина, не хватает только сверчков и перекати-поля, хотя Гнездилов должен быть где-то поблизости — судя по очередной покерной партии, открытой на его компьютере, а вот Макс опаздывает. Телефон звонит чуть позже одиннадцати: Лёша прочно завяз в бумажном завале на своём столе, накопившемся за его вчерашний выходной. Вахтанг впоглаза читает отчёты по ограблению, не переставая удивляться количеству наркотиков, обнаруженных в крови преступников: удивительно, что они могли вообще двигаться, не то что грабить, тем более ювелирный. Очередное странное убийство выдёргивает их из натопленного кабинета на мороз — хотя сейчас только октябрь, но после всех атак с применением химоружия, случившихся лет дцать назад — Вахтанга даже в планах не было, — всё в норме. Даже минус пятнадцать. Лена при виде него широко улыбается, и Вахтанга чуть попускает: хоть кто-то рад его видеть. Леонов осторожно вешает фотоаппарат на шею, плавно сгибая больную руку, и достаёт блокнот с ручкой. Здесь он нужнее, чем в отделении, поэтому перевязь упокоилась в мусорном ведре, как только они приехали на место преступления. Леонидов краем глаза посматривает на него: операм делать нечего, пока не собраны все улики. И Лёша беспокоится, что вполне естественно: врач снимет с него три шкуры, если узнает что Леонов всё же вышел на работу.       Вахтанг видит Макса в свете голубоватой больничной лампы, и его кожа кажется прозрачной. Леонов десятью минутами ранее фотографировал всё то, что немного позже поможет раскрыть убийство молодого человека в дорогом пальто, которого подбросили к воротам госпиталя в старом холодильнике. Улики более чем странные: разбитый телефон, окурки — некоторые ещё тлели, след от протектора перед входом в больницу и неожиданно — стреляная гильза в кустах, хотя предварительная причина смерти — асфиксия. Под ногтями трупа тёмная кайма, а у основания большого пальца длинный порез, как от бритвы.       Молодой человек оказывается сыном одного из местных наркобаронов, который успешно прикидывается бизнесменом и сейчас общается с одним из заместителей Георгиевского, так что они все всерьёз опасаются войны между группировками. А это гораздо хуже, чем банальные бандитские разборки. Макс на этот раз ничем помочь не может, Пёс только скулит, и даже не подходит к холодильнику, только чешет лапой морду. Следы посыпаны чем-то вроде «кайенской смеси», и несчастная собака обречена чихать ещё как минимум сутки.       Обратно Вахтанг едет в машине экспертов, с трудом вспоминая, когда последний раз добирался до отделения таким образом. Его чуть потряхивает от холода, и кого-то из стажёров, чьё лицо Леонов не запоминает, заставляют уступить место в кабине, возле печки. Сидеть между водителем и Леной очень уютно на самом-то деле.       А вот с Леонидовым поначалу — не очень.

***

       — А ты младший по званию, вообще молчи! — бросает Леонидов в разгар спора с Гнездиловым. Леонов всего лишь попросил их помолчать, довольно трудно работать, когда над ухом собачатся опера.        — Это что, скрытый комплекс? — тихим невыразительным голосом спрашивает Вахтанг.        — Ой-й, тебе-то какая разница? — тянет Гнездилов противным голосом. — Твоё дело — вон, улики искать.        — Конечно, — пожимает плечами Вахтанг, тщательно давя саркастические нотки. Тоненькая ниточка свидетелей и преступников сегодня ночью привела их в медицинский университет в соседней области — ловят маньяка. Леонов не так долго работает с оперуполномоченными из этого отделения, его самого по ряду причин перевели из другого района. Хотя десять месяцев — порядочный срок, но даже простые правила приличий не дают права Леонидову так себя вести, они вроде бы нормально — более чем, на самом-то деле, — общались. Территория кампуса очень большая, несколько общежитий и учебных зданий, плюс всевозможные лаборатории. Эксперты буквально разрываются, поэтому Вахтанг сам вызывается идти дальше, а не топтаться со всеми на одном месте, точнее, в административном крыле, где были найдены первые следы. По-хорошему каждого криминалиста должен сопровождать опер, но откуда бы им взяться в таком количестве?       Поэтому в своём поиске Леонов заходит достаточно далеко, чтобы оказаться в последнем корпусе университета. Табличка «Морг — 2-й этаж» мотивирует убираться отсюда побыстрее. Вахтанг бродит по пустым коридорам, заглядывает в кабинеты, краем уха слушает рацию, периодически выходя на связь — и ничего. Он осторожно поднимается по лестнице без перил, прижимаясь боком к стене. Моргом красиво назвали помещение с установками для препарирования мелких грызунов и, похоже, кошек. Местный сленг, в общем-то, никакой это не морг. А вот в подвале Вахтанга ждёт сюрприз. Леонову вообще повезло туда попасть: на входе был кодовый замок, но маньяк был точно не в курсе ещё одной двери в технической комнате. Вахтанг делает вдох и тут же кашляет, торопясь закрыть рот и нос. Мертвечина. Подвал переоборудован: забит холодильниками, почти все сломаны, датчики температуры показывают приличный плюс. Вахтанг надеется, что это и есть обещанный на втором этаже морг, по сути своей в нём и должны быть мёртвые тела. Все его ожидания разбиваются о раздувшиеся, гниющие трупы, издающие отвратительную вонь. Эти останки принадлежат последним жертвам маньяка — некоторые трупы пока узнаваемы. Вахтанг закрывает холодильник, ловя своё чуть зеленоватое отражение, — от таких миазмов желудок просится наружу, — и переключается на общий канал, но как только он открывает рот, чтобы доложить, рация вылетает из его рук, выбитая пулей. Леонов понимает, что каким-то чудом ему не попали в голову. Он падает за прозекторский стол, надеясь спрятаться — глупо, но следующий выстрел гремит у него прямо над ухом: обжигая висок, вырывая Вахтанга из ступора. Ноги работают быстрее мозга, и он, резко вскочив, бежит через всю комнату, пинком выбивает хлипкий замок на двери, ведущий в лабораторию. Соображается как-то туго, Вахтанг не может сообразить, откуда в него стреляли, и почему не попали. Последнее должно его радовать, но мысли, вязкие, как разбитая колёсами грязь, словно путешествуют вразброд, не желая образовывать суждения и умозаключения.       Остатков соображения хватает, чтобы забиться под стол с пробирками. Теперь от входа в лабораторию — и смерти, — его отделяет тумбочка на колёсиках и маленькая тележка с колбами. Когда кто-то вбегает в морг, громко зовя его, а потом заходит в лабораторию, Леонов, не моргая, смотрит прямо перед собой, сжав табельный «Макаров» во вспотевших руках.        — Живой? — кричит Леонидов. Вахтанг опускает пистолет, облегчённо выдыхая.        — Вроде да, — Леонов выбирается из-за своего укрытия. — Вы его задержали?        — Кого? — неудоменно спрашивает Леонидов.  — Чёрт, у тебя кровь, — он опускается на одно колено, готовый в любой момент стрелять, и проводит чуть выше уха Вахтанга, демонстрируя ему испачканную ладонь. И правда кровь. Уже подсохшая.        — Он же стрелял почти в упор, — Леонидов выглядит растерянным. — Что здесь вообще происходит? Вахтанг чувствует, как в его голове со скрипом поворачиваются шестерёнки, обильно политые алым. Картина дела медленно становится на свои места.        — Я знаю, что. Это невидимка, — буднично, как прогноз погоды, сообщает Леонов, обнаруживая, что говорит громче, чем обычно. — Из поражённого района, ты должен его помнить. Проходил по одному из дел месяцев семь назад. Был отпущен, на него ничего не было. Он одноглазый и почти слепой на оставшийся глаз. Использует эликсир класса «Д», вы не смогли это доказать.        — Ты, что, вызубрил все архивные дела? — спрашивает Леонидов, прижимая к его голове чистый платок. Вахтанг чувствует тепло его рук даже через ткань. Маньяк не намерен отпускать их далеко: он стреляет в них в коридоре, но все его пули уходят в молоко. Леонидов толкает неприметную угловую дверь и тянет Вахтанга следом. Это хранилище — здесь железные полки вдоль стен, разделенные секционными перегородками. Что бы здесь ни было, оно представляет опасность: железные решётки надёжно удерживают содержимое дальних стеллажей, а железные коробки то и дело подрагивают.        — Ушёл, наверное, — тихо говорит Леонидов, когда они проводят в тишине ещё семь минут.       Словно в насмешку над его словами в коридоре под чьими-то ногами скрипит паркет. Шаги отрывистые и неуверенные, это точно не один из оперативников. Вахтанг на секунду кристалльно чётко понимает: их здесь убьют, они как на ладони даже для одноглазого. Перед внутренним взором стоит будущая архивная фотография: его мозги будут на этих полках, а Леонидова — там, чуть ниже, возле ящика. Их расчлененные тела найдут в тех же холодильниках, где Вахтанг обнаружил остальных жертв. Рано или поздно маньяк выдаст себя и будет убит, но двумя его последними жертвами останутся не умудренная возрастом женщина и пятнадцатилетний парень, а оперуполномоченный — одна штука и криминалист — тоже одна штука.        В ответ на беззвучную молитву Вахтанга и отчаянный удар ладонью позади себя часть стены сдвигается, и они оба падают туда. Потайная дверь мгновенно блокируется, за секунду до того, как в хранилище врывается маньяк, поливая всё огнём. Затаив дыхание, Леонидов слушает, как преступник выпускает последнюю пулю и уходит. Удаляющиеся шаги быстро стихают, но выходить рано. Вахтанг, судя по звуку, шарит по стене где-то сбоку в поисках выключателя, но тот, видимо, конструкцией не предусмотрен. В тайной комнате мгла непроглядная, они не видят ни друг друга, ни даже собственных пальцев. Хорошо, что среди них нет клаустрофобов, потому что это испытание не для слабонервных: тьма и стены, до которых можно локтем достать. Потолок низкий: при попытке встать Леонидов задевает его макушкой, не успев и колени разогнуть. Он сидит, скорчившись, чувствуя ногу Вахтанга возле… Леонидов выругался, если бы мог себе такое позволить. Они притиснуты так, что не двинуться. И Вахтанг совсем рядом, он сидит к нему вплотную, и этого хватает, чтобы тело Леонидова начало отзываться на ощущение чужой близости.        — У тебя там второй пистолет, или это то, о чём я думаю? — говорит Вахтанг через плечо. Леонидов пытается отстраниться, но здесь слишком тесно, и в итоге он всё равно оказывается зажат между стеной и Леоновым.        — Не шевелись, — шипит Леонидов.       Вахтанг усмехается, радуясь, что в темноте его лица не видно.       Действие эликсира заканчивается, когда они с Леонидовым перебежками поднимаются на первый этаж. Маньяк с гулким хлопком появляется метрах в двадцати от них, возле кабинета с покосившейся табличкой «Кабинет политологии». Леонидов когда-то успел сменить оружие, и из тазера вылетают два длинных щупа, впивающихся в оголённый участок шеи преступника, который падает и бьётся в конвульсиях на полу.       Оперативники встречают их на выходе из корпуса, когда маньяк уже успевает очнуться и теперь грозит им немедленным расчленением. Леонидов в воспитательных целях бьёт его по шее рукояткой пистолета, и Вахтанг не может его за это винить. Преступника пакуют в машину, Леонов возвращается за своим чемоданчиком, который уронил, убегая. Он собирается ехать вместе со всеми криминалистами, но, выйдя на улицу, с удивлением обнаруживает, что Леонидов ещё не уехал и стоит возле своего «Доджа», опираясь на дверцу.       Его взгляд — приглашение, его взгляд — признание, и Вахтанг не намерен его упустить. Они и так потеряли непростительно много времени.       В отделении Леонова сразу отправляют к врачам, которые долго осматривают его, подозревая едва ли не разрыв барабанной перепонки, но, к счастью, не находят ничего, даже контузии у него нет: Вахтанг просто оглушён, а кровь была из раны от срикошетившей пули. Леонидов ждёт его в коридоре. Он успел переодеться: синий костюм и белая рубашка, но Вахтанг уверен, что всё это на нём долго не задержится.       Они возвращаются в отделение: Леонов крутит головой, пытаясь услышать что-нибудь левым ухом, однако это пока бесполезно. Официально их никто не отпускает, хотя они работают уже третьи сутки с небольшими перерывами — но Громов отправляет на общий коммутатор сообщение о двухчасовом отдыхе. Время зря не хочется тратить, так что через десять минут Вахтанг уже в жилом крыле, раздевает товарища майора и убеждается, что никакими комплексами там и не пахнет. Он целует Леонидова так, как никогда и ни с кем… Вообще никогда.       Они успевают перейти на «ты» где-то в промежутке между последними пуговицами рубашки Леони… Лёши, он сам попросил по имени, и оно скользит на языке Вахтанга, когда он нависает над Лёшей, прежде чем снова поцеловать.       Он невозможно красив, его не портят даже расцветающие отметины, которые Леонов оставляет на бледной коже — обязательно так, чтобы можно было скрыть под одеждой; у него длинный шрам ниже ключицы и вдавленный — над бедром. Вахтанг смотрит на мир как сквозь воронку и видит только стонущего под ним Леонидова — его фамилия слишком приятна, чтобы полностью отказаться называть его так. Он отзывается на каждое прикосновение, заставляя Леонова сгорать изнутри, чему не препятствует даже такое досадное неудобство, как нарушенный слух. Вахтанг проверяет границы: насколько далеко Лёша готов зайти, но тот с лёгкостью позволяет вертеть собой, как угодно, даже когда Леонов с намёком упирается непонятно когда смазанными пальцами ему под яйца, щекоча сжатые мышцы входа.        — Я не большой любитель командовать, — признаётся Леонидов срывающимся от возбуждения голосом. — Так что вперёд.       Вахтанг с усилием сглатывает, когда Лёша переворачивается на живот, откровенно подставляясь. Как бы он не распоряжался всем и всеми, активная позиция его, похоже, ни разу не привлекает. Вахтанга потряхивает от этой открытости человека, которого он в своё время считал самым зажатым и каким-то придавленным, словно мешком по голове стукнутым. Теперь он звезду с неба достанет, лишь бы доставить ему удовольствие. Перерыв не слишком долгий, но Вахтанг старается не торопиться в меру сил. Улики тоже требуют особой внимательности и ловкости — в том числе и пальцев — так что с подготовкой у Леонова проблем нет: он превосходно чувствует, как нажать, где надавить и провернуть кисть, чтобы увидеть это беззащитное выражение на лице у Лёши. Вахтанг хрипло дышит, щёлкая латексом презерватива, когда наконец может заменить пальцы членом. Лёша ожидаемо чуть зажимается, но справляется с собой и подаётся навстречу раз за разом.       Или Леонов перестарался в своём стремлении сделать хорошо, или у Леонидова просто давно никого не было — может быть, всё сразу, — но Лёша не выдерживает раньше него. У Вахтанга вспыхивает перед глазами, когда его член изнутри сжимает, всё ближе подводя к грани, а Лёша низко стонет, кончая.       Вахтанг прекрасно знает, насколько его партнёр сейчас чувствителен, продолжать нельзя, так что он осторожно отстраняется. Леонов перевозбуждён, и это не очень хорошо, ему приходится сильно прикусить щеку, и его лицо предательски выдаёт его, потому что Леонидов, судорожно восстанавливающий сбитое дыхание, вдруг стягивает с него резинку и сильно проводит по члену ладонью, заставляя Вахтанга толкнуться в ответ. В этом Лёша действительно хорош, проносится в голове у Леонова, пока ловкие пальцы обводят по кругу головку его члена, собирая капли предсеменной жидкости. Он вздрагивает всем телом, пачкая свой живот и Лёшину руку густым семенем.       Вахтанг не позволяет Леонидову даже отодвинуться, чтобы вытереться, он жарко выдыхает, проводя носом по его шее, чувствуя своей грудью заполошный стук чужого сердца. Лёша касается аккуратной повязки-бабочки на виске Леонова: это — напоминание, это — начало. До конца перерыва остаётся не больше десяти минут, и они едва успевают смыть предательские следы общего удовольствия, оставшегося на предплечьях и животах. Вахтанг успевает сменить грязную рубашку на тонкий красный свитер, прекрасно зная, как выглядит в нём, судя по судорожному вздоху за спиной. Леонидов тщательно заправляет свою рубашку под ремень, пряча две оторванные снизу пуговицы в карман пиджака, и эта щепетильность так веселит Вахтанга, что он не может смотреть на Лёшу без улыбки всю дорогу до кабинета.

***

       — Ты думаешь, что гомосексуальность передаётся через рукопожатие? — Лёша говорит это так громко, что все в коридоре оборачиваются на них. Макс, не обращая ни на кого внимания, прокладывает себе дорогу через толпу лаборантов. Их руководитель-эксперт, Лена Жарова, осуждающе качает головой. Вахтанг внезапно вспоминает время, когда все — и даже он, — думали, что Леонидов и Лена вместе. Чуть не поженили их всей полицией. Но все слухи развеялись в тот самый момент, когда одним осенним утром их порог переступил хмурый небритый мужик с собакой. Как оказалось, лучший следователь — с приставкой «бывший» и даже «пьющий», ученик отца Лены, Максим Максимов, которого Лена и Лёша вытащили из пятилетнего запоя, начавшегося после смерти Жарова-старшего. Вахтанг впервые разговаривал с Максимовым, отвязывая его от радиаторной решётки автомобиля одного из крутых бизнесменов. От помощи Макс отказался и всю бандитскую шайку отправил за решётку сам.

***

       — Лена, привет, — Вахтанг бросается ей наперерез через весь коридор. — Отчёт о вскрытии ещё не пришёл?        — Через пару часов будет готов, — отвечает Лена и вдруг улыбается кому-то за спиной Леонова. — Ой, здравствуй, мой хороший! Вахтанг оборачивается и видит Пса, непривычного чистого. В зубах у него какой-то свёрток, в котором легко угадывается куртка Макса. Лена присаживается рядом с собакой и ласково гладит его по голове:        — А хозяина где потерял? — Пёс глухо ворчит сквозь плотную ткань куртки, но из пасти её не выпускает.        — Хозяин здесь, — голос Максимова звучным эхом отдаётся в просторном холле. В голове Вахтанга его внутренний профессионал привычно отмечает детали: оседающие хлопья пены на ботинках и потемневшие от воды джинсы Макса плюс дочиста вымытый Пёс равняются автомойке самообслуживания, а торчащий из куртки край талончика сообщает о том, что машину Макс мыл в подвальном комплексе полиции.        — Привет, Ленусь, — Макс даже улыбается ей. Ровно до того момента, пока не замечает Леонова. Вахтанг едва сдерживает порыв сложить руки на груди. Так даже на таракана не смотрят, честное слово. Лена в последний раз треплет Пса за ухом и выпрямляется. Вахтанг буквально слышит, как в её голове складываются кусочки паззла.        — Максимов, прекрати, — строго говорит она.        — Да что не так-то, Лен? — Макс выглядит так, как будто действительно не понимает, в чём дело.        — Я не знаю, что с тобой происходит, — качает головой Лена. — Но твоё поведение недопустимо.        — У нас свободная страна, — словно оправдывается Макс. — Я уже не могу на Леонова посмотреть? Фамилию Вахтанга он произносит как название особо мерзкого насекомого.        — Максимов, не смей, — Лена даже повышает голос. — Омерзительно.        — Вижу, ты мне не рада, — кривится Макс. — Хотя что это я: лучший друг женщины — это гей, да? У Вахтанга в груди поднимается глухое рычание. Он никогда не обнаруживал у себя склонности к агрессии, но сейчас документы летят на пол, теряя листы, а Леонов делает шаг навстречу Максу, сжав кулаки. Максимов только этого и ждал: он, похоже, напряжённо ищет возможности снова разбить Вахтангу лицо.        — Хватит, вы, оба, — Лена встаёт между ними, не давая и шагу сделать. — Я сказала, хватит! Последнее, что нужно вам обоим — взыскание за драку!        — Ухожу-ухожу, — бормочет Макс и хлопает по ноге, подзывая Пса. Тот скулит, но подчиняется.        — Спасибо, — просто говорит Вахтанг. Стоит улыбнуться, но уголки рта не желают подниматься. Ему тридцать семь, и гомофобы в его окружении заставляют даже не расстраиваться, но чувствовать себя неполноценным.        — Максимову точно надо разобраться в себе, — от Лены это звучит как приговор. — Даже в подворотне уже не услышишь того, что он говорит. Отвратительно.        — Лёша считает, всё не так, — Вахтанг присаживается на колени, поддёрнув брюки, и собирает с пола бумаги, только чтобы не встречаться с Леной взглядом. — Что он не гомофоб.       — Леонидов может много чего говорить, но со времён нашей учёбы Макс изменился. Я не про алкоголь, ты не подумай, — спохватывается она. — Просто Максимов уже не тот рубаха-парень — Лёша упорно видит не настоящего его, а версию Макс-пятнадцать-лет-назад, из Академии. Сейчас всё по-другому… После смерти моего отца мы оба были в раздрае.        — Думаешь, Максу ещё надо повзрослеть? — спрашивает Вахтанг. Просто чтобы спросить. Чтобы кто-то дал ему надежду.        — Думаю, что он должен, как минимум, держать своё мнение при себе. И радоваться, что Громов пока ничего не знает, — припечатывает Лена. Вахтанг присвистывает. Действительно, как можно было не вспомнить их шефа, который уже лет двадцать счастливо живёт в браке. Однополом, между прочим.

***

      Макс просто-напросто разрывает его отчёт. Пополам, потом ещё раз пополам, и ещё раз, потом на много полосок и наконец — на мелкие кусочки. Прямо как конфетти, которое прямо сейчас оседает на плечах и голове Леонова — Макс швырнул его отчёт, или то, что от него осталось, ему в лицо.       Это не то чтобы обидно, нет. Просто отчёты Вахтанга лучшие, всегда. По профессии положено. Он и за Леонидова несколько раз писал: у Лёши вообще-то писательский талант — дай Бог каждому, но в казённые формулировки не укладывается. Полковник предлагал однажды отправить его отчёты на областной конкурс сочинений. Для начальной школы. Так вот, отчёт медленно замусоривает кабинет, на часах — двадцать сорок шесть, а дедлайн — до завтрашнего утра. После двух ночей расследования убийства в пригороде с отрывочным двухчасовым сном в машине и одним перерывом — ещё и кофе в деревенской глуши отсутствовал как класс, — Вахтанг даже ругаться не может, не то, что сообразить дать в ответку. Макс от него, видимо, ждал последнего, судя по выражению лица. Он и так открытая книга — по крайней мере, для Вахтанга, — а сейчас ещё и очень старается не выглядеть удивлённым, когда Леонов с тяжёлым вздохом садится обратно за свой компьютер: большая часть отчёта у него есть в электронном виде, но три последние страницы он не сохранил, что зря. Теперь будет знать на случай таких варварских уничтожений его многочасового труда.        — И что, ты мне даже морду бить не будешь? — осторожно интересуется Макс. Пёс у его ног скулит. Он, в отличие от всех остальных полицейских-человеков, успел набить брюхо у сердобольной деревенской вдовушки, пожалевшей несчастную замученную собачку. «Несчастная собачка» ни молоком, ни холодной гречневой кашей не побрезговала, Макс-то тоже разносолов дома не держит.       Вахтанг качает внезапно потяжелевшей на пару килограмм мозгов головой. Странно, вроде бы и обезвоживания у него — теперь — нет, литр чая выпил в отделении, жалко только, что без сахара, а язык во рту кажется неприятно распухшим и сухим. Он, не смотря на Макса, пишет сообщение Лёше: «задержусь (», и возвращается к отчёту: стучит по клавиатуре, параллельно открыв ещё несколько окон с отчётами баллистиков. Когда Вахтанг наконец нажимает «отправить» — ничего, не переломятся следователи соседнего отдела зайти на электронную почту — в кабинете он один. Леонидов ждёт его в машине уже часа полтора. Точнее, дремлет за рулём, откинувшись на подголовник, и не сразу просыпается, когда Вахтанг занимает пассажирское кресло.        — Всё хорошо? — интересуется Лёша, отчаянно зевая. По-хорошему, за руль ему нельзя, но у Вахтанга прав нет, а Леонидов всё-таки поспал немного дольше.        — Да, порядок, — Вахтанг едва может держать глаза открытыми, но мало-мальские правила приличия буквально заставляют его сидеть прямо и отвечать на вопросы.       — Я Макса видел, — медленно говорит Лёша, когда они выезжают на проспект. — Он так выглядел, как будто у него все шаблоны порвались. Что ты ему сказал?        — Я?.. — Леонову настолько хочется спать, что этикет отправляется к чёрту. — Ни… Ничего.       Он чувствует себя странно, если не сказать — нехорошо. Леонидов ещё пытается что-то спросить у него, но Вахтанг не отвечает. Он может смотреть только вперёд, практически не моргая. Его выдёргивает из этого состояния, когда он понимает, что они не двигаются, а мотор заглушен. В лицо бьёт неоново-зелёный свет прожектора, подсвечивающий рекламный щит на обочине.        — Доброй ночи, — Вахтанг перекатывает голову налево. Кресло Леонидова опущено назад, а сам он ставит маленькую бутылку фруктового чая в подстаканник.        — Который час? — Леонов с трудом выпутывается из-под Лёшиного пуховика.        — Половина одиннадцатого. Не хотел тебя трогать, ты вроде бы задремал, — Леонидов опускается на своё место и отхлёбывает чай. — Там авария, уже сорок минут стоим, и не объехать. Дорогу расчищают ближе к полуночи: пострадавших забирает вертолёт, чудом приземлившийся на трассе; искорежённые машины увозит эвакуатор. Вахтанга накрывает волной беспокойства у подъезда, совершенно безосновательно. Тревожное чувство, грызущее его рёбра изнутри, заставляет незаметно поморщиться, пока они поднимаются по лестнице и Леонидов открывает дверь в «свою» — давно уже практически общую — квартиру. Из-за долгих лет этих «незаметностей» у Леонова жёсткие складки морщин у рта и между бровей.        — Голодный? — спрашивает Леонидов из кухни.        — До утра переживу, — отмахивается Вахтанг, грузно опускаясь на стул. Он откровенно врёт, но… — Вставать завтра рано.        — Точнее, уже сегодня, — вздыхает Лёша, указывая на часы. — Ладно, ужин отменяется.        — Или плавно перетекает в завтрак, — Вахтанг мечтательно смотрит на холодильник: трели пустого желудка ничем не заглушить, но они оба третьи сутки мечтают о нормальной кровати. Леонидов старательно развешивает свою одежду на утро: он очень сонный, но всё равно умудряется бросать на Вахтанга неодобрительные взгляды — Леонова не слишком заботит домашний порядок, все его вещи свалены на стул. Вахтанг просыпается от холода: и в процессе войны за драгоценное тепло — одеяло — со спящим Леонидовым телефон, грозно вибрируя и сползая по столу, разрождается сообщением от дежурного.        — Что такое? — у Лёши рефлекс на эту вещь, как у собаки Павлова, и он вскидывается, как на пожар.        — Покушение на Макса, — отзывается Вахтанг, уже влезая в брюки. — Киллер убит.        — Я работаю с клоунами, — стонет Леонидов. — Он не мог до утра подождать? Лёша сгребает со стола свой телефон и раздражённо цокает языком — один процент зарядки. У Леонидова есть внешний аккумулятор, но он остался в кабинете, поэтому Лёша, сделав жалобное лицо, берёт аккумулятор Вахтанга — Леонов закатывает глаза. Макс жив и здоров, от недосыпа выглядит так же паршиво, как и они сами. В стенах его квартиры прибавилось пулевых отверстий, а под ногами хрустит гипсовый дракон. Убийца лежит лицом вниз между прихожей и одной из комнат, в нём три пули, и все попали чётко в корпус. Макс скупо отвечает на вопросы: его караулили в машине под окнами, но напали, только когда Максимов погасил свет.        — Лёш, второй пистолет чей? — спрашивает Вахтанг, делая записи. Почерк у него сейчас отвратительный, приходится выводить каждую букву.        — Какой второй пистолет? — недоумённо спрашивает Леонидов.        — Вот же, рядом с пистолетом Макса, — Леонов оборачивается к Лёше. — Точно такой же. А у киллера ПБ.        — Подожди-ка, — Макс вдруг подходит к ним и заглядывает Вахтангу в глаза. Леонов с трудом сдерживается, чтобы не отстраниться, эта близость неприятна. Макс никогда не стоял возле него, наоборот, следовал принципу: чем дальше, тем лучше.        — Сколько пальцев я показываю?        — Что за детский сад? — смеётся Леонидов, растирая шею. — Тебе всё шуточки.        — Боже упаси, Алексей, — отмахивается Макс. — Так сколько?        — Ну три, — раздражённо говорит Вахтанг и видит, как с Лёшиного лица сползает улыбка, когда Макс опускает руку.        — Что и требовалось доказать, — кивает Макс. — Поезжайте домой, сейчас Гнездилов приедет, с ним и закончим.        — Да что не так-то? — Вахтанг смотрит на Лёшу, надеясь на объяснения.        — Палец был один, — Леонидов явно встревожен этим куда сильнее, чем сам Вахтанг.        — Наверное, сахар упал, — Леонов только плечами пожимает. — Такое уже было, поем — пройдёт. Нормально со мной всё, я же не диабетик.        — А чувствуешь себя как? — осторожно спрашивает Макс.        — Отлично, — огрызается Вахтанг раньше, чем успевает подумать. Он снова смотрит на стол — второй пистолет странно подрагивает, словно воздух над пламенем свечи.        — И руки трясутся, — замечает Лёша, присаживаясь рядом — У тебя есть что-нибудь сладкое? — этот вопрос уже Максимову.        — Нам до дома двадцать минут, если без пробок, — начинает Вахтанг, но Леонидов обрывает его раньше, чем он успевает договорить.        — Лучше бы ты тогда поел, — говорит Лёша с незнакомой горечью, пока Макс священнодействует на условной кухне. — А я-то повёлся. Максимов сыпет в кружку две ложки с горкой какого-то коричневого порошка, заливает доверху кипятком и мешает так сильно, что чашка, того и гляди, расколется. Какао — а это именно оно — очень густое и сладкое, даже зубы сводит, но Леонидов стоит над ним, пока Вахтанг не выпивает всё до капли, а потом ещё и запихивает в него шоколадку. Ему становится легче уже через десять минут: в глазах проясняется, к миру словно возвращаются краски и, кажется, запахи: диван здорово пахнет псиной, которая, оказывается, сидит у его ног, склонив голову, и поглядывает то на кружку, то на упаковку с шоколадом.        — Тебе это нельзя, — строго говорит Макс, указывая на Пса. — Слипнешься ещё.       Вахтанг с Леонидовым возвращаются, по пути встречая мердседес Гнездилова: Игорь сильно опоздал, застряв в пробке на окружной. Он салютует им на светофоре и едет дальше. Лёша всю дорогу посматривает на Вахтанга, но почему-то не замечает, что Леонова здорово тошнит и он дрожит, как в лихорадке. Или Вахтангу это только кажется?       На второй этаж он поднимается на полусогнутых, цепляясь за перила, но — чёрт побери, — Леонидов как будто не видит этого. Вахтанг запирается в ванной, благодаря отличную звукоизоляцию, и его выворачивает наизнанку несчастной шоколадкой. Одновременно с этим его словно атакует тысяча мурашек: шея и затылок неприятно зудят. Леонов поворачивается боком к зеркалу и замечает пульсирующее место сантиметров на семь дальше уха. Он прижимает к нему руку и чувствует не кожу, а неприятно тонкую оболочку, которая немедленно прорывается от прикосновения. Вахтанг, не моргая, смотрит на то, что осталось у него в ладони и перемазало ему пальцы его же кровью и снова падает на колени перед унитазом в очередном приступе. В руке у него небольшая пуля. Предназначалась она, кстати-то, Максу. Две ночи назад эта пуля убила Вахтанга во время расследования. И никакой сахар у него не падал: его мозг пытался срастить себя, вытягивая необходимые вещества из всех остальных органов. Леонов помнил, как звенело у него в ушах, когда убийца выстрелил откуда-то с чердака соседнего дома, где его ещё не искали. Окно разбилось, Максимов ласточкой нырнул за настоящую русскую печь, а Вахтанг тогда сидел за столом у треклятого окна и заполнял какой-то протокол. Леонов помнил, как вроде бы осознанно упал на пол, уходя из зоны поражения, но только сейчас понял, что это была пуля.

***

       — Это не моя защита, — говорит Леонидов, расчехляя химкостюм. Под пальцами у него скрипит белая резина, вместо серо-зелёных нитей специально обработанной ткани. Служебная машина должна прибыть через двенадцать минут, судя по сообщению на коммутаторе.        — Пойду поговорю, — хмурится Вахтанг. Он заправляет штанины в высокие сапоги, закрепляя их внутри голенищ хитрыми крючками, забирает у Лёши какую-то дрянную защиту классом пониже и идёт скандалить к кладовщику, ответственному за хранение всего этого добра. Вахтанг просто показывает ему своё удостоверение и карту-пропуск. Кладовщик резко бледнеет и так же внезапно «находит» костюм Леонидова на полке, принадлежащей кому-то из руководства.        — Видишь, здесь подписана фамилия, — рычит Вахтанг, тыкая кладовщика носом в нашивку, гласящую «Леонидов А.М.». Защитные костюмы типа «Лев» появились вскоре после того, как Вахтанг поступил на службу. Точнее, он и ещё двое. Даже название складывалось из первых букв их фамилий: Леонов, Евстигнеев, Варагнян. На плече символика в виде рычащего льва.

***

У подъезда — неожиданный гость, сидит на скамье, которая днем всегда оккупирована малышнёй и их мамами. При виде Леонова он как-то заторопленно вскакивает и шагает навстречу.        — Макс, привет, — говорит Вахтанг, выходя из машины. Он нажимает на брелок, дожидаясь ответного писка сигнализации, и, повинуясь внезапному порыву, протягивает Максимову руку, а тот, не думая, жмёт её в ответ, и у Леонова едва не отваливается челюсть.        — Пустишь? — несчастным голосом спрашивает Макс. — Поговорить бы. Они сидят на кухне, не зажигая верхний свет, маленькая лампочка над варочной панелью мягко освещает комнату, отражаясь в окне. Без Леонидова между ними всё становится немного проще, а вот без Пса Максу явно неуютно: он иногда посматривает в сторону, явно ища собаку взглядом.       В голове у Вахтанга почему-то слова Лены о том, что Максимов и себя не всегда вспоминает покормить, не то что Пса. Макс недоуменно смотрит на тарелку с большим куском запеканки, от которой идёт пар. Вахтанг передает ему вилку и кивает. Ему явно надо есть гораздо больше, при таких-то нагрузках (и мышечной массе). Леонов молчит, краем глаза наблюдая за жующим Максом. Тот определенно очень голоден и пытается это скрыть, но проваливается: съедает всё, что было положено, в два счёта, разве что тарелку не облизывает.        — Чуть язык не проглотил, — Макс сыто устраивается на диванчике. — Аплодисменты повару. Кому, кстати?        — Мне, — улыбается Вахтанг. — Лёшу лучше вообще не подпускать к плите. О чём ты хотел поговорить? — спрашивает Леонов — мастер менять темы, ага.        — Код девятнадцать-два-восемь-три-шестнадцать, — Макс понижает голос, словно опасаясь, что их услышат.        — А устойчивость какая у тебя? — спрашивает Вахтанг, опираясь локтями на стол. Макс несколько секунд мнётся, сомневаясь. Он легко может солгать, такие вопросы даже семейные пары не вправе задавать своей половинке.        — Семь процентов или около того, — сдаётся Максимов. В его словах отчётливо слышен вызов — только попробуй что-то сказать или пошутить.        — И тебя не приняли, — резюмирует Вахтанг. — Ты не прошёл отбор?        — Ну, как видишь, нет, пришлось вернуться в Академию, — Макс кисло улыбается. — Они рассчитывали на большее. Я, кстати, тоже.        — Ты немногое потерял, если тебя это успокоит, — примиряюще говорит Леонов. — Возможность ходить по заражённым территориям без защиты того не стоит.        — Он же погиб, да? — с надрывом бросает Максимов. — Вместо меня который. Вахтанг может только кивнуть. Макс хочет знать больше, чем ему положено по уровню допуска, но Леонов не хочет вспоминать — это его, а не Макса терзает горе и боль от потери. Всё ещё. «В результате двух войн с применением химического оружия мир был практически уничтожен, человечество находилось на грани вымирания. И в это трудное для всех время учёными был обнаружен ген, проявляющийся у поколения детей, родившихся в бункерах, после оседания химикатов». Именно так об это рассказывают в учебниках истории. Устойчивость исчисляется процентами от нуля до ста, где сто, соответственно, обозначает отсутствие видимой реакции на любое применяемое при атаках химическое вещество. Причём разница в один или даже в половину процента играла существенную роль. Примерно один младенец из тысячи рождался со стопроцентной устойчивостью; одна десятая — с устойчивостью от девяносто пяти процентов. Одна вторая от всех детей имела примерно от шести целых семи десятых до девятнадцати и четырех десятых процентов. Именно тогда у кого-то — никто уже и не помнил, у кого, — возникла гениальнейшая идея собирать, а точнее отбирать в юном возрасте подростков и молодёжь с максимальной устойчивостью и проявляющимися необычными способностями, чтобы готовить их и в будущем формировать экспедиции в наиболее пострадавшие земли. Иными словами, туда, куда не могли попасть даже опытные военные из-за ядовитых капель, паров, и пыли. И таких неприятных сюрпризов в виде эволюционировавших — или деградировавших? — птиц, чей размах крыльев составлял теперь около двенадцати метров; волков, выросших примерно на метр в высоту и три десятка сантиметров в ширину. Ко всем этим радостям автоматически прилагается идиоадаптация в виде мутировавших слюнных желёз, теперь вырабатывающих кислоту.

***

Вахтанг помнит, как падал, снова поднимался и опять падал. Где-то в стороне матерился Варяг — Акоп Варагнян, а Леонов только радовался: значит, живой. Евстигнеева далеко отбросило и прямо плашмя, лежит и не шевелится, головой, может, ударился, или спиной. В том, что у него самого повреждён позвоночник, Вахтанг уверился, когда опять упал и от поясницы вниз к ступням растеклось ничего. Вроде бы: вот они, ноги, болят даже, и кусок зазубренного хвоста этой твари ниже колена торчит, а их как бы и нет и опереться нельзя. Он полз, заставляя себя упираться локтями в землю и тащить отказывающее тело, кожу с рук сняло мелкими камешками. Сначала даже запаха не почувствовал, нормальному человеку нос бы выжгло такими парами, а он дышал и не понимал. Его руки провалились прямо в живот Евстигнею — позывной такой был у Жоры. Это было как рваные края бронежилета на его груди, а ниже — четыре следа от острых зубов — как будто кто-то жестоко зачерпнул ковшом экскаватора из его живота, вырвав кишечник, оставив кровоточащие плёнчатые обрывки петель. За ними просвечивался позвоночник: нижние рёбра были оторваны от него и лежали прямо в животе, словно обглоданные кости, брошенные сытой собакой. Одной почки не было вовсе, другая на тонкой жилке свисала у бедра Евстигнея. И руки у него были отъедены кислотой до локтей, там торчали дымящиеся плечевые кости, червленые по краям. Слюнявое чудовище не пожалело ничего: едкие капли попали ему в лицо, вместо левого глаза — дыра до затылка — хочешь, можно мозг посмотреть, вон он, серым капает, заполняя образовавшуюся пустоту. А в правом нет зрачка, одна радужка серая и прилипло что-то, как волосинки — нет, неправильно. В глазу — ресницы. Зубы выпали и кучно остались во рту: обугленные дёсны скрошились до носа, хотя носа тоже нет, две дырки только, и щёки тоже, левая есть, а справа — клочки обугленные. Вахтанг и закричать тогда не смог, горло перехватило, не вдохнуть и не выдохнуть. Его из Жоры Варяг доставал, когда снарягу свою стащил: и в него дрянью обжигающей плюнули, а до кожи не достало, три слоя защиты прожгло, и ни единого ожога, только обрывки оплавленные прилипли. Он Леонову долг вернул, вытащил его пальцы скрюченные из разверстого нутра Евстигнея и орал в трубку переносной радиостанции, когда сигнал поймал. Хорошо ещё, до них два километра было, а за семьсот метров уже блокпосты начинаются. Врач подбежал, укутанный в серый комбинезон, за ним сержант, для охраны, значит, и трое бегут из вертолёта на подмогу. Одного вырвало прямо как есть, в противогаз, скрутило так, он обратно побежал, менять «хрюшу». Кто желудком покрепче и воевал здесь много, товарищей хоронил, и те в лицах изменились. У врача маска такая была, вроде шлема от скафандра на голове, там иголочка тоненькая — раз, и в шею уколола, в себя привела. А Вахтангу никак было. Он лежал, пробитую ногу неудобно подвернув, и Евстигней рядом, а перед глазами кость эта из плеча, выше посмотришь — ухо, как золото оплавленное, на полоске кожи держится и хрящике каком-то. Он сам себя срастил, пока на носилках в вертолёте трясся, от кислоты-то этой ему ни горячо, ни холодно, а схлопотал знатно, об землю треснувшись. Позвоночник залечивался — кости хрустели, смещаясь, чуть врача до обморока не довёл, рёбра тоже, и что-то по мелочи: нога перебитая и глазница.

***

Потрясенное булькающее «япона ж мать» Вахтанг никак не ожидает услышать, открыв глаза.        — Я, что, это вслух говорил?        Макс может не отвечать, Леонов понимает всё с одного взгляда — дело не в словах. Максимов буквально выпадает из-за стола и бежит в ванную. Его долго рвёт всем съеденным, до сухих скручивающих спазмов: организм словно стремится через желудок избавится от всего увиденного.        — Рот прополощи, — советует Вахтанг, подавая ему стакан.        — Как будто кино посмотрел, с-сука, — стонет он, в последний раз сплёвывая, и растягивается на полу. Леонов садится рядом, кладёт Максу ладонь на лоб. Тот отворачивается и прижимается щекой к кафелю, остужая проступившую испарину.        — Что, не понравилось? — спрашивает Вахтанг ровным голосом, не злорадствуя. — Кто тебя просил мне в голову лезть, телепат хренов?        — Не удержался, вот уж извиняйте, барин, — Макс садится напротив него, головой под раковину. — Я так никогда раньше не делал. И что, хочешь сказать, что вы просто вернулись — после вот этого всего, — Максимов многозначительно разводит руками. — И дальше работать?        — Звания обещали, чуть ли не генерала, — Вахтанг пожимает плечами. — Первый номер согласился, ему место в кабинете выбили. А мне это незачем было. В итоге сделали очередную подписку о неразглашении и бумагу наградную.        — Маловато для героя, — Макс пытливо смотрит на него.        — А я не всё тебе рассказываю, — отмахивается Леонов. — Неразглашение, слышал?        — Макс, ты из-за этого так себя вёл? — это похоже на озарение. Максимов закатывает глаза, но до Вахтанга дошло только сейчас.        — Понимаешь, мне такое будущее прочили в Академии, — признаётся тот. — Физические данные плюс вот это всё, — Макс неопределенно водит руками вокруг головы. — А с устойчивостью швах. Меня чуть ли не с детства готовили, даже не сомневаясь, что я пройду тест. И в девятнадцать лет такой облом.        — А потом ты узнал — видимо, благодаря связям своего отца или Жарова, — договаривает Вахтанг. — Кто всё-таки прошёл отбор. Обиделся, наверное, крепко. Макс только кивает.        — Через много лет Лена с Лёшей помогли тебе вернуться на службу. И ты меня узнал, да?        — Я вообще думал, что ты, Леонов, казачок засланный, — выдаёт Макс. — Подарок от властей, чтобы наблюдать за такими, как я.        — И снова неразглашение, — задумчиво протягивает Вахтанг. — Об отборе и экспедициях ты не имел права говорить, а затравить из-за «нетерпимости». — Леонов показывает в воздухе кавычки. — Легко.

***

       — Даже Леонов трупов не боится, — говорит Макс, пока Гнездилов прячет голову в бумажном пакете, пережидая приступ паники. Вахтанг может полноправно обидеться: мертвецами он любуется на пять лет дольше Максимова. Но… Этого не знает никто, даже Леонидов: об одном расследовании, в котором фигурировали такие малоаппетитные подробности, как расчлененные и выпотрошенные тела и комнаты, залитые кровью до потолка. Вахтанг успел проработать к тому моменту около двадцати двух месяцев бок о бок с Леонидовым — примерно через полгода после памятного задержания в кампусе, ему уже довелось самому случайно наткнуться на утопленника во время совместной операции с водолазами, участвовать при вскрытии прибитого гвоздями к стене сектанта и найти голову в шкафу. Это не считая подброшенного в почтовый ящик отрубленного носа. Никто из экспертов и предполагать не мог, что их там ждало. Вахтанг был вторым вошедшим в президентский люкс отеля. Окно было открыто и над мертвым телом роились мухи. Со штор капало, как будто их обмакнули в чан с кровью, а потом вернули на карниз. На ботинки пришлось надевать пластиковые пакеты, иначе нельзя было и шагу сделать. Каждый квадратный сантиметр пола был покрыт частицами органов или пропитан багряно-красными каплями. Работали в респираторах, иначе запах въедался прямо в подкорку. Вахтанг умудрился попасть в кадр на некоторых фотографиях: со спокойным — возможно, что и слегка расслабленным, — выражением лица и чёткими, выверенными движениями вкупе со снятым респиратором. Он едва успел выйти во внутренний дворик, где парковались служебные машины, и почти отключился. Картинка, выжженная где-то в высших зрительных центрах, стояла перед глазами.

***

Убийца практически у них в руках, но Гнездилов в последний момент роняет пистолет прямо под ноги преступнику, а тот пользуется шансом. Макс ласточкой прыгает за стопку сложенных автомобильных покрышек, когда над его головой выстрел выбивает бетонную крошку. Лёша за шиворот тащит Вахтанга к ближайшему автомобилю, чьё боковое стекло через секунду превращается в мелкое крошево, осыпающееся на их головы.        — Дайте мне уйти, — кричит киллер, пробираясь к выходу со стоянки. Он пробегает мимо сгоревшей будки охранника, грамотным зигзагом уворачиваясь от пуль, прячется за бетонными столбами. Ему практически удаётся сбежать, но вот неожиданность в виде группы быстрого реагирования снаружи он не учёл. Гремит выстрел, и вниз, по пандусу он скатывается, теряя оружие. Кавалерия в лице спецназа в кои-то веки успела не к шапочному разбору, но опять некстати. Последний свидетель, который мог бы дать наводку на крупную группировку, теперь мёртв.       В отделении Вахтанг выдёргивает незамеченный раньше мелкий осколок стекла, застрявший в волосах, и кладёт его поверх бумаг. Макс бормочет что-то вроде «какая же тварь». У него длинный росчерк пули прямо на макушке, и он прижимает к кровоточащей ссадине платок.        — Ты в порядке? — осторожно спрашивает Леонидов, наклонившись к его столу.        — Да, в полном, по мне не видно? — огрызается Макс. Вахтанг предпочитает не реагировать на подобные перепады настроения Максимова. Тем более он сам знает, каким раздражённым становишься, когда Гнездилов срывает задержание — снова. Он молча кладёт Максу на стол полупустую пачку медицинских салфеток, чем-то там пропитанных — остались после памятного ранения, и возращается за свой стол. Камеры торгового центра медленно и неохотно делятся изображениями убитого. На парковку он всё же попал через служебный лифт, как и предполагалось, а вот машину ему оставил кто-то из сообщников днём ранее. Умные ребята: водитель, пригнавший машину был в балаклаве и перчатках, а потом ещё и протёр все детали внутри машины, уничтожая следы. Не побоялся даже под камерой встать! И ведь вышел потом через главные двери торгового комплекса, чтобы раствориться в толпе. К городским камерам нужен доступ восьмого уровня. У Вахтанга — десятый, но официальный запрос пока никто не отменял, поэтому Леонов бодро стучит по клавишам, заполняя стандартную форму. Похоже, кого-то ответственного за камеры впечатляет его допуск, и разрешение прилетает через три минуты ровно. Файлы загружаются отдельно по разным дням. Вахтанг откидывается на спинку стула и складывает руки за головой, пока ярлычок загрузки не вспыхивает зелёным — готово, хозяин. Работы предстоит много.

***

       — У нас опять ничего нет, — Вахтанг крутит в пальцах карандаш. — В ноутбуке удалено всё, что только можно, даже жёсткий диск вычистить не поленились, отпечатков пальцев нет. В телефоне тоже ничего, Лена уже посмотрела.        — И что, улики теперь с начала собирать? — Леонидов запускает карандаш в стену. Тот оставляет чёткий след на обоях и исчезает за диваном.        — Надо идти от целого к частному, — Макс делит лист на две части. — Это либо убийство из мести, либо его кто-то заказал.        — Вот с этого и надо было начинать, — наставляюще говорит Леонидов, указав на Вахтанга.        — Значит, я виноват, да, Лёша? — Вахтанг складывает руки на груди. Он ни разу не конфликтный, но кое-кто уже четвёртый день переходит все границы.        — Ты бы сбавил обороты, дорогой мой, — говорит Макс — Лёше-то! — Тут уж скорее мы с тобой виноваты, полезли в эту квартиру, ничего толком не зная, преступника спугнули. Леонидов ожидаемо тушуется. Вахтанг чувствует тупую боль где-то в груди — Лёша и так не слишком уверен в себе, а Максимов неожиданно не поддержал его. Но Леонов слишком устал от муторной работы и снова расстроен из-за череды неудач в расследовании, так что…        — Я вообще должен работать сутки через двое, — бросает Вахтанг, отключая монитор. — Понадобится эксперт — позовёте Полищука.        — Он же третий месяц работает, — убитым голосом говорит Леонидов.        — Вот пусть он вам и ищет улики, — отрезает Вахтанг. — Мой рабочий день закончился… — он заглядывает в телефон. — Тридцать семь часов назад.       Громов, похоже рад, что Вахтанг понемногу тратит накопленные выходные и отгулы, их там минимум на год непрерывного отпуска — а если считать за всё время, то и на три, а хорошие эксперты на вес золота. Инструктор по рукопашному бою охотно соглашается перенести тренировку, и через полтора часа Вахтанг уже в зале. Иногда им вытирают пол, иногда — он. Это здорово прочищает мозги, и времени на лишние мысли нет, тут бы не пропустить удар. Леонидов щедро подлил масла в огонь конфликта, Вахтанг и слова бы не сказал, если бы не это обвинение в бездействии. Конечно, Лёша ночью спал, а Леонов просидел на кухне за результатами экспертиз, которые прислали в первом часу. По ним же удалось определить хозяина единственного отпечатка указательного пальца, оставшийся на стеклянной дверце шкафа.       Вахтангу ожидаемо прилетает в челюсть от спарринг-партнёра, когда на него буквально снизоходит озарение. Мысли он переваривает под канатами, капая кровью из разбитой губы на тренировочную майку.        — Послушай, а где… — Макс неопределённо машет рукой. — Вахтанг?        — Вот он, — Леонидов раздражённо пожимает плечами, указывая на пустое место рядом с собой, и швыряет блокнот в стену. — Ничего не выходит без него. Он вообще всё успевал: и улики, и со свидетелями разговаривал. Максимов криво побрился, Лёша без галстука, их подняли в четыре утра, потому что кто-то выбросил главу крупной фирмы из окна в бизнес-центре. Теперь гениальные мозги человека, сумевшего в двадцать шесть выйти едва ли не на мировой рынок растёрты по асфальту. Здание оцеплено, и где-то там, внизу, восемью этажами ниже, целая толпа экспертов — и несчастный Полищук, на которого валятся все шишки, — фотографирует всё это великолепие.        — Видишь, Лёша, какой он всё-таки ценный сотрудник, — говорит Макс. От него это звучит укоряюще. — Без Леонова как без рук.        — Ценный, значит, да? — кричит на него Леонидов. — Об этом ты думал, когда его… нас обоих травил?        — А он тебе ничего не рассказал? — спрашивает Максимов, наклоняясь к Лёше через стол.        — А должен был? — его голос буквально сочится сарказмом, и это вечно вежливый Леонидов!        — Пять минут, Лёш, — Макс складывает ладони в молитвенном жесте. Это самые долгие триста секунд в его жизни. Он выкладывает всё, как на исповеди: и про экспедиции, и про отбор, и про семь процентов. Леонидов говорит «я знаю». Макс ищет на полу отвалившуюся челюсть, потому что ожидал чего-то другого. Хотя… В конце концов он абсолютно ничего не знает о Лёше и Вахтанге как о паре.

***

       — Ну что, в стране застой? — на бегу спрашивает Вахтанг, влетая в кабинет. Он разматывает шарф и бросает его на стол, сгоняет Макса со своего места — тот крутит пальцем у виска, но молчит.        — Что с лицом? — Леонидов подходит ближе, изучая живописный синяк на половину Вахтанга.        — Улики оказались несговорчивые, — отмахивается Леонов. Просто Лёша пока не видел его сбитых пальцев.        — Работаешь по методу Макса? — хмурится Леонидов. — Взыскание захотел?        — А победителей не судят, Лёшенька, — убеждённо говорит Максимов, нависая за плечом Вахтанга. — Нарыл что-то?        — Ещё как, — Вахтанг торопливо сбрасывает с флешки на компьютер все свои двухдневные труды. — Так и знал, что в квартире мы что-то упустили.        — Он там живой хотя бы? Упущенный-то. — у Макса невероятно серьезное лицо, но Леонов чувствует — тот улыбается.        — Сидит у батареи, думает.

***

В ответ на какую-то шутку Гнездилова из-за Лёшиной реплики о том, что он забронировал места в отеле, Макс сгребает со стола Игоря смартфон и просто разжимает пальцы. Модный телефон, печально пискнув, глухо бьётся об пол, превращаясь в конструктор.        — Ты что сделал?! — вопит Гнездилов. — Ты зачем это, сука, сделал? Макс только отмахивается.        — Отдых — это правильно, да, Леонидов? — Гнездилов ползает у себя под столом, собирая запчасти своего телефона. — И Максимова тоже с собой заберите, чтобы нескучно было. Вахтанг бросает в Гнездилова тем, что было под рукой, под аккомпанемент Лёшиного возгласа «Гнездилов, ты совсем обалдел!». Этим «чем-то» оказывается дырокол, и не лёгкий-красивый-современный, который постоянно забирает себе Лёша, а старый, за двадцать семь копеек, с пробивной способностью в очень много листов и атомной стоимостью на онлайн-аукционе. Зверь, а не дырокол. Игорь явно не ожидал такого маневра, но Макс ловит предполагаемое орудие убийства Гнездилова прямо перед лицом предполагаемой жертвы, которая даже шляпу потеряла от испуга.       Когда-то здесь была база отдыха, но спустя много лет среди развалин гуляет ветер. Настоящий отель находится у озера, прямо в глубине нависающей скалы. Лёша поворачивает направо, следуя яркой стрелке указателя, которая и должна привести их ко входу. Вокруг дороги ровными рядами посажены ели, слишком ровные и одинаковые, чтобы быть обычными, а значит, хозяин не пожалел денег и нашёл искусственно выращенные деревья. Модифицированные, разумеется, хвоя с них не сыпется, а те иголки, что хрустят под колёсами автомобиля, явно насыпаны вручную. Неширокая дорога сначала поворачивает налево, а потом вдруг резко уходит вверх. Стрелка привела их к подножию скалы и началу горного серпантина.       В принципе, это единственное, к чему их привела Лёшина идея взять отпуск в разгар «сезона», когда по непонятным причинам активизируются всякие ассоциальные элементы. В одном старом исследовании автор доказывал, что много лет назад людям для отдыха нужно было минимум две недели, не учитывая акклиматизацию. Лёша обычно начинает скучать по службе за четыре дня, а Вахтанг умеет отдыхать и за сутки, но сама идея провести с любимым человеком лишнюю неделю была великолепной по сути, но отвратительной по воплощению в жизнь. Их выдёргивают прямо во время заселения: портье протягивал Лёше ключ-карту от номера и выронил её от неожиданно громкого рингтона телефона Леонидова. Их отдых откладывается на совершенно неопределённый срок. Самое время смахнуть суточную пыль с монитора и окунуться в очередные расследования.

***

       — У него спина хоть не болит? — тревожно спрашивает Вахтанг. Пыль пришлось смахнуть не только с ноутбука, но и со своих знаний в травматологии, потому что кое-кто, чья фамилия вовсе не Максимов, да как вы могли подумать? травмировался, причем даже не на расследовании, а на мокром полу в гараже. И нет, Пса не мыли, керхер с этим справляется лучше. А вот Макс перестарался в своем стремлении заглушить боль таблетками, «одолженными» им без спросу в лаборатории у Лены. Если бы двигатели и прочие механизмы могли работать на чистой агрессии, то Максимов мог бы в одиночку поддерживать работу небольшой атомной станции где-нибудь на Севере.        — Сейчас, я думаю, нет, — Лена что-то читает с планшета, быстро пробегая глазами строчки. — Это больше психосоматика. Но таблетки всё равно надо забрать, пока он не натворил дел.        — Можно заменить на сахарные, — подсказывает Лёша. Предложение неожиданное, но Леонидов только плечами пожимает:        — Эффект плацебо и тому подобное. Должно сработать.       Проблема оказывается серьезнее, потому что Макс совершенно точно не изображает инвалида просто так. На любой звук или оклик он поворачивается всем телом, как привязанный к доске, и старательно избегает любых наклонов. Пес преданно таскает за ним куртку, но это же не панацея! В том, что Лена ошиблась, предположив психосоматику, Вахтанг убеждается, пересмотрев снимки — их он не видел. Леонов отчаянно давит поганую мыслишку, что Жаровой работать бы только с трупами: не заметить такой явной травмы при всей картине симптомов. Леонидова опять весь день не будет: он где-то там, в центре профессионального образования доказывает седым полковникам, что не верблюд. Иными словами, проходит неожиданную аттестацию. Вахтангу это на руку, сцены ревности ему только не хватало. Макс оставляет машину в отделении, потому что сам за руль сесть не может, и всю дорогу до своего дома изволит возлежать на заднем сидении Доджа. Леонов под совершенно благовидным предлогом напрашивается к Максимову — «проводить инвалида», куда уж благонадёжнее.        — Что хотел-то? — Макс со сдавленным стоном опирается на стену. Вахтанг улыбается своим мыслям и заставляет Максимова снять толстовку. Вдоль позвоночника у него уже выцветающая гематома, но Вахтанг чувствует зажатость. От одного касания Макс ойкает и пытается сбежать. А вот непонятный мышечный валик справа никуда не исчезает. Почему-то он даже не удивляется просьбе Леонова дать что-нибудь глиняное.        — Вон, кружку с мойки возьми.        — Не жалко? — Вахтанг берёт с сушилки бело-зелёную чашку с хорошо узнаваемой символикой. Не то сирена, не то русалка обвиняюще смотрит на него.        — Это подделка, — извиняющеся говорит Макс. — Настоящая у отца была, да я её разбил. Пьяный был. Вахтанг коротко бьёт кружкой об раковину. Качество — дрянь, кружка разваливается на мелкие глиняные осколки, ручка рассыпается в пыль. Плоский фрагмент, видимо, от дна, удачно остался не расколотым. Леонов сжимает его в ладони, пока острый край не пробивает подушечку пальца. За всё надо платить, и цена исцеления — кровь. Боль не здесь, она чуть глубже, под этими судорожно сократившимися мышцами и чуть левее, где слегка сместился один-единственный позвонок. Блеклый кусочек истертой керамики словно проваливается в кожу, растворяясь в ней. Так лечили короли в древности, наложением рук. Макс по сантиметру выпрямляется, деревянно, энергосберегающими движениями. Разумеется, осколка кружки в его мышцах — как и в этом времени и измерении — больше не существует.        — Да не болит уже, — Вахтанг подталкивает его вперед, побуждая шевелиться.        — Тоже неразглашение? — Макс изгибает одну бровь, от чего кожа на его лбу приходит в движение, и Леонов давит усмешку.        — Пятнадцатый пункт.

***

Они стреляют почти одновременно, и к моменту, когда у них всё же заканчиваются патроны, брезентовый плащ маньяка напоминает решето. Его грудь, кстати, тоже, а в десятке сантиметров от головы Макса зловеще подрагивает воткнувшийся в строительные леса топор.        — Опоздали… — обреченно говорит Леонидов, склонившийся над последней жертвой. Вахтанг почему-то думал, что она без сознания, но Лёша проверяет её пульс, и на его пальцах остаётся кровь. Много крови. Голова девочки отделена от шеи, срез раны идеально прямой — явно не топором сделан, и голова аккуратно, почти бережно, приставлена обратно, издалека и не понять. Макс со всей силы лупит по стене.        — Сколько ей было? — глухо спрашивает Леонидов. У него безэмоциональный, словно пустой голос. — Четырнадцать? Вахтанг молчит, не отрываясь от отчётов по всем пятерым убитым девочкам. Если у этого маньяка появятся последователи, не миновать новой беды.        — Тринадцать, — отвечает за них Гнездилов, уставившись неподвижным взглядом в центр стола. Он снял шляпу — в отделении объявлен траур, — и выглядит непривычно, отсвечивая своей лысиной. Вахтанг приблизительно знает, о чём он думает: Игорь потерял племянницу несколько лет назад, причём, предположительно, ребёнок погиб от рук этого же преступника.

***

       — Что здесь происходит? — Леонидов невольно застаёт Вахтанга врасплох, пусть не в реальности, но мысли его были очень далеко даже от травмированного Макса.        — У него плечо вывихнуто, — Вахтанг не видит выражения Лёшиного лица, но приблизительно догадывается, что думает сейчас его ревнивый партнёр. Сейчас это не так важно, главное, что Макс отвлёкся и чуть расслабился. Вахтанг пользуется моментом и проворачивает его руку, пока не слышит отчётливый щелчок в суставе. Макс шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы.        — А ты у нас врач? — наседает Лёша. — Отправил бы его в больницу или к Лене, в конце-концов.        — Врач — не врач, какая разница, Лёшенька? — интересуется Макс, растирая руку. — Их же вроде бы учили, когда…        — А ты не лезь, — затыкает его Леонидов. — С тобой я по-другому разговаривать буду.        — Ты надоел, слышишь? — Вахтанг берёт Макса за запястье, считая пульс. — Нормально всё, холод приложи.        — Как он тебя ещё ко мне не приревновал? — говорит Макс с долей задумчивости в голосе.        — Потому что между нами ничего нет и быть не может, — убеждённо говорит Вахтанг, стараясь не отвлекаться. База данных, чью систему защиты он только что смог взломать — несложно оказалось, — впускает его, ненадёжно демонстрируя весь нарытый компромат на адвоката.        — А когда ему это мешало? — фыркает Макс, шелестя бумагами.        — Я не верю, чтобы Гнездилов вам ни слова не сказал, — заявляет Макс, когда они втроём сидят, до боли вглядываясь в фоторобот предполагаемого заказчика серии убийств.        — Пытался, — отвечает Леонидов, пытливо глядя на него. — Вахтанг ему руку сломал.        — Правда что ли? — у Макса даже глаза округляются. — Нет, серьёзно?        — Что — серьёзно? — Гнездилов ногой открывает дверь, занося в кабинет какие-то коробки.        — Что тебя Леонов покалечил, — отвечает Макс.        — Чистая правда, — Игорь пыхтит от тяжести, расставляя коробки около дивана. — Нашёл, что вспомнить.        — А он жест не очень приличный показал, — говорит Лёша, выделяя голосом «жест». — Потом не смог расцепить пальцы, так и поехал в больницу, врачей повеселил.

***

       — Принимайте! — кричит Макс из дверей. Он и Гнездилов заносят в кабинет огромную ширму с кучей наваленной поверх неё одежды.        — Моя спинаа-а-а, — стонет Гнездилов, и, скрючившись, падает на диван. Макс едва не роняет эту ширму себе на ногу, что закончилось бы для него весьма плачевно: как минимум пять килограмм тёмного дуба, старомодного и тяжёлого, с резными завитками сверху и снизу.        — Вы что, из цирка? — Леонидов поднимает упавший шутовской колпак, расшитый колокольчиками.        — Помнишь драматурга, которого пытался убить его же ученик? — отзывается Вахтанг из-за компьютера. — Макс… Мы с Максом решили, что он сможет помочь.        — А почему вместе с ширмой? — спрашивает Леонидов, перебирая вещи.        — Потому что Синельников сказал: забирайте, как есть, или не забирайте вообще, — Макс примеряет на себя какую-то блестящую тряпку с пайетками вдоль ворота. Леонидов подталкивает Вахтанга локтем, и они оба улыбаются.        — Очень смешно, — фыркает Макс. — Не мне же в этом всём великолепии идти в гей-клуб.        — Слышишь, это обычный клуб! — возмущается Гнездилов. — Там знаешь какие девочки, огонь!        — Буду верить тебе на слово, — кивает Максимов. Операцию по поимке загадочного урода — убийцы простых девушек-стриптизёрш — назначают на вечер, выезжать планируется около семи. От Макса там толку не будет, разве что сидеть в фургоне группы захвата и ждать сигнала, но хоть что-то. Гнездилова предусмотрительно отпускает домой лично Громов: слишком уж нужно поймать маньяка. Макс выходит вместе с Псом, когда тот начинает деликатно топтаться возле двери. Он возвращается через гараж, и с удивлением обнаруживает, что в кабинете никого. Остаётся только устроиться поудобнее там, где потише, и ждать. Естественно, возвращение своих коллег он благополучно пропускает, отвлекаясь от книги только на сто пятьдесят третьей странице. Лёша с Вахтангом перебирают одежду, вполголоса переговариваясь. Где бы они ни были, Максу всё равно, этногенез интереснее. Вроде бы.        — Иди сюда, здоровяк, — зовёт Вахтанга Леонидов. В руках он вертит массивную ременную пряжку.        — Как ты меня сейчас назвал? — спрашивает Вахтанг. Таким же тоном он обычно обещает умертвить Гнездилова.        — Здесь так написано, — Лёша с хитрым блеском в глазах поднимает пряжку, показывая Леонову. На свету блестит «Butch», выигравированное на металлической части.       — В самом деле, — Вахтанг, прищурившись, вглядывается в аккуратные буквы. — Дорогая, наверное.        — И весьма двусмысленная, — Леонидов расстёгивает пиджак и оставляет его на спинке стула. — Давай, самое время перевоплотиться.       Макс утыкается в книгу. Пассионарная теория затягивает ровно до тех пор, пока Максимов не поднимает глаза. Вахтанг перед зеркалом укладывает волосы с гелем, который ему любезно одолжила одна из лаборанток. У Макса отваливается челюсть. Он привык видеть Леонова во всех этих рубашках невнятных цветов под форменным кителем и в свитерах зимой, когда полковник не смотрит. Чёрная футболка-поло, расстёгнутая до середины, и белые бриджи преобразили его до неузнаваемости. Макс едва-едва может отвернуться. А потом к Вахтангу из-за ширмы подходит Леонидов. Он в сером свитере с глубоким вырезом и небрежно повязанном тонком шарфе в розовую полоску. Будь это на ком-то другом — и Макс сказал бы, что это слишком откровенно. Но сейчас он понимает, что кое-какая его часть гораздо больше заинтересована в происходящем, чем хотелось бы. Леонидов уверен, что в кабинете нет никого, кроме них, и Макс не собирается его разубеждать. Он сидит за шкафом, на пустующем месте четвертого опера — Громов всё обещал укомплектовать их отдел ещё одним человеком, но дальше слов дело пока не заходило, поэтому здесь образовался пустующий закуток.        — Лёша, нет, — слабо протестует Вахтанг, когда Леонидов гремит той самой пряжкой на его ремне. — Здесь люди ходят.        — Лёша — да, — уверенно отзывается тот. — Я запер дверь. Вахтанг со стоном откидывается назад, глухо стукнувшись головой об ширму. Макс поворачивается на звук, выглядывая из-за стеллажа.       Поначалу взору Максимова доступен только Лёшин затылок. А ещё часть плеча и то, как Леонидов плавно опускается на колени, мгновенно улучшая обзор. Макс не сразу может оторвать взгляд от его ног, обтянутых чёрной джинсой. Чёрт, у него едва ли слюни не текут, когда он понимает что Лёшины брюки спущены до колен, и даже тёмные слипы не скрывают его прекрасно накачанного зада.       Макс краснеет так, как никогда в жизни не краснел, даже когда в Академии преподаватель по тактике застукал его с Леной в учебном классе, когда они там отнюдь не задачи решали. Тень от ширмы и от стеллажа сбоку частично закрывает их, но Максу хватает того, что он видит — и слышит — с избытком. Вахтанг, кажется, очень старается не шуметь: он прикусывает ребро ладони, а второй рукой раз за разом пропускает между пальцев волосы Леонидова, превращая его аккуратную причёску в сексуальный беспорядок. Макс не может не думать, где Леонидов научился делать это… Брать в рот так, что Вахтанг закатывает глаза от остроты ощущений. Он, похоже, едва сдерживается, чтобы не ускорить темп и не начать толкаться глубже. Лёша на миг поднимает голову, словно собираясь отстраниться. Издевается, думает Макс. Вахтанг, похоже, решает отпустить себя и бесконтрольно притягивает Лёшу к себе, крепко удерживая одной рукой за шею, а другой — за локоть, которым Леонидов неосмотрительно уперся в бедро Вахтанга. Леонидов определенно только за: он чуть ли не причмокивает, снова вбирая в рот возбуждённый член.       Не то чтобы Макс хотел знать, как у Вахтанга судорожно сокращаются мышцы пресса, и по лицу словно судорога пробегает, когда он кончает; и как Лёша ласкает себя торопливыми движениями, выплёскиваясь в свою ладонь. Некоторые знания несут в себе печаль, проносится в голове у Макса, пока он как можно тише покидает кабинет — лестница в гараж, ага. А некоторые хотят проверить на прочность его ширинку — в штанах определенно стало тесновато. Он едва-едва убегает в жилое крыло — у него пока не забрали комнату, Максимов иногда ночует в отделении, если неохота возвращаться домой.       Возле своей двери Макс проводит картой в замочной прорези и вваливается внутрь. Он сжимает себя прямо через грубую джинсовую ткань. Это почти больно. Макс думает, что не будет дрочить при одной мысли о том, как его друг — бывший, поправляет въедливый внутренний голос, — отсасывал — кому? Коллеге? Общему другу? Мужу? Или кем они там друг другу приходятся?       Он даже не доходит до душа: упирается затылком в стену, как недавно Вахтанг, и неловкими движениями спускает ниже штаны вместе с бельём, обхватывая ладонью свой полностью вставший член. Макс слишком сильно возбуждён, и прекрасно понимает, что его не хватит достаточно надолго, чтобы сполна насладиться своей фантазией: после пары движений по стволу у него каменно стоит, напряженные яйца подтянулись к члену, и его живот снизу словно опаливает огнём. Картинка перед глазами слишком яркая, так что Макс может на миг представить, что это не его рука, а… Макс даже не успевает додумать, когда в паху жгуче обжигает горячей волной, прокатывающейся вверх по члену: его накрывает таким оглушительным оргазмом, что ноги подкашиваются. В соседнем крыле — на двадцать метров левее и на два этажа выше все сотрудники готовятся к задержанию в масштабах одного ночного клуба, а он дрочит на своих сослуживцев. Всё-таки он хотел добиться в жизни чего-то большего, чем забрызганного спермой свитера. Теперь нужно быстро и внепланово искать чистый.

***

Почти весь зал занимает огромная танцевальная зона, отгороженная от бара небольшой сценой. Вахтанг поднимает глаза, и его ослепляет бликами диско-шара на совершенно футуристическом потолке. Стены сделаны в виде неоновых ячеек, переливающихся разными цветами в зависимости от освещения.        — Наш клиент? — здесь так шумно, что Вахтангу приходится кричать.        — Не похож, — отзывается Леонидов. Он пьёт какую-то дикую смесь колы с апельсиновым соком. Этот мужчина, на вид — лет сорока, стоит в углу, даже не пытаясь слиться с толпой. Всё в нём выдает чужака: у него зачесанные назад волосы, как у переселенцев, выбритый затылок и свёрнутый набок нос. И он явно нервничает, словно готовится отражать удары.        — Давай-ка за ним, — командует Лёша и начинает пробираться через толпу, как только господин-я-дрался-на-ринге идёт следом за какой-то девчонкой, следуя за указателем «WC».        — Чёрт, упустили, — раздосадованно вздыхает Леонидов.        — Скорее, ошиблись, — Вахтанг открывает дверь в последнюю кабинку, спугнув целующуюся парочку. Извиниться он не успевает, как и спрятать пистолет: они выскакивают раньше. Причём Леонов узнаёт обоих: парня — тот развлекал гостей вип-зоны откровенными танцами у шеста и его «партнёра» — того самого боксёра.        — Ох не ту профессию мы выбрали, — невнятно говорит Лёша, когда стриптизёр на выходе теряет десятидолларовую бумажку, выпавшую из его чёрных шорт, обрезанных по самые… Вахтанг не даёт ему договорить и делает то, что по-хорошему хотел сделать ещё на танцполе: вжимает Леонидова в дверь кабинки и жадно целует.        — Ты бы ещё разгрузочный жилет надел, — стонет Вахтанг, стягивая с его плеч скрытую кобуру. Ремни плохо поддаются.        — Надо будет попробовать, — бормочет Лёша и сам высвобождается из плена кобуры, сбрасывая её на пол.        — Чёрт, смазка, — сдавленно говорит Леонидов, второй раз за сегодняшний день стреноженный джинсами.        — Твою гнездомать… — выдыхает Вахтанг у него над ухом, прикусывая мочку. — Надо было раньше думать.        — Мы всё-таки преступника шли ловить, — оправдывается Лёша. Он неосозанно прижимается к паху Вахтанга вставшим членом, заставляя двигаться навстречу.        — Прекрати, — сдавленно шепчет Вахтанг, упираясь в стену по обе стороны от головы Леонидова. Кроме устойчивости, у него повышена выносливость — частично не от природы, но факт остаётся фактом: одного раза ему всегда мало, и сейчас он в шаге от того, чтобы взять Леонидова по слюне, почти без растяжки. И вряд ли он сможет остановиться.        — Впечатляет, — Лёша смотрит куда-то вниз. Вахтанг даже не опускает глаза, прекрасно понимая, что поразило Леонидова — такого опыта у них точно не было: тонкая ткань белья, уже пропитанная смазкой, плотно облепляет его возбуждённый член. Леонов бьёт кулаком по стене от жгучего жара, скопившегося в паху, когда Лёша стягивает с него промокшее бельё чуть ниже, высвобождая тяжёлый ствол. Смазки столько, что она капает на пол, а Леонидов бездумно мажет пальцами по члену, размазывая белёсую влагу, бормочет что-то вроде «подойдёт». Вахтанг не успевает спросить, что это значит, потому что Лёша обхватывает оба их члена своей залитой предэякулятом ладонь; её не хватает, но ощущений — вполне. Леонов впервые радуется такой особенности своего организма — совсем без смазки было бы туго. Звук скольжения кожи о кожу, трение, тепло, и то, как Леонидов ласкает их обоих заставляет его спустить за минуту, как мальчишку, и он громко стонет — Лёша затыкает его поцелуем на пике своего оргазма. Он слышит лязг замка открываемой двери, чей-то грозный рык и крик «Помогите!»        — Вовремя же, — Леонидов путается в штанинах.        — Руки за голову, лицом к стене! — кричит Вахтанг, вылетая из кабинки (и, надеясь, что в правильно надетых штанах). Кажется, вовремя: этот маньяк — уже без кожаной куртки, под которой целый арсенал охотничьих ножей, — бьёт девчонку по лицу, и она падает, чудом не ударившись об угол раковины. Неприметный малорослик — парень, весь вечер просидевший за барной стойкой, заливая в себя сайдкар, оказывается убийцей. Дерётся он здорово, но места здесь маловато, и Вахтанг своими скупыми, точными ударами чаще достаёт его. Теперь уже опознанный маньяк впечатывает лбом ему в подбородок. Вахтанг охает, челюсть нехорошо съезжает в сторону, и нижнюю половину лица на миг парализует. Парню хватает этой секунды, чтобы вооружиться: он делает выпад, и Леонов животом чувствует сталь, но вовремя отдёргивается, когда нож прорезает футболку. Маньяк выглядит разочарованным — на лезвии ни единой бисеринки крови. Между кабинками особенно не развернешься, и Вахтанг начинает нервничать, но Лёша очень вовремя резко распахивает дверь, сбивая преступника с ног. Вахтанг торопливо добывает из-за пояса наручники.        — Кто вы вообще такие? — маньяк даже не пытается встать, размазывает по губам льющуюся из носа кровь. Он может быть достаточно умным, чтобы не оказывать сопротивления при аресте, а потом отмазаться при наличии талантливого адвоката, или же просто идиот. Вахтанг только начал осознавать, насколько дико они выглядят. Леонидов даже ширинку не успел застегнуть.        — Смерть твоя, — Лёша застёгивает наручники на предполагаемом маньяке. Леонов возится с отключившейся девчонкой.        — Ксиву покажи, — требует мужик. Откуда только такой борзый, когда пойман практически во время очередного убийства и с кучей ножей?        — В отделении тебе всё покажут, — Лёша застёгивает наручники на предполагаемом маньяке. Девушка — или Неудавшаяся Жертва — бочком протискивается мимо них, едва придя в себя, и выскакивает в коридор быстрее, чем Вахтанг успевает остановить её.       Кто-то сфотографировал их на выходе из клуба. Под фотографией пафосная надпись «Работа нашей доблестной полиции». Везучий журналист запечатлел, как Леонидов ведёт скованного наручниками преступника вниз по ступеням, а Вахтанг позади него показывает охране своё удостоверение, полицейский значок бликует в свете фонарей. Макс роняет журнал на стол и падает лбом на него же. Эту страницу он определенно сохранит.

***

Они за много километров от дома и родного отделения после срочного звонка Громову — поздравляем, у вас мальчик! Точнее, серийный убийца с непонятными целями в одном из опасных районов их области. Здесь жарко и, в общем-то, скучно. Именно в таком порядке. Максу и Гнездилову делать нечего, они бесцельно слоняются из комнаты в комнату первые сутки. Вахтанг их почти не замечает, ему-то есть чем заняться. Местная полиция подбрасывает новые отчёты и подробности дел каждый час, как Леонов и просил. Первый раз они начинают собачиться аж на следующий день, что удивительно. С кормёжкой проблемы, а их снаряжали максимум на сорок восемь часов. Режим жёсткой экономии кого угодно может до ручки довести. Вода в баллонах в конце улицы, за две местные монеты десять литров. Вахтанг может вытатуировать себе на лбу, что он неконфликтный, потому что чёрт, так оно и есть, но что у Игоря, что у Максимова характер дрянь, особенно в присутствии друг друга. Леонов не намерен их мирить, потому что в общем-то от него зависит, как быстро они вернутся домой.        — Недалеко от нас какой-то источник воды, — говорит Макс на третий день, когда постоянный голод, чуть притупленный ложкой консервов, уже не так остро ощущается. — Единственный в округе, я только не понял, река, что ли.        — Там гидроэлектростанция, — кивает Вахтанг, не снимая наушников и не показывая, что это отличная идея. В смысле, для убийцы, прятаться можно сколько угодно. Гнездилов где-то в дальней комнате. Несколько часов назад Леонову пришлось обрабатывать ему кровоточащие лунки на месте выбитых зубов — нервничают все, а у Макса это не всегда выражается социально приемлемыми способами. На четвёртый день Вахтанг отрывается от ноутбука уже заполночь, отмечая время: двадцать часов непрерывного анализа данных с крошечными перерывами. Футболку на нём можно выжимать, она прилипла к потной коже и не отлепляется. На самом деле в такую жару настоящую проблему представляют запахи, особенно воодушевляет разлагающаяся через дорогу от их конспиративного жилья кошка. У них хотя бы есть душ, этим не может похвастаться процентов девяносто жителей этой области. А ещё у них кислотные дожди, кислородные маски на каждом углу, иногда — кровавая рвота, если вода плохо очищена и прочие прелести жизни в таком районе, начинающиеся на букву «к».

***

      Вахтанг не понимает, как вообще может пропустить такой удар, но когда неудавшийся бодибилдер и по совместительству серийный убийца, ради которого их и сорвали с родных гнёзд, впечатывает его головой в глухую заводскую стену, он мгновенно отключается.       Кажется, что прошло всего одно мгновение, его словно включают в розетку, и перед глазами появляется реальный мир. В котором Игорем разнесли плексигласовую перегородку, и он лежит в куче осколков, а над Максом стоит этот огромный парень с тупоносой кувалдой, явно намереваясь размозжить Максимову голову. Вахтанг в долю секунды видит свой пистолет закатившимся под палеты с бетонными блоками, а буквально под носом — уродливую пародию на нормальное оружие со странно изогнутой ручкой. Перед глазами всё плывёт, когда Вахтанг подтягивается на руках, усилием воли удерживая себя в вертикальном положении. Он не знает, сколько патронов осталось, но, нажимая на спусковой крючок, надеется, что хотя бы один. Этот пистолет тяжелее и массивнее, так что отдача, бьющая в плечо, сообщает, что да, патроны наличествуют, а один из них попадает убийце прямо в затылок. Крупнокалиберная пуля проходит насквозь, и Макса забрызгивает разлетающимися мозгами. Кувалда, по счастью, падает куда-то вбок. Это в принципе последнее, что видит Вахтанг: выплеска адреналина, позволившего выстрелить, надолго не хватает, и силы оставляют его. Леонов, в отчаянной попытке удержаться на ногах, цепляется за катушку с лебёдкой, но его пальцы как будто слабые и безвольные, и Вахтанг оседает на бетонный пол, чувствуя его сначала бедром, потом плечом, и наконец ударяется виском. От этого под черепом вспыхивает острая боль, у него из обеих ноздрей идёт кровь, затекая в рот.        — Игорь, помоги! — кричит Макс и рычит, когда Гнездилов бросается к нему. — Да не мне, идиот! Вахтангу кажется, что его голова разлетается на тысячу черепков, когда Максимов сдвигает стеллаж, который на него уронили, со своей ноги. Игорь, судя по звуку, в ступоре топчется рядом. Под кожей и костями, в недрах черепа нарастает жжение, из-за которого хочется раскрыть черепную коробку и почесать зудящий мозг. Что-то внутри него пытается избежать деформирования, отмирания и смерти организма. Вахтанг отчаянно моргает, наблюдая правым глазом, как Макс растирает придавленную ногу. Наверное, Леонов отключается, потому что он моргает в следующий раз и чувствует, как кто-то касается его лба.        — Ничего, будет шишка, — твёрдо говорит Макс, и Вахтанг полагается на эту уверенность в его голосе. Крепкая рука подкладывает пустой рюкзак под шею Леонова.        — Сейчас повязку наложим и будем убираться отсюда, — обещает Макс. Вахтанг в принципе понимает, что у него не простое сотрясение, даже несмотря на спасительную регенерацию: на его голову уходит все их запасы обеззараживающей смеси в маленьких бутылочках — а их мало, по одной на каждого, и несколько бинтов. А ещё Вахтанг не может открыть левый глаз, и ободранное лицо начинает саднить.        — Сука, Максимов, — Игорь прижимает скомканную салфетку к своему носу. — Леонидов нас убьёт теперь. А потом Громов.       — Ага, убьют и закопают, — соглашается Макс. — За разбазаривание такого ценного имущества. Идти можешь? — спрашивает он, повернувшись к Леонову. Вахтанг не может сказать «да», но оставаться здесь небезопасно, поэтому он упирается руками в пол, пытаясь встать. И едва он успевает сесть на подставленный ящик, его выворачивает кровавыми сгустками прямо на бронежилет Максимова. Перед глазами Вахтанга словно начинает опускаться занавес, его ноги ватные, а колени начинают подгибаться.        — Япона ж мать, — бормочет Макс, и Леонов чувствует, как его подхватывают у самой земли. Он не потерял сознание, но перед собой ничего не видит, все звуки доносятся как через мокрую вату. Кто-то устраивает его ноги лежать немного выше головы. Это помогает: зрение медленно начинает проясняться, и Вахтанг видит над собой Макса, а позади него — бледного Гнездилова, который шевелит губами, как будто пытается что-то сказать. До Леонова не сразу доходит, что Игорь прижимает к уху телефон.        — Что ты там мямлишь! — Макс моментально вызверивается и выхватывает у Гнездилова трубку. — Запрашиваю эвакуацию, как поняли? Миссия завершена, у нас раненый. Голос посредника невнятно доносится через многочисленные помехи, Макс ругается, а Игорь заламывает руки.        — Принято, — громко отвечает Макс прямо над ухом у Вахтанга. Звук резкий и неприятный, потому что Максимов продолжает чертыхаться сквозь стиснутые зубы. До квартиры они добираются с тем же парнем, который и привёз их на склад: возле подъезда Макс отдаёт ему деньги, и машина исчезает в клубах пыли.       Идти он не может. Никак. Совсем. Гнездилов находится в шаге от истерики, потому что они должны быть в точке эвакуации через несколько часов, а Вахтанг и пошевелиться толком не способен. Максимов куда более собран: он собирает все вещи, потому что психующий Гнездилов — бесполезный Гнездилов.        — Всё, доигрался, — вздыхает Макс, когда Игорь как заевшая пластинка начинает повторять «мы всё умрём». И Максимов даёт ему пощёчину. Гнездилов громко клацает зубами, и в комнате воцаряется тишина. Ровно в тот момент, когда Вахтанг несвязно просит оставить его здесь. Его слова оглушительно прорезают воздух, и вроде бы резонируют. Или у Вахтанга просто звенит в ушах.        — Оставить, да? — Макс выглядит так, как будто хочет пнуть его ногой. — Откосить решил, сука? Что, пожил, больше не хочешь?        — Максимов, ты чего? — тихо-тихо спрашивает Игорь из угла, баюкая ушибленную челюсть.        — Закрой рот! — рявкает Макс. — А ты, — он снова поворачивается к Вахтангу. — Даже не вздумай, понял? На себя плевать — о Леонидове подумай, не переживёт ведь. Последние слова он произносит чуть мягче.        — Ты понесёшь вот это, — Макс указывает на рюкзаки. — А я понесу его. Гнездилов собирается спорить, даже открывает рот, но система оповещения в его телефоне издаёт оглушительный писк, напоминающий, что время у них весьма и весьма ограничено. Макс подхватывает Вахтанга под колени, а второй рукой — под плечи и медленно выпрямляется. Всё же недостаточно медленно: голова Вахтанга откидывается назад, его прошивает дикой болью, и он прикусывает губу, чтобы не застонать, но его понимают без слов: Макс поворачивает его голову набок, устраивая удобнее. Теперь Леонов утыкается носом в следы собственной невысохшей крови. Гнездилов тяжело ступает метрах в трех позади. Вахтанг даже жалеет его: в одном из рюкзаков его ноутбук и аппаратура к нему, весит всё это добро более чем прилично, а Игорь тащит всё это и — удивительно! — не жалуется. Макс всхрапывает от натуги, как загнанная лошадь, но упрямо идёт. Несмотря на жару он в какой-то куртке. В бронежилетах здесь ходят многие, но кровавые пятна выдали бы их с головой, поэтому Максимов мужественно потеет. Им просто нужно выйти с территории склада и найти оставленную машину — одну из. Обратная дорога обещает быть долгой. Они идут огородами, стараясь не выходить на асфальтированную дорогу до выезда со склада, чтобы не попасть под прицел камеры какого-нибудь дрона. Макс прикрывает Вахтангу голову полой куртки. Прошло около двух часов с того момента, как мозги убийцы украсили собой горизонтальные и вертикальные поверхности склада. Их первая машина благополучно оставлена.        — Я нашёл транспорт, — говорит Гнездилов, понизив голос. — Тягач, так что вам придётся ехать в кузове. Проблем быть не должно.        — Уже есть, — шипит Макс. — Камеры повсюду. Это здание бывшего автовокзала, который давно уже нормально не функционирует: здесь теперь базируется военная техника, и охраняется она соответствующе, но у их живописной компании есть подписанные Георгиевским охранные бумаги, чтобы их не пристрелили у первого же КПП. У второго — возможно… Даже их начальник не всесилен на этих землях. До Игоря не сразу доходит, он непонятливо переводит взгляд сначала на Макса, а потом на Вахтанга, уронившего голову на плечо Максимову.        — Твою мать, — стонет он. — Нам кранты.        — Тише ты, — одёргивает его Макс. — Оборачиваться начнут. Нормально всё будет, если пройдём.        — Ты не можешь… — начинает Гнездилов.        — Вот же гнездо тупое, — Макс закатывает глаза. — Нет, Игорь, на руках я его точно не пронесу. Макс надевает Леонову свою арафатку, заматывая до глаз, чтобы Вахтанг не выделялся своим избитым видом, а себе на лысину натягивает бейсболку с символикой NASA. Гнездилов только пожимает плечами, когда у него интересуются, откуда она. Впрочем, при входе в здание женщина в тёмном платье успокаивает плачущего парнишку: на нём футболка с ракетой, на корпусе которой надпись под стать бейсболке. Макс смотрит на Игоря так, как будто хочет дыру в нём прожечь.        — Совсем охренел у детей воровать? — рычит он.        — Сам ты охренел, — обижается Гнездилов. — И вообще, в следующий раз ты будешь думать, как свою морду бандитскую прятать.        — Не хочу вас прерывать, — бормочет Вахтанг. — Но у нас мало времени. Они оба смотрят на его, как будто только сейчас вспомнили о его существовании        — Давай, шаг. И ещё шаг. И ещё шажочек. Он разговаривает с ним как с младенцем, который только учиться ходить. Чувствует себя Вахтанг точно так же. Или как будто пытается пройти проверку на трезвость. Судя по мученическому виду Гнездилова, поддерживающего его под локоть с другой стороны, — неудачно.        — А с ним что? — интересуется парень в пыльном камуфляже, и дуло его автомата упирается Вахтангу в челюсть.        — Контузило, не видишь что ли? — выдаёт Гнездилов, не позволив Максу и рта раскрыть. — Один дегенерат на учениях гранату нам в окоп кинул, чуть не разорвало всех. Понаберут дебилов страну защищать! Парня эта речь, похоже, успокаивает: он убирает палец со спускового крючка и пропускает их в ангар.        — Гениально, Игорь, — без тени сарказма шепчет Макс.        — А то! — самодовольно кивает Гнездилов. — Сейчас свалим. «Сейчас свалить» не получается.        — Мне за эту машину голову снимут, если узнают, — возбуждённо доказывает парень, судя по нашивкам — какой-то диспетчер.        — А если мы не вернемся, голову тебе снимет полковник Громов, знаешь такого? — вкрадчиво говорит Макс. Диспетчер изменяется в лице.        — Игорь, идите, — бросает Макс, отпуская Леонова со своей стороны. Гнездилов особой физической подготовкой никогда не отличался: он хекает и приседает, когда на него приходится весь вес Вахтанга.        — Здоров же ты, — хрипит он и забрасывает руку Леонова себе на шею. Хорошо, что их сегодняшняя машина — не Камаз, а небольшой грузовик «Выстрел», рассчитанный и на санитарные нужды, поэтому у него имеется откидной пандус. Впрочем, он тоже кажется непреодолимым препятствием для Вахтанга, но Игорь проявляет чудеса ловкости и терпения, помогая ему забраться в кузов, и сразу же опускает брезент, скрывающий их от посторонних глаз, пока Макс снаружи торгуется. Вот так ему действительно очень давно не прилетало. Дорога неровная, машину то и дело подбрасывает на выбоинах и ямах, которые после себя оставила военная техника, хотя Игорь старается рулить как можно аккуратней. Он за рулём, потому что проходил курсы вождения по пересеченной — и периодически простреливаемой — местности, а Макс все занятия пробухал, и за рулём такого танка никогда не сидел. Вахтанг тоже закончил эти курсы, и в теории мог бы повести, но сейчас его главная задача — не отключиться. Макс сидит прямо возле длинного ряда сидений и одной рукой удерживает его, не позволяя скатиться на пол, потому что ремни у этой конструкции были предусмотрены лет дцать назад. Леонова тошнит ещё раз или два, и это алая слюна с примесью желудочного сока, потому что с едой были проблемы — точнее, её почти не было. Макс помогает ему после каждого приступа и — что самое удивительное — ни разу не раздражается, когда Вахтанг цепляется за него, сплёвывая на грязный пол. Рубашка на спине прилипла от холодного пота, на лбу Вахтанга выступает испарина и это не к добру. У него падает давление.       Их встречают на границе: машина сопровождения во главе с заместителем Громова, в руках которого все необходимые документы. Их пропускают рекордно быстро: пограничники выглядят шокированными и проставляют все штампы практически не глядя. А вот у больницы их никто не ждёт, и Вахтанга провозят через приёмный покой через раздвижные двери, тормозя каталку между стонущим окровавленным бомжом с пробитым глазным яблоком и суетящимися вокруг него медиками и рослой женщиной с обмотанной окровавленной тряпкой ногой. Его оставляют в этом огромном зале с низкими потолками, а его стены начинают смыкаться.        — Ты как? — низкий голос выдирает его из мутного забвения и недр внезапно охватившей паники. Максу сюда нельзя, Вахтанг это точно знает, но когда Максимова беспокоили правила? Его уже умыли и перевязали, для чего с лица соскребли всю недельную щетину, чтобы обработать рану на подбородке. Максимов выглядит так, словно сбросил разом несколько лет. Вахтанг сдавленно мычит, и Макс наклоняется к нему так близко, что в его глазах можно различить зеленоватые прожилки.        — в-в-р-ол-л-лё-т-т, — с трудом говорит Вахтанг, глотая слоги, от чего из уголка его рта сбегает кровь, но Макс понимает и осторожно давит ему на плечо, останавливая вращение, заставляя почувствовать. простынь накрытая клеёнкой продавленный матрас кафельная плитка под колёсиками кровати панельные плиты и перегородки трубы ведущие в подвал сырость и запах гнили мёртвая двухголовая мутировавшая крыса возле ловушки бетонные основания фундамента глубже под землю её мантия внешнее ядро внутреннее ядро разряды электричества магнитное поле железо и никель шесть тысяч градусов по Цельсию Вахтанг чувствует всё это от одного прикосновения это всё равно что увидеть второе Солнце       Вертолёт улетает.       Вахтанг, сначала промахнувшись и едва не выдрав из вены поставленный катетер, рваным движением не позволяет Максимову убрать руку. Он так сильно сжимает чужое запястье, неожиданно сильно даже для самого себя, и Макс подаётся вперёд. На нём чистая футболка с эмблемой полиции, из складских запасов, в вырезе видны края повязки. От его тёплой кожи пахнет мылом и сухой кровью.        — Я Лёше позвонил, он здесь будет, как только сможет, — успокаивающе говорит Макс. В провалах его зрачков Вахтанг видит отблески плавящихся тектонических плит и грядущего Апокалипсиса. Максимов всё ещё позволяет держать себя за руку и не отстраняется, пока не возвращается медсестра. Кто-то светит ему в глаза фонариком, и от этого тонкого жгучего лучика хочется закрыться рукой, но ему не позволяют. Руки в резиново-зелёных перчатках разрезают на нём грязную одежду, местами присохшую к телу. Его живота касаются всего на мгновение, но Вахтанг срывается на стон. Врач хмурится и уже «предметно» нажимает сначала слева — больно, но не то; а затем справа — ужасное ощущение каменеющих мышц и взрыва маленькой гранаты глубоко внутри. Кажется, его печень слишком долго пыталась срастить себя самостоятельно.        — Операционную, срочно, — командует врач в наладонный коммуникатор. — Печеночное кровотечение. Последние слова Вахтанг едва слышит, потому что снова отключается, даже не успев вспомнить, когда это его ударили в живот.        — Резистентность девяносто восемь, — говорит медсестра, стоящая справа от хируга. Так они уже в операционной — Леонов ничего толком не помнит.        — Сильный, значит, — отзывается ассистент. — В сознании?        — Сейчас заснёт, — смеётся некто, и к неподвижному телу Леонова подтягиваются какие-то трубки.        — Считай от десяти и назад, — приказывает бесплотный голос. Вахтанг не может говорить, только беззвучно шевелит губами. Как только он выдыхает «ноль», веки опускаются сами собой.       Он в послеоперационной палате, и его теперешнее достижение в том, что он дышит сам, аппарат с него сняли. Благодаря своей устойчивости звено «реанимация» он благополучно пропустил, прийдя в себя за час или чуть быстрее. Организм воспринимает наркоз как яд, который необходимо как можно быстрее вывести. Вахтанга начинает трясти, когда он понимает, что наркотики, положенные прооперированному ему, тоже начинают удаляться из крови. Вены жжёт, а температура резко стремится вверх. Вахтангу плохо, и он мечется в кровати, пока кто-то не фиксирует его поперёк туловища и за руки. В капельницу, наверное, тоже что-то добавляют, потому что его измученное и избитое тело постепенно расслабляется, а синяки перестают причинять столько боли. На живот поверх повязки ложится пузырь со льдом. Что бы с ним не делали, какую бы смесь ни лили, сейчас Леонов согласен на что угодно. Ночь кажется бесконечной: Вахтанг выплывает из одного кошмара, чтобы попасть в другой, в котором над Лёшей, а не Максом, стоит убийца, но Вахтанг в этой реальности не успевает выстрелить, а только смотрит, как лицо Леонидова под ударами превращается в месиво. Кажется, над ним склоняется медсестра один раз, два, десять. Потом она исчезает, у изголовья появляется Лёша в слишком большом для него халате. Вахтанг слышит умоляющее «пожалуйста», сказанное голосом Леонидова.        — Привет, — шепчет Леонидов, едва Вахтанг открывает глаза. Сейчас со зрением всё нормально, и он видит Лёшину щетину, круги под глазами и мятую рубашку.        — Давно ты здесь? — Вахтанг слышит, что его голос звучит довольно жалко.        — Часов десять, — Леонидов смотрит на часы. — Я приехал ночью.        — А я… — Вахтанг едва может говорить, но Лёша его понимает:        — Тебя вечером привезли. Вчера, — уточняет он. — Ты всех напугал.        — Главное, что ты выкарабкался, — у Лёши в глазах стоят слёзы, а это куда хуже боли и страха. Он гладит Вахтанга по щеке, и Леонов тянется за этим прикосновением, насколько позволяет ноющая шея. Измученный Леонидов только-только задрёмывает, когда в палату заходит медсестра. Вахтанг умоляюще смотрит на неё, складывая ладони в молитвенном жесте поверх Лёшиной головы, и эта строгая женщина с суровым выражением на лице только раздражённо поджимает губы, но ничего не говорит. Она снимает показания приборов, вписывая их в температурный лист, меняет капельницу и выходит. Кажется, даже придерживает дверь, чтобы не хлопнула. Лёша обнимает его поперёк туловища, как будто боится отпустить. Его рука неприятно давит Вахтангу на живот, и он слегка смещается, прижимаясь к поднятому борту кровати. Леонидов дёргается от этого, но не просыпается. Действие этих супер-наркотиков заканчивается, и больше Вахтангу нельзя, или ушибленная и кровоточившая печень не выдержит. То есть ему, конечно, что-то колят, но этого чертовски мало. Пузыри со льдом поверх повязок на голове и животе немного успокаивают боль, но Вахтанг слабый и вялый, мучающийся от тошноты и головокружения. Через сколько-то невыносимых часов Лёша с ложки кормит его жидкой питательной смесью, которая вкусом и цветом напоминает слюни и отвратительно глотается. Вахтанг пытается отбиваться, но врач, пришедший его осмотреть, обещает залить всё это в него через зонд, и Леонов сдаётся.       Вахтанга выписывают только после долгих обещаний вести себя благоразумно и не возвращаться к активной службе ещё несколько недель. Собственно, уровень его восстановительных способностей тоже играет не последнюю роль. Леонидов недовольно морщится, он-то прекрасно понимает, что на Леонова врачебные запреты слабо действуют. В любом случае его резистентность заставляет всех верить, что он практически суперчеловек (даже если это и не так).       У больницы их встречает Максимов, хорошо, что без цветов и шариков. Он молча подставляет Вахтангу плечо, помогая спуститься по ступенькам, Вахтанг машинально смотрит на его руку: на запястье Макса чётко видны пять тёмных пятен. Леонидов открывает перед ним дверь Доджа и помогает забраться на сиденье. Вахтанг ловит отрывочные воспоминания, как когда-то — сейчас ему кажется, что это было в прошлой жизни — он вёз Макса. Осколки чашки до сих пор чувствуются в пальцах. Он отсыпается сутки или двое, за окном меняется только солнечный свет на блеклую луну, а в вене — капельницы. Леонидов вроде бы старается заталкивать в него все эти белковые коктейли и прочую чепуху, но на ура заходит только детское питание. Да, ага, самое время, в сорок лет переходить на все эти кашки и пюре. Примерно на шестые сутки дома Вахтанг понимает, что не знает, как сейчас выглядит: в госпитале был специальный банный модуль, осуществляющий все водные процедуры, а вот зеркала не было. В ванной комнате он, скрипя зубами, стягивает с себя мягкую футболку с длинными рукавами. Леонов похож на палитру художника-шизофреника: его тело усыпано лилово-чёрными синяками от ключиц до паха, справа под рёбрами такой чёткий след от ботинка, что можно даже различить рисунок протектора. Чуть выше и ниже остались шрамы после операции. Все восстановительные процессы или замедлены до «обычных» или едва-едва работают. Это так больно, что Леонов едва может доползти до туалета, не держась ни за что. Леонидов помогает ему, если он, конечно, есть дома. Лёша хотел взять отпуск, но Вахтанг отказался наотрез: ещё не хватало, чтобы ему сопли вытирали. Леонов общается с одним из врачей, положенных ему после всех экспедиций. Седовласый дядька с тремя учеными степенями в ответ на слабые жалобы Леонова только машет рукой и говорит, что регенерация практически не изучена. Конечно, эта боль — не самое страшное, но здорово мешает. Какие-то механизмы внутри него всё же работают, и гематомы заживают быстрее. Бредово, конечно, Вахтанг может порезать ножом палец, и ранка затянется за секунду, а может и вот так — что-то заживает, что-то нет. Он только-только начинает расхаживаться: хотя бы до ближайшего магазина, и то с тростью, потому что внезапно напоминает о себе когда-то сломанная нога. Его подлавливают около моста, прямо у дома, когда до подъезда остаётся пройти метров двести, может быть, немного больше. Его долго бьют, пользуясь тем, что он не может дать сдачи. Бетон под мостом очень скоро оказывается залит кровью, как недавно — пол на складе в далёком городе. И в него стреляют. Парни явно непрофессионалы, что ему этот выстрел в сердце? И тот, кто их нанял, явно не имел больше, чем третий уровень допуска с документам. И ничего не происходит, в смысле, ничего такого, чего не было раньше — Вахтанг никогда не рассказывает всего, даже Лёше. Даже себе самому. Леонов вползает в дом, впервые отмечая плюсы безбарьерной среды: не надо перетаскивать себя через порог. За ним тянется долгий кровавый след. Робот-уборщик тычется ему в бедро, побуждая двигаться. Вахтанг кулаком бьёт по кнопке лифта, пачкая её свежей кровью. Он лежит головой под банкеткой в коридоре, сложив руки на груди, как покойник. Регенерация стыдливыми волнами залечивает внутри него отбитые почки и прочие детали. Когда жар под кожей утихает, Леонову кажется, что он даже может встать, и не для того, чтобы вызвать «Скорую». Он практически раскаивается в этом, упав в прихожей — вроде бы заживленная нога подламывается, едва Вахтанг опирается на неё. Под хруст своих костей он прячется от самого себя. Над раковиной в шкафчике батарея лекарств, но его организм сжигает обычные обезболивающие, едва они поступают в кровь. Его тело может восстановить без всяких лекарств около двухсот костей, если всё они будут сломаны — это угроза жизни. Сейчас процесс восстановления нужно запустить заново, иначе он умрёт — с заросшим пулевым отверстием там, где было прострелено его сердце. Морозильная камера без полок, доверху заполненная хрустящими мешками со льдом. Перетащить их и высыпать стоит Леонову невероятных, если не невыносимых усилий. Он надрывает каждый мешок по пунктирной линии, заполняя их содержимым маленькую ванну. Когда последние кубики льда падают из мешка, Вахтанг стягивает свитер и футболку, и, как есть, полураздетый, опускается на ледяные кубики под собственный болезненный скулёж. Он хочет ударить самого себя, чтобы его тело прекратило издавать этот жалобный звук и тратило, наконец, силы на заживление, а не нытьё. Первое соприкосновение со льдом обжигает, но он слишком быстро адаптируется — это совсем не безопасно, но температурные рецепторы мгновенно блокируются, так и не успев подать мозгу следующий сигнал тревоги. Вахтанг засыпает в ванной, обложенный ледяными кубиками, устроив голову на сложенном полотенце и даже не вздрагивая от холода. Циферблат часов Вахтанга — он додумался снять их и положить на край ванной — пускает солнечного зайчика, отражённого от лампы на стене, — и будит его, вгрызаясь в веки и глубоко в мозг. Леонов не сразу понимает, где находится, сознание неохотно возвращается к нему, память урывками выдаёт воспоминания, пока он наконец не опускает глаза, чтобы увидеть пакеты со льдом. Вахтанг ничего не чувствует, когда рывками вылезает из ванной, оседая на полу. Боли тоже нет, что хорошо. Кончики его пальцев почти чёрные, суставы здорово опухли, но почему-то до сих пор сгибаются. В глубине аптечки он находит градусник. Вахтанг не уверен в его работоспособности, ни он, ни Леонидов не болели уже достаточно давно, но попытка не пытка. Леонов нажимает кнопку включения и прижимает термометр ко лбу, точнее, его непострадавшей части. Градусник издаёт отвратительный низкий писк, словно собираясь умирать. Вахтанг смотрит на крошечный дисплей, стучит по нему, но показания не меняются. Температура его тела двенадцать градусов по Цельсию. Как будто он сутки пролежал в сугробе на сорокаградусном морозе. Он задирает на себе футболку, осматривая синевато-багровую кожу. Рёбра вроде бы на месте, по крайней мере под кожей не сдвигаются осколки. Больше нет. Вахтанг касается своего живота, участка разлитой боли очередного внутреннего кровотечения. Ничего. Он даже не успел впасть в шок, а его сердцебиение замедлилось настолько, что свой пульс Леонов чувствует, только с силой надавив на шею. Вахтанг осторожно отклеивает широкий пластырь, удерживающий повязку на голове: до линии волос он обморожен, но на лбу больше нет ни шишки, ни заживающей гематомы там, где ему сначала проломил череп маньяк, а потом — те, под мостом. Он медленно оттаивает, завернувшись в термоодеяло из сумки-укладки. Кажется, с него стекают килограммы невидимого намёрзшего снега: это точно не пот. Талая, свежая вода, пахнущая горами. Серебристая плёнка одеяла едва успевает его согревать, он теряет литры той воды, которая впиталась, чтобы потом вывести продукты распада — да, товарищи медики, расскажите, что такого не бывает. Вместе с первым ощущением тепла приходят голод и жажда: он потерял килограмм семь вместе с водой, и теперь выглядит как труп, бледный, с синюшной — цианотичной — кожей и чёрными кругами под глазами. Несколько часов назад его можно было бы назвать упитанным, а сейчас провалившиеся щёки и остро проступившие скулы пугают. Температура повышается очень медленно — для Вахтанга, разумеется, медленно, — меньше, чем на градус, за полчаса. В любом случае, чуть быстрее не выдержало бы сердце, поэтому Леонов позволяет восстановлению идти своим чередом. Когда термометр наконец-то показывает заветные тридцать шесть и четыре градуса, Вахтанг уже очень хочет если не есть, то хотя бы пить. Сухая одежда ощущается странно на обновлённой коже — на ней ни следа гипотермии, все пальцы на месте, только под рёбрами справа остались чёрные пятна. Вахтанг через силу пьёт созданный как раз для таких, как он, раствор, в котором непонятно что намешано, но должно способствовать регенерации: определённо физраствор, как основная составляющая; много глюкозы, придающей экстравагантный жёлтый цвет всему напитку; что-то для вывода продуктов распада и пара литров конкретно лекарств, чьи названия имеют гриф «Совершенно секретно». Леонидов звонил ему пару раз, но он не настырный, а Вахтанг не может ответить.

***

       — А ещё моя рубашка мятая, хотя я её гладил, и она вся в шерсти, хотя я вычистил её перед работой, — констатирует Вахтанг, разглядывая свои вещи. Чехол совершенно точно прогрызен острыми зубами и разорван, но костюм нетронут, если не считать шерсти. Их ждёт визит к настолько богатому, насколько и ушлому человеку на один великосветский приём, куда не пропустят без смокинга. Костюм получается отчистить взятым у лаборанток липким роликом, но проблемы всё равно возникают: несмотря на пригласительные весь город, похоже, в курсе репутации Максимова. А вот Леонова пропускают без проблем. Он ждёт в вестибюле, но Макс не сбавляет обороты, а охранники начинают раздражаться. Можно, конечно, подождать, пока Макс не разберётся с ними, но Вахтанг хочет разобраться со всем этим побыстрее, поэтому впечатывает под дых ближайшему охраннику и бьёт коленом в лицо, когда тот сгибается от боли. Секъюрити у господина олигарха ни к чёрту, но их много, и кто-то нажимает тревожную кнопку — новые парни, похожие на старинные шкафы, прибегают, едва их товарищи касаются дорогой плитки на полу: Леонов успевает слегка запыхаться, да и Макс тяжело дышит. Последнего нападающего к ним не подпускает Пёс: он планомерно превращает одежду своей жертвы в лапшу. Судя по воплям, ноги — тоже. У Макса пиджак на спине разошёлся по шву, а остроносые щёгольские туфли он сбросил ещё перед началом заварушки.        — Ну что, гражданин Бражин, общаться будем? — философски спрашивает Макс. Он берёт высокий коктейльный стакан из рук оцепеневшего олигарха и делает глоток.

***

Они с Леной сидят в лаборатории и в четыре глаза изучают все отпечатки.        — Никогда столько голых девушек не видел? — смеётся Лена, видя, как вздыхает Вахтанг, когда они обнаруживают восемнадцатый новый «палец». В базе данных он уже есть, принадлежит последней девушке из борделя.        — У меня есть Лёша, — улыбается Вахтанг. В конце-концов Лена каким-то чудом выявляет следы крови, которые тут же отправляет нужному эксперту. То есть, они находят и другие биологические жидкости — обывателя они заставили бы сморщиться от омерзения. В любом случае перчатки снимать не хочется даже после окончания экспертизы.       Через два дня Леонидова подстреливают во время подставной сделки с крупным наркоторговцем. Группа захвата сработала как надо, но последний живой бандит стреляет практически в упор, и Лёша получает пулю в бок. По счастью, она не задевает ничего жизненно важного, но крови Леонидов теряет много. Вахтанг дремлет, скорчившись на жёстком стуле, спрятав мокрое от пота лицо — в коридоре душно, поток воздуха из кондиционера такой слабый, что почти не ощущается. В палату Леонова пускают, когда Леонидова привозят из реанимации.        — Тебе было страшно? — хриплым шёпотом спрашивает Лёша. Он немного не в себе из-за наркоза: Леонов отпаивает его из графина, следуя указаниям врача.        — Очень, — бормочет Вахтанг, думая, что его не слышно. — Хотя я знал, что всё хорошо.        — Надо, Лёша, — говорит он, когда подносит очередной стакан и видит, что Леонидов готов спорить.        — Мне тоже… Было, — продолжает Лёша, сделав несколько глотков. У него зрачки чуть шире, чем стоило бы, и мысли, наверное, путаются, но он упрямо рассказывает. Вахтанг не сразу соображает, что Лёша вспоминает то злосчастное расследование и треклятый склад. — А я ведь ничего не знал. Мне Макс тогда позвонил, попросил приехать. Я сорвался сразу же и даже не знал, к чему готовиться. Приехал, думал, ты в палате, а меня заворачивают на входе, и говорят — оперируют. Он выключается там же, где и сидел, с пустым стаканом в руках, упираясь виском в поручень кровати. Вахтанг умывается в крошечной раковине в конце коридора. Сбоку на голове поверх старого шрама от пули у него остался след от поручня, а сам он, небритый и уставший, возвращается в палату. Он говорит им, что вряд ли они смогут его чем-то удивить, и остаётся в палате. Не то чтобы мочевой катетер или перевязка могли бы его шокировать. Медсестра интересуется его должностью, и Вахтанг показывает ей карту-пропуск. Девушка не выглядит ни капли удивлённой: она оглядывается на свою коллегу, занятую капельницами, и снимает с шеи свою ленточку с бейджем. На обратной стороне потайное отделение, открывающееся на отпечаток пальца. Устойчивость девяносто семь, уровень допуска такой же, как и у Леонова. Медсестра прижимает палец к губам. Леонидову меняют обезболивающее, и Вахтанг с радостью отмечает, как у Лёши проясняются глаза. Его давление в норме — теперь в норме, всю ночь он отчаянно скатывался в артериальную гипотензию по совсем непонятным причинам. Леонова насильно выгоняют в кафетерий силами двух медсестёр, и уже там, в толпе врачей и пациентов, Вахтанг чувствует злость и тупое раздражение: регенерацией нельзя поделиться, нельзя передать по наследству, увеличить или уменьшить. В отличие от него самого, Лёша всегда будет в опасности, и с этим ничего не поделать.

***

      В супермаркете, куда они с Леонидовым заезжают после работы, Вахтанг внезапно теряется, совсем как рёбенок. Только что они с Лёшей шли вдоль длинного холодильника с йогуртами, обсуждая… Что бы они не обсуждали, сейчас это уже неважно. Леонов совершенно дезориентирован. Громкая музыка едва ли помогает сосредоточиться, а узкие проходы между полок с продуктами навевают тревогу. Покупатели задевают его корзинками и тележками, мужчина с маленьким ребёнком на руках чувствительно толкает его в спину, бормоча что-то. Впору идти к информационной стойке и просить дать объявление по громкой связи — потерялся мальчик Вахтанг, ждёт папу возле охранника. Девушка в форменной жилетке магазина оценивающе смотрит на него всего пару секунд, явно отмечает шрам на лбу и за руку ведёт его к небольшой кабинке в центре зала — здесь на мониторы выводят все изображения с камер. Лёша обнимает его так, как будто Вахтанг вернулся с войны, а не с другого отдела в супермаркете. Он благодарит девушку-консультанта, а она только кивает и вкладывает Леонидову в руку какую-то визитку. Лёша пробегает глазами по тексту и бережно кладёт её в карман. Больше он ни на что не отвлекается, и старается лавировать между людьми так, чтобы Вахтанг всегда оставался в его поле зрения. Леонова медленно отпускает: у самой кассы он в последний момент ловит за курточку разыгравшегося малыша. Это предел его реакции: ребёнок даже не успевает понять, что едва не упал. Вахтанг не представляет, что за визитку спрятал Леонидов, но он совершенно точно знает кое-что другое: он наконец-то в порядке. Кажется, все девяносто восемь процентов его способностей — а ведь это не только устойчивость к кислотам и ядам, — выкручены на максимум. Собственно, от этого одни сплошные плюсы: в этот вечер он более чем остро чувствует все прикосновения. Они ложатся совсем поздно, и виноват в этом Леонидов, впрочем, как всегда. Заводится он с полпинка, а Вахтангу никогда не хватало духа не поддаваться на явные провокации. В его крови всё ещё зашкаливает адреналин — видимо, организм намеренно не позволяет сбалансировать его, как будто Вахтанг любитель острых ощущений, честное слово, и Лёша чувствует это на себе, пока его втрахивают в кровать. Ощущений ему явно хватает — у Вахтанга синяки в форме его пальцев начинают появляться сразу после того, как он несколькими рваными толчками доводит Лёшу до края. Хотя именно Леонидов выпинывает их обоих в душ, чтобы утром не просыпаться практически склеенными. Это оказывается абсолютно бесполезным: Вахтанг берёт его во второй раз, едва они успевают вымыться. Лёша вроде бы не возражает, когда его трахают прямо на столе, он снова сильно возбуждён, но Леонов не даёт ему кончить сразу же, пережимая член у основания. Леонидов в отместку прикусывает его шею до яркого засоса и громко стонет с полным ртом кожи, когда Вахтанг полностью выходит из него, притираясь мокрой от спермы и смазки головкой к раскрытому входу. Лёша вдруг крупно вздрагивает, закатив глаза, его член дёргается под рукой Леонова, который только усмехается — терпелки Леонидову не хватало никогда. Вахтанг снова входит в него и увеличивает темп ровно настолько, чтобы второй за ночь Лёшин оргазм совпал с его собственным. Они не торопятся отстраняться друг от друга, хотя влажная кожа неприятно липнет к поверхности стола. Леонидов задумчиво водит пальцами по спине Вахтанга. Леонов чувствует, когда на его коже вычерчивают нечто: похоже на сердце, похоже, что ему снова признаются в любви. Этого вполне достаточно, чтобы оставить на Лёшином лице несколько самых нежных поцелуев, на которые он только способен.